Жанр: Драма
Свободное падение
... мальчиков - учитель, для
девочек - учительница. Нужен ли был присмотр еще и за взрослыми? Не могли они
разве где-то встретиться? И что в этом, спрашивается, было такого особенного? И
что удивительного, если Бенджи, надзиравшему за котельной, при очередном обходе
случилось застать их вместе, а они его даже не заметили? Это бы ладно, но перед
ним встала неразрешимая моральная дилемма. Что делать: пойти доложить директору
или смолчать? Ломая над этим вопросом голову, сторож лишился сна и ударился в
запой. В чем состоял его долг? Доложить или не доложить?
Раздуть дело можно было только одним способом. Ну конечно же, заголосили мы,
конечно, Бенджи не должен молчать. Любовь к добродетели взыграла в нас еще пуще,
чем в душе сторожа. Надо же, что творится! Всякое на свете бывает, но это уж
чересчур, долдонили мы, упиваясь собственной нравственностью и дрожа от
возбуждения. Подумать только, мисс Мэннинг! Томная, соблазнительная мисс
Мэннинг! А мистер Кэрью-то каков - раскрасневшийся, пышущий жаром!
Когда Бенджи наконец решился, пятеро из нас прокрались за ним. Мы затаились в
пустом коридоре и проследили, как он постучал в кабинет директора. Затем минут
десять околачивались у запертой двери, не смея приблизиться и подслушать. Вскоре
дверь распахнулась - и на пороге показался Бенджи. С кепкой в руке, он пятился
назад, продолжая на ходу возмущенно разглагольствовать. Директор вышел следом,
явно пытаясь его унять, однако Бенджи не поддавался на уговоры, кипел от
негодования и во всеуслышание твердил:
- Я что сказал, сэр, так меня не собьешь. И еще скажу хоть сто раз подряд: да
будь они женаты - хуже быть не могло!
Тут директор заметил нас. Думаю, ему было яснее ясного, что нас сюда привело и
что подогрело в нас жгучее любопытство. Не знаю, как остальные, но я ожидал - он
обрушится на нас. Однако он не сказал ни слова и только посмотрел печально,
словно что-то потерял. Неглупый он был человек, наш директор... Ему ли было не
знать, когда скандальная история без труда забывается, а когда нет, и что
происходит, если о ней знает слишком много народу.
Оставшиеся дни мистер Кэрью и мисс Мэннинг ходили в ореоле славы и были окружены
безмолвным преклонением. Выбыв из скучного разряда учил, они приобрели статус
настоящих взрослых - тех, кто грешит. Они сделались нашими кинозвездами. Мы
охотно уселись бы у ног мисс Мэннинг и завороженно ее слушали - пожелай она
только поведать нам некие жизненные тайны. Каждое ее слово мы безоговорочно
приняли бы на веру - вот еще одно достойное внимания противоречие... Когда мисс
Мэннинг давала свой последний урок, мы, затаив дыхание, выискивали в ней какойнибудь
знак или след пережитого ею опыта. Однако буйные темные волосы, вырез в
форме буквы "V", томная, медленная улыбка, ярко-пунцовый рот ничуть не
изменились. И обтянутые шелком колени были теми же самыми... Вот она погладила
колено, скользнула ниже и провела по напоминающей шелковистую змейку ноге с
оттянутым носком, задумчиво, с силой растирая ладонью голень: со стороны могло
показаться, будто ей ничего не стоит, если того захочет, без труда продеть всю
ногу в кольцо, как продергивают через него платок... Занятие, однако, подошло к
концу; мы встали и услышали от нее напоследок фразу, странную в устах той, кто
прощался с нами навсегда:
- Eh bien, mes amis, au revoir![24 - Ну что ж, друзья мои, до свидания! (фр.)]
Итак, оба они - и мисс Мэннинг, и мистер Кэрью - покинули нашу школу, и среди
лиц преподавательского состава водворилась прежняя серость и тусклость.
Случалось, дня два-три кряду жизнь делалась для мисс Прингл не под силу: в
изнеможении она откидывалась на спинку стула и, глухо вздыхая, перекатывала
голову из стороны в сторону. Я рискнул было всерьез принять на веру ее
отсутствующий вид, но она обдала меня яростью, будто струей пламени из паяльной
лампы. Ник обошелся со мной иначе - предал меня, в первый и единственный раз.
Однажды я набрался храбрости и срывающимся голосом задал ему вопрос о сексе. Не
столько о сексе, сколько о том, что за этим словом для меня скрывалось - мои
фантазии, мисс Мэннинг, Беатрис, желание быть девочкой, страх, не гублю ли я
себя...
Ник резко оборвал меня на полуслове. По лицу у него пошли пятна, но он взял себя
в руки и заговорил, сосредоточенно глядя на клокотавшую в колбе жидкость:
- Я верю только тому, что могу видеть, потрогать, измерить и взвесить. Но если
человека придумал дьявол - нельзя было подстроить нам более гнусной, более
подлой и отвратительной ловушки!
Вот так-то... "Да будь они женаты - хуже быть не могло!" Мне, правда, удалось
вызвать у приятелей бурю восторга, внеся в слова Бенджи поправку: дескать, ему
следовало бы сказать "лучше быть не могло!". Но отныне мне открылся смысл,
влагаемый в понятие "падший ангел". В моем слишком впечатлительном воображении
секс облачился в вызывающе роскошные, зловещие одеяния. Я угодил в ослепительно
сверкающую сеть и безнадежно застрял в ней - так нет пути назад, на свободу,
нарядным бабочкам, когда они при спаривании быстро-быстро бьются друг о дружку
гибкими тельцами, извергая розовую, с запахом мускуса, жидкость. Мускус,
пьянящий и стыдный, будь моим благом! Мускус, пади на Беатрис: ни о чем таком
она и не подозревает, не ведает ни о чем в безмятежном спокойствии, ей еще куда
как далеко до брачной ночи, если только вообще суждено замужество, - и супругом
ее буду не я, а другой... Мускус и должен стать моим благом: как же иначе, если
человек всего-навсего животное, - чем еще измерять достоинства самца? Верх берет
тот, кто заполучит себе в обладание побольше самок, у кого под началом целое
стадо. Вы внушаете нам, будто мы животные высшего порядка? Так не рассчитывайте
на ревностную привязанность к младшим, на инстинктивное чувство общности -
слышите, как горячо и воинственно перебирает копытами жеребец-производитель? А
что до сияния вокруг чела, посулов нескончаемо лучезарного райского утра - это
просто-напросто иллюзия, побочный эффект. Не обращайте внимания... Постарайтесь
выкинуть из головы.
Итак, я вступил в мир настоящих парней - в мир Меркуцио, Клавдио и Валентина, -
и за это падение мне пришлось подыскивать себе провинность, соразмерную с
наказанием. Чем грешным слыть, уж лучше грешным быть. Если те самые грехи мне
пока не очень-то по зубам, остается только взять да и приписать их себе. Вина
часто предшествует преступлению - и даже способна послужить для него толчком.
Мои притязания на порочность были вполне байроническими - Беатрис сюда никак не
вписывалась.
Подошло время выпуска. Беатрис предстояло отправиться в педагогический колледж
на юге Лондона - готовиться в учительницы. Я поступал в художественное училище.
Успех не был для меня осознанной целью. Долбя партийные лозунги, я вместе со
своими единомышленниками поддавался химере безграничной свободы -
противоположной свободе монаха-отшельника. На прощание каждый выслушал свою
порцию напутственных слов. Ник изрек фразу, до странности близкую по складу
церковной проповеди: "К какому бы начинанию ни приложил ты руку свою - не щади
сил своих до последнего".
Директор продержал меня дольше, но сказал едва ли не то же самое.
- Готов в путь-дорогу, Сэм?
- Да, сэр.
- Пришел за мудрым советом?
- Я уже со всеми попрощался, сэр.
- Совет - штука опасная; а вдруг ты его запомнишь?
- Как это, сэр?
- Присядь-ка лучше на минуточку да посиди спокойно. Вот так. Сигарету хочешь?
- Но я...
- Брось, брось: что я, пальцев твоих не вижу? Пепел можешь стряхивать вот сюда,
в корзину.
Нежданный, необъяснимый порыв:
- Хочу поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, сэр.
Директор отмахнулся от моих слов, держа в руке зажженную сигарету.
- Да, вот что я собирался тебе сказать... От Поганого проулка ты уйдешь далеко
вперед - очень далеко.
- Отец Штопачем немало помог мне, сэр.
- Отчасти и он.
Директор вдруг резко повернулся ко мне, не вставая с кресла:
- Сэм! Мне нужна твоя помощь. Мне... мне хочется понять, чего ты ищешь. Ну да-да,
о твоем членстве в партии я уже наслышан: эти дела, пожалуй, будут занимать тебя
годик-другой, не дольше. Но что касается тебя самого - ведь ты же художник,
прирожденный художник, один Бог ведает, с какой стати и почему. Такой
несомненной одаренности я еще ни в ком не встречал. Вот твои портреты... ты
считаешь их важными для себя?
- Наверно, сэр.
- Но послушай - что для тебя самое важное? Не спеши с ответом! Забудем пока о
партии. Тут все ясно и так, Сэмми, - поверь, я смотрю на вещи спокойно. Но речь
идет о тебе самом - чем-то в жизни ты ведь дорожишь?
- Не знаю.
- У тебя талант - и ты ни разу не задумался, насколько ты им дорожишь? Послушай,
Сэмми: нам больше незачем притворяться, так ведь? Твои редчайшие способности
делают тебя белой вороной. Ты так же непохож на остальных, как если бы тебя
угораздило явиться на свет шестипалым. Мы с тобой прекрасно это понимаем. Я
вовсе не расположен тебе льстить. Ты далек от порядочности, ты эгоист и так
далее - все перечислять незачем... Верно я говорю?
- Сэр...
- Значит, талантом своим ты не дорожишь?
- Нет, сэр.
- И ты не очень-то счастлив.
- Не очень, сэр.
- И уже довольно давно, так?
- Да, сэр.
- Счастье - не твой удел, запомни мои слова. Оставь счастье другим, Сэмми.
Поиски счастья - это всего лишь упражнение для пальцев, вроде гаммы. - Он
пошевелил пальцами правой руки в воздухе. - Значит, сами по себе портреты для
тебя - это так, пустяки. Быть может, они служат средством для достижения цели?
Угадал? Только обойдемся без диктатуры пролетариата. Если есть цель - то какая?
- Не знаю, сэр.
- Ты надеешься прославиться, разбогатеть?
Я ответил не сразу:
- Да, сэр. Это было бы совсем неплохо.
Директор коротко рассмеялся:
- Все равно что сказать: плевать я на все хотел... И я еще должен давать тебе
советы... Нет уж, лучше воздержусь. До свидания, Сэмми.
Директор забрал у меня окурок и пожал руку. Я уже было шагнул за дверь, но в нем
взыграла вдруг неискоренимая педагогическая жалка - и он вернул меня с порога:
- Сэмми, может, тебе и пригодится то, что я тебе скажу. Убежден, вывод мой
основан на истине, ему трудно противиться, и потому он опасен. Пожелай чего-то
достаточно сильно - и непременно своего добьешься, если только готов будешь
принести соразмерную жертву. Какую угодно, что бы то ни было... Но запомни:
достигнутое никогда не оправдывает ожидания - рано ли, поздно ли, а придется
сожалеть о жертве.
Из кабинета директора я направился к выходу, сошел с крыльца школы - и окунулся
в цветение лета. В моей жизни одна опека сменялась другой, и не более того, но
мною владело чувство, будто передо мной открыты все дороги. Возвращаться в
пасторский дом не хотелось; я шел и шел вперед, пока не выбрался за город. Между
высоким обрывом и рекой вклинивался лес, прилегавший к дюнам. Взволнованный, я
торопливо продирался сквозь заросли папоротника, словно там меня поджидала
заветная разгадка.
Дикие голуби вторили песенке, звучавшей у меня в голове. "Знали б вы Сьюзи...
Знали б вы Сьюзи..." - затаясь в зелени, высвистывали они снова и снова мотив, от
которого ногам хотелось пуститься в пляс. Густой лес, переполненный нестройным
гудением безвестных мошек и козявок, прыжками кроликов, порханием многоцветных
бабочек с расписными крыльями, вливался в уши сладострастным хором: мускус -
высшее благо множеств и множеств... Плотная, темно-лазоревая голубизна неба
заполняла просветы меж верхушек деревьев кусками толстого стекла - казалось,
ничего не стоит дотянуться до них рукой. Упругие побеги орляка преграждали мне
путь, щекоча горло. Мириады живых существ отрясали пыльцу, испускали точащую
острый аромат жидкость, наполняя им воздух вокруг меня до осязаемой вязкости. И
здесь, у могучих опор лесного храма - громадных стволов, под стать колоннам
кафедральных соборов, среди наметенной в кучи сухой листвы и хрустящего под
подошвой валежника, я выдохнул в пышущий зноем воздух ответ. Ответ на вопрос,
что для меня важнее всего: важнее всего девственно-белое, еще не виденное мной
тело Беатрис Айфор, ее послушная готовность; важнее всего остаться на веки
вечные ее покровителем, важнее всего - за причиненные ею мне муки - ее
совершеннейшая безропотность до конца, до смертного часа.
Вокруг меня, бесспорно, разыгралась в тот вечер грандиозная битва. Теперь-то мне
ясно, что хоть раз, но и на мою долю выпало торжество: именно там и тогда... Из
пряной лесной духоты я вышел взмокший, в прилипшей к спине Рубашке, на берег
реки у запруды, где течение круглый год перекатывает на дне голыши, качает,
клонит и окунает в струи послушные лилии, тщетно пытаясь увлечь за собой. Теперь
мне понятно - и сомнений малейших не может быть, - именно там ангел, стоящий у
райских врат, возложил свой меч между мной и пряностью леса. Подобно Творцу
своему, он дохнул на воды, текущие близ плотины, - и мне показалось, будто они
ждут моего прихода... Я сорвал с себя одежду и бросился в реку, всей кожей - от
головы до пят - ощутив крепость и ладность тела, вместилища всех моих сокровищ.
Я знал теперь тяжесть мужского тела, его сложение, темперамент, заключенную в
нем тьму. Я мог устремлять свой взгляд туда, куда хотелось, держаться гордо и
непреклонно, изливать свое семя, скрытое в глубинах плоти...
Искупавшись в прохладных водах, дарованных мне Провидением, я вышел на берег,
оделся и начал взбираться по склону холма - собранный, замкнутый в себе, словно
девственница. Наверху уже проступили крупные глянцевитые звезды - словно их
налепляли одну за другой большим пальцем. Я уселся на вершине холма - между
небом и землей, на пути между кельей и перекрестком. Омовение исцелило меня - и
во рту явно был вкус картофеля.
Что для тебя важнее всего?
- Беатрис Айфор.
А ведь она считает - ты человек конченый. Ты неприятен ей.
- Если я пожелаю чего-то достаточно сильно, я непременно добьюсь своего, если
только готов буду принести соразмерную жертву.
Жертву - какую же именно?
- Любую...
Так здесь?
13
- Мистер Маунтджой? По договоренности? Сейчас узнаю.
По правую руку от меня, встав на дыбы, свирепо оскалился лев: глаза налились
кровью от бешенства. Слева, вокруг обрубленной, отполированной ветки, обвился
питон. Где-то, для полноты картины, должен быть и козленок... Я поискал его
глазами, пока дежурная по регистратуре набирала номер. А, вот и он: африканской
породы, с причудливо закрученными рогами, в желтых зрачках - похоть. Если я еще
не выброшен на улицу - подумалось мне, - сейчас это произойдет. Здесь, в этом
доме, производят расчет. Здесь прошлое не громоздится айсбергами, выброшенными
на твой собственный берег. Здесь, под этим безрадостным кровом, подбивают итог
череде событий, как они шли друг за другом на деле. Вступи сюда, в сторожку
дома, где лев, и питон, и козленок - простые чучела. Погляди на результат опыта,
поставленного тобою самим.
- Мистер Маунтджой! Доктор Энтикот пока занят: он просит вас, если можно,
подождать у него в кабинете. Вы знаете, как туда пройти?
- Видите ли, я... Нет, пожалуй, не знаю.
Дежурная набросала на листке план, прочертила стрелками маршрут. Ну что вы,
какие пустяки, рада была вам помочь... Участливо любезна - по долгу службы: у
самой, разумеется, ноль эмоций. Приучена ко всему: ей что радость, что слезы - и
того и другого хватает с избытком.
Участок вокруг дома изменился мало. Кедр красовался на прежнем месте: ветви
достигли уровня воды, обозначив его плавающими по поверхности листьями. И сам
дом был все тем же - только, казалось, немного уменьшился. Отсюда, где стоял,
начиналась терраса, огибавшая дом с тыла: по ней когда-то вышагивал, по
заведенному ритуалу, живший тут человек. Мы с Джонни прятались, должно быть, за
невзрачными остатками этого вот забора. Но теперь прибавились другие строения -
приземистые, служебного вида: они расползлись по участку, как поганки. Широкий
газон изрезали бетонированные дорожки - местами уже стертые и выщербленные, хотя
раньше, когда мы тайком проникли сюда, их и в помине не было. Я так много
времени провел в плену, что и теперь, в Англии, в сотне ярдов от собственного
дома, на территории клиники, не осмеливался сойти с бетонной дорожки и пересек
газон по ее зигзагам. Парк был открыт для свободного доступа, дышалось тут
вольно - вершина холма как-никак! - однако всюду ощущалась безотрадная
принудительность казенного заведения, такая же серая, как обстановка в лагере
для военнопленных. В тени деревьев прогуливались, рука об руку, две женщины. Вид
у них был такой же безжизненно-серый. Посреди газона неказистой статуей торчала
одинокая женская фигура: флегматично уперев руки в бока, она недвижно застыла на
месте, словно время, застигнув ее врасплох, прекратило свое течение.
Кабинет Кеннета был пуст. На столе - бумаги, чернильный прибор, пресс-папье,
вдоль стен - шкафы для документов с зелеными шторками, в углу - кушетка для
выслушивания исповедей. Кабинет хоть куда - всем был бы хорош, только где-нибудь
в другом месте.
Кеннет появился в дверях у меня за спиной:
- Приветствую.
- А, вот и ты!
Но это был другой Кеннет - не тот шумный говорун, блиставший на вечеринках
своими рассказами. Не тот Кеннет, который боготворил Теффи и симпатизировал мне.
От того Кеннета в нем оставалось не больше, чем во мне от Сэма, который, в
свитере и широких штанах, небрежно разваливался на стуле. Теперь мы были одеты в
строгие костюмы и вели себя по-деловому сдержанно.
- Может, присядешь?
Мы уселись друг против друга по обе стороны стола, и я заговорил первым:
- Наверное, это нарушение правил - и грубое?
- С чего ты взял?
- Но ведь я не родственник.
- У нас тут не сераль. Никакого нарушения нет.
- Так я могу с ней увидеться?
- Разумеется. Если она не против.
- Тогда я готов.
- А Теффи придет позже?
- Ее не будет.
- Но как же - она сказала...
- А зачем ей это?
- Она сказала... я так понял... что хочет встретиться с мисс...
- Вряд ли она так сказала.
- Она сказала: мисс такая-то... ваша общая подруга...
- Она это сказала?
- Ну да.
- Нет, сегодня она занята. Виноторговые дела - и прочее... Ты побудешь со мной,
ведь так?
На лице его выразилось разочарование. Он повертел в руках карандаш и кинул его
на регистрационный журнал:
- Ладно уж.
Теффи, значит, решила сделать тактический ход. Куда приличнее, если мы оба
знакомы с Беатрис... Протянула мне руку помощи.
- Возможно, она сумеет выбраться и навестить мисс Айфор как-нибудь потом...
Кеннет не без труда прогнал с лица хмурое выражение.
- Конечно, конечно.
Дома призрения, выходит, вовсе не обязательно служат теплицами для взращивания в
себе гуманности и всепонимания. Можно не покидать стен лечебницы и ровным счетом
ничему не научиться.
Кеннет вскочил с места, вытащил из шкафа пачку бумаг и принялся сосредоточенно
их перебирать, напустив на себя отстраненно-озабоченный вид, какой
приличествовал, по его мнению, эскулапу. Но актером он был плохим, да и
молодость плохо уживается с притворством. Мне он сгодился бы в сыновья.
- Когда же я смогу ее увидеть, Кеннет?
Вздрогнув, он поднял голову:
- Да хоть сейчас.
Слегка повесил нос, это ясно... Так-так, он и в самом деле пришел к ней, не ко
мне, а Теффи вообще не явится, ей до меня и дела нет...
- Ну так что ж?
Он порывисто шагнул к выходу:
- Идем!
Я послушно двинулся вперед, ощущая внутри себя какое-то странное сопротивление.
Нельзя же, думалось мне, вот так, с бухты-барахты - надо бы помедлить,
поворошить воспоминания... Я должен умыть руки, прежде чем... Вернуться мыслями
вспять, выровнять поток времени, устремившись обратно в прошлое - к моменту
нашей последней встречи... Но русло извилистое, местность перед глазами
беспрерывно меняется - Кеннет влюблен в Теффи, - и вот замысловато изрезанный
берег становится полуостровом, вытягиваясь в необъятное море причин и следствий:
это море мое, мое и Беатрис.
- Вот сюда.
Она, значит, в главном здании - прежнем владении генерала, в доме для баловней
судьбы.
- Через этот проход.
И тут я вспомнил. То утро, когда появился, едва держась на ногах от усталости, у
педагогического колледжа - утро, когда впервые притворился, будто вот-вот слечу
с катушек... Я вспомнил, что она сказала... "Не смей так говорить, Сэмми!"
Больше всего мне запомнился ее ужас.
- Минуточку.
Кеннет остановился и начал расспрашивать о чем-то сиделку - с очевидной целью
произвести на меня впечатление бесконечными "да, доктор Энтикот", "нет, доктор
Энтикот". До славы мне далеко, Сэмми, но тут я первый.
Ты что, не видишь - на своем Парадиз-хилл я вморожен в лед по горло?
- Вот мы и пришли, мистер Маунтджой. Я, пожалуй, войду первым.
Тон сухой - как и положено на работе.
Над просторной комнатой - раньше, скорее всего, гостиной - тяжело навис покрытый
разводами плесени потолок, пыль на нем прорисована тусклыми полосами. Три
огромных окна моют хорошо если раз в году - света они пропускали мало. Ни
картин, ни обоев - хотя выкрашенные в салатно-зеленый цвет стены вопиют о них.
Без штор, портьер, накидок комната казалась голой. Там и сям беспорядочно
расставлены громоздкие круглые столы, вплотную у дальней стены - два или три
диванчика.
Женщины, находившиеся в комнате, расположились тоже кто где придется. Одна из
них держала в руках клубок. Другая, не шевелясь, застыла у среднего окна,
неестественной неподвижностью напоминая живое изваяние на газоне. Сиделка,
уверенно лавируя между столами, проплыла направо в дальний, самый сумрачный,
угол этого аквариума.
- Мисс Айфор!
Молчание.
- Мисс Айфор! К вам пришли.
Она сидела на стуле перед диванчиком, лицом к стене, направо от меня. Руки
сложены на коленях - словно позируя для портрета. Тонкие желтоватые волосы
острижены по-мальчишески коротко - контур головы очерчен четко и ясно. Мне
вспомнилось, как я, глубоко зарывшись пальцами в ее волосы, сжимал ей затылок, -
и вот теперь, при свете дня, глазам моим предстала нагая истина. Лишенная своего
пышного украшения, голова ее - от оголенного лба до затылочной кости - казалась
совсем маленькой, крохотной.
Одна из женщин принялась громко всхлипывать, монотонно повторяя звук, походивший
на протяжный плач какой-то болотной птицы:
- И-ип! И-ип! И-ип!
Никто не шелохнулся. Беатрис недвижно смотрела прямо перед собой, в пустоту. На
лицо ее падала тень, однако слабое отражение от окрашенной стены скупого
солнечного блика позволяло различить стертые, расплывшиеся черты. Лицо отекло,
сделалось одутловатым - или прежние линии так огрубели? Костяшки пальцев
разбухли, под зеленым балахоном угадывалось тяжелое, бесформенное туловище.
Мне вдруг почудилось, будто кисти моих рук на глазах вырастают, а комната слегка
задрожала, как если бы под полом проходил туннель метрополитена.
Я с усилием разлепил губы:
- Беатрис!
Она словно не слышала. Сиделка, вынырнув из-за моего плеча, проворно скользнула
вперед и склонилась над ней:
- Мисс Айфор, милочка! К вам гости.
- Беатрис...
- Мисс Айфор, душечка!
- И-ип! И-ип! И-ип!
Тело Беатрис, слегка накренившись, обнаружило признаки жизни. Она стала
медленно, судорожными рывками - как фигура на часах кафедрального собора -
двигаться по кругу. Через туннель с грохотом мчался скорый поезд. Рывок за
рывком Беатрис одолела угол в девяносто градусов. Теперь она сидела спиной ко
мне.
Кеннет тронул меня за руку:
- Я думаю, может быть...
Однако сиделка у себя в аквариуме лучше разбиралась, что к чему.
- Мисс Айфор, разве вам не хочется поговорить с вашим гостем? А ну, давайте-ка,
давайте...
Она подхватила Беатрис под локоть, придерживая за плечо:
- Ну-ка, золотце мое, ну-ка!
Рывок, еще рывок...
- И-ип! И-ип! И-ип!
Тело Беатрис оказалось повернутым ко мне, лицом в фас. Зрачки ее запухших глаз
прыгали, словно трясущиеся старческие руки.
- Разве не хочется вам сказать "здравствуйте"? Мисс Айфор, душечка вы моя!
- Беатрис!
Беатрис начала привставать со стула, не разнимая намертво сцепленных кистей рук.
Рот ее был открыт, обращенные ко мне зрачки дергались без устали. Видел ее я
плохо: пот застилал глаза, смешивался со слезами.
- Вот умница!
Выпрямляясь, Беатрис мочилась сквозь одежду: на подоле расплылось темное пятно,
влага закапала, полилась по ее ногам и туфлям, хлюпая, забрызгивая мне ботинки.
На полу копилась и растекалась лужа.
- Мисс Айфор, миленькая моя, ай как нехорошо, ай-яй-яй!
Кто-то взял меня за рукав и потянул в сторону:
- Знаешь, по-моему...
Меня развернули и повели к выходу по нескончаемым квадратам ровного голого пола.
Вдогонку неслись надрывные жалобы болотных птиц.
- Ниже голову, ниже!
От моих ботинок и брюк все еще разило ею. Сильная рука, несмотря на попытки
сопротивления, пригибала меня за шею к полу, заставляя скрючиться едва ли не
пополам. Ниже, еще ниже, ткнуться носом в это зловоние.
- Ну как, лучше?
Слова не желали выговариваться. Они возникали передо мной, я отчетливо слышал их
внутри себя, но язык мне не подчинялся.
- Еще чуть-чуть - и все будет в норме.
Причина и следствие. Закон преемственности. Моральная расплата. Грех и
воздаяние. Сплошь - одни истины, от них не увильнуть. Оба мира существуют бок о
бок. Во мне они совмещаются. Ответ приходится давать разом - и там, и там - в
обоих мирах. Ниже, еще ниже, в самую гущу зловония...
- Ничего-ничего.
Тяжесть с шеи снялась. Ухватив за плечи, чьи-то руки выпрямили меня и вдавили в
кресло.
- Посиди минуточку спокойно.
Сознание стремительно приблизилось ко мне через неимоверно долгие коридоры и
нарисовало образ Кеннета за письменным столом. Я открыл глаза и увидел его перед
собой. Он одарил меня профессионально бодрой улыбкой:
- Поначалу и вправду бывает не по себе, а потом привыкаешь.
Я принудил органы речи выполнить необходимую работу:
- Не сомневаюсь.
Постепенно мое тело стало мне подчиняться - и я уже вслушивался в трепотню
Кеннета. Кое-что настоятельно требовалось у него выяснить. Пошарив в карманах, я
нащупал сигареты:
- Не возражаеш
...Закладка в соц.сетях
