Жанр: Драма
Свободное падение
...ир, холодный и разумный, встречал
меня дружественной улыбкой Ника Шейлза. Не думаю, что я был способен на
сознательный выбор. Перед детским умом вставал вопрос: кому отдать предпочтение
- злым или добрым феям? Мисс Прингл подрывала свое учение собой. Не ее речи -
она сама отняла у своей проповеди способность убеждать. Ник склонил меня войти в
его естественнонаучное мироздание не силой слова, но воздействием собственной
личности. Мгновение я колебался, какую из двух картин Вселенной принять, но
потом пылающий куст накрыла стихающая волна - и я ринулся навстречу своему
другу... В тот самый миг за спиной у меня затворилась дверь - дверь, за которой
остались Моисей и Иегова. Я сам захлопнул ее с треском. Вновь стучаться в эту
дверь мне пришлось много позже - в нацистском концлагере, где я корчился на
полу, едва не обезумев от ужаса и отчаяния...
Так здесь?
Нет, не здесь.
12
Но не только эти две пары рук формировали будущее: по нашим жилам растекался
хмель, награждая нас угрями, разжигая фантазию в часы сна и побуждая давиться
смехом над похабными анекдотами - этой устной литературой городка и его
окрестностей. Достаточно было намека, и слушатели заходились от грязного смеха.
Мое "я" страдало от комплекса неполноценности, не понимая причин, вызывающих
развязный гогот; оно жаждало знать подноготную, изнанку, быть среди знающих,
социально утвердить себя принадлежностью к касте посвященных. И конечно же,
мироздание Ника Шейлза, бездушное мироздание перекрестных причинно-следственных
связей, сгодилось тут как нельзя лучше. Я оказался куда проницательнее Ника.
Если человек - вершина творения и способен создавать себя сам, тогда добро и зло
определяются большинством голосов. Поступай как хочешь - моральные оценки тут
неуместны: не накроют - смоешься безнаказанно... И вот мое "я", избавляясь от
поглощенности Моисеем, пытается уразуметь, с чего это вот уже второй день вишни
завораживают диковинной нелепостью и почему-то напоминают о Селине - сельской
тихоне. Мое "я", слушая болтовню Джонни, вдруг вставляет в разговор расхожую
сальность. А на уроке истории раньше других прыскает, когда у мистера Кэрью
вырывается крепкое словцо, и получает в наказание пятьдесят латинских строк, но
я принимаю их вполне стоически. Мое "я" упивается похабщиной, знает кучу
похабных анекдотов, само их изобретает, чувствуя себя в этом деле кум королю -
как в родной стихии.
Мое "я" вглядывается в зеркало...
Себе я казался настоящим уродом. Лицо, смотрящее на меня из зеркала, неизменно
серьезно, испещрено тенями. Волосы темные, не слишком густые, жесткие, брови
такие же темные. Черты лица каменели, если я пытался с помощью карандаша
изобразить, какой я в действительности. Оттопыренные уши, сплющенный лоб,
срезанный подбородок. В мечтах я представлялся себе суровым, мужественным - не
каким-нибудь презренным юбочником, а совсем другим.
И при этом мне хотелось быть девчонкой. Там, в той немыслимой стране, где нежно
розовели лица, развевались по ветру волосы, шелестели юбки с опрятными
передниками... А теперь, когда хмель забродил в жилах, остро напомнило о себе и
другое: запах пудры, выпуклые очертания груди, блестящие брошки от Вулворта,
округлость гладких коленок, темная патока целлулоидных губ; рты, подобные
разверстым ранам. Мне хотелось быть одной из них, однако я принимал это желание
за вывих психики, за постыднейшее извращение. Как же я заблуждался! Тяга к
самоудовлетворению свойственна всем. Наш пол до конца остается двойственным. Я
стремился не столько к инакости, сколько к наслаждению. И когда механизм секса
прояснился для меня окончательно, я уже хорошо знал цену своим побуждениям. На
страницах моей черновой тетради, потеснив другие рисунки, замелькали девичьи
лица. Между раздельными рядами парт заструились токи. Ощущая в себе
раздвоенность, далекие от искушенности, мы провели вместе, в одной комнате,
целых три года - безучастно, словно анемоны на влажной скале. Теперь нас
будоражила приливная волна. Что-то носилось в воздухе, слетало с губ киношных
див. Поглядывая на наших девчонок, мы выискивали следы тех очертаний, которые
вызвали к жизни добрую сотню фильмов.
Что если бы мисс Прингл обладала добротой и притягательностью Ника? Охладили бы
мой жар молитвы и размышления? Одержала бы верх красота святости над дешевыми
духами и красотками, мелькавшими на подслеповато мигающем экране? Взялся бы я
рисовать девять чинов ангелов?
Филип вообще не умел рисовать. На уроках изобразительного искусства он садился
рядом со мной. Подразумевалось, что я быстренько выполню задание за него, прежде
чем взяться за собственное. Обучавшей нас мисс Кертис - увядшей старой деве -
нельзя было отказать в уме. Прекрасно понимая, что вокруг нее творится, она
предпочитала не будить лиха и делала вид, будто это никак ее не касается. То
утро было мало чем примечательно - как и она сама. Но именно она вселила в меня
веру - и навсегда расположила к себе. Мы рассаживались квадратом: обычно на
помосте посередине стоял шар или конус, иногда стул со скрипкой, иногда живая
модель.
Девицу, которая в то утро позировала нам, я немного знал. Она обычно сидела
сзади в другом конце классной комнаты. Тихая как мышь. Я решил, что вместо нее
нарисую несколько копьеносцев, штурмующих замок. Но тут Филип ткнул меня в бок.
Я взглянул на модель и набросал ее портрет - два-три штриха и несколько небрежно
брошенных теней. Потом вернулся к моим штурмовым лестницам.
Мисс Кертис медленно прохаживалась между рисующими, и я сделал вид, будто
усердно тружусь над натурой. В упорном моем нежелании копировать предложенную
модель, несомненно, крылось нечто особое. Кто знает, что меня удерживало? Может,
я вдруг увидел себя со стороны - или же заглянул в будущее? Может, пытался
увильнуть от уготованной мне судьбы?
- Филип Арнолд? Ай да Филип! Молодец!
Мисс Кертис стояла за нашими спинами. Мы разом обернулись на ее возглас.
- Да ведь это просто замечательно!
Она склонилась к нам, взяла лист и торопливо прошла с ним к столу. Глаза всех
оторвались от работы и устремились к ней. Модель кашлянула и заерзала на
сиденье. Мисс Кертис углубилась в дотошное изучение рисунка. Филип расцвел от
удовольствия, а я в досаде закусил карандаш. Мисс Кертис снова подошла к нам со
словами:
- К рисунку больше незачем притрагиваться, Арнолд. Поставь только свою подпись.
Растянув рот в улыбке, Филип вывел свое имя. Мятое лицо мисс Кертис обратилось
ко мне. Глаза ее оживленно блестели.
- Если бы это нарисовал ты, Маунтджой, я бы сказала, что когда-нибудь из тебя
может выйти настоящий художник.
Мягкая улыбка тронула губы мисс Кертис. Она отошла в сторону, а я впился
взглядом в лишенное своего подлинного родителя произведение. Да, ничего не
скажешь! С беззаботной легкостью, одним махом, мне удалось добиться сходства,
какого я еще ни разу не достигал, прилежно трудясь над портретами. Линия бежала
легко, свободно, властно. Чудесным образом она открывала простор воображению:
мысленно ничего не стоило дорисовать нежные девичьи руки, не поданные даже
намеком. Вольный полет линии, изломанной на возвратном пути, походя очертил
контур лица, истончился и растаял там, где обессиленный карандаш уступал место
фантазии... Потрясенный, распираемый гордостью, я перевел взгляд на оригинал.
Позади на стене были развешены цветные литографии - танцовщицы Дега, памятники
итальянской архитектуры в стиле рококо, изображение какого-то античного моста, -
но присутствие этой девчонки, умерявшее броские цвета, вовсе не казалось
чужеродным. В момент слияния сперматозоида с яйцеклеткой ее пол был
предопределен: наша противоположность чувствовалась в самом ее сложении. Каждый
ее палец, если смотреть против солнца, просвечивал насквозь - наверняка и ладонь
тоже. Издали я ощущал хрупкость ее костей, впадины на висках походили на изнанку
тончайших лепестков. В ее лице я видел - "видел" не то слово, но точность
выражений тут невозможна, - в ее лице я видел то, чего не могу ни описать, ни
нарисовать. Скажу: в моих глазах она была прекрасна. Скажу: лицо ее передавало
всю полноту невинности без малейшей примеси фальши, оно дышало женственной
лаской, не будоража вожделения. Скажу, что тогда, послушно сидя в снопе света,
падавшего из высокого окна, с руками, сложенными на коленях, она излучала
смирение и безмятежно-сладостную умиротворенность. Однако же знайте: о
представленной нам живой модели не сказано ни слова, ни единой попытки не
сделано ее описать. И только я один, обращаясь через головы целого поколения в
прошлое, к призраку Ника Шейлза и к дряхлой фигуре Ровены Прингл, заявляю:
именно тогда я увидел на этом открытом челе и вокруг него свет некоего
иносказания, мне он чудился действительно существующим, и в реальности его я
нисколько не сомневался. С каждым мгновением она становилась для меня все
большей и большей загадкой, требующей ответа; впереди вырастала гора,
преграждавшая мне путь. До окончания того первого урока я мог сколь угодно
твердить себе: ну кто передо мной - всего-навсего девчонка, светловолосая,
миловидная, но всего лишь девчонка, - но даже тогда я видел в ней большее.
Как велико чувство? Где начинается страдание и где кончается? Кое-как мы
справляемся с ролью, втянутые в общую карусель, с которой и совершаем
предназначенный нам круг. Я уже говорил: нашими решениями правит не логика -
эмоции. Наделенные разумом, мы поступаем вопреки ему. Задним числом просто
рассуждать о минувшем. Если тогда мне явился небесный свет, почему же он не стал
противовесом рационализму Ника? Но моя натурщица была из плоти и крови. Звали ее
Беатрис Айфор; кроме неземного выражения лица и нимба святости она обладала еще
и коленками, иной раз обтянутыми шелком, а юные бутоны, когда она вздыхала,
приподымали ей блузку. Она принадлежала к тем немногим Девчонкам, которые не
знают периода неуклюжести, не бывают гадкими утятами, отличаясь от своих сестер
особой гибкостью и плавностью движений. Зато их ровесницы - сплошное
противоречие. Их ангельски нежные, девственные лица напоминают о Благовещении.
Но приглядитесь к их походке: ступают они напряженно, словно балансируя на
канате, провоцируя - если воспользоваться термином моего преподобного опекуна -
Дурные Помыслы.
Свойственную ей застенчивость сама Беатрис не сознавала. На остальных девчонок
она походила только тем, что была девчонкой, но мне представлялась исключением,
представлялась - как бы это объяснить? - гораздо, неимоверно больше девчонкой по
сути, чем любая из них. Посягнуть на ее неприступность, прикоснуться к ней - об
этом и помыслить было нельзя. Выросла она в семье респектабельных торговцев; но
и теперь, когда сословные перегородки на глазах рушились, когда непрерывные токи
между рядами разбивали нас на группки, на недолговечные пары, она оставалась вне
всей этой кутерьмы - далекая и невозмутимая. Ее нельзя было даже представить
себе бессмысленно болтающей или хихикающей. Взгляд ее больших светло-серых глаз
устремлялся из-под длинных ресниц куда-то вперед, на нечто невидимое, словно
подвешенное в воздухе. Теперь я с азартом испещрял листы набросками с натуры, но
сходство от меня ускользало. Вдохновенная легкость - результат удачи, а не
старания - не возвращалась.
Мой непревзойденный шедевр, с подписью Филипа Арнолда в правом нижнем углу,
красовался на видном месте. Мисс Кертис эта ситуация доставляла немалое
удовольствие. На очередной выставке наших художественных достижений этот портрет
- краденый (а если угодно, добровольно пожертвованный) - завоевал первый приз, и
мисс Кертис рассыпалась в похвалах. Я долго после этого кипятился про себя, но
обида улеглась, когда услышал от нее: "Сам портрет - это еще не всё, главное -
что за ним стоит так много..." Но, к ужасу моему и всевозрастающему отчаянию,
несмотря на все старания, закрепить облик Беатрис на бумаге мне больше не
удавалось. Сама Беатрис была польщена портретом и наградила Филипа едва заметной
улыбкой, ранившей меня в самое сердце. Со мной все было кончено. Как теперь ее
избежать, куда от нее скрыться? Я был связан по рукам и ногам крепко-накрепко.
Хочу я того или не хочу, но мне необходимо изобразить Беатрис снова - изобразить
с должным блеском. Задачка была не из простых: требовалось тщательно изучить
натуру, но вот тут-то меня и подстерегала главная сложность. Попытки всмотреться
пристальнее еще больше меня ослепляли. По несказанной важности ничто на свете не
могло сравниться для меня с Беатрис, однако чуть затворялась дверь - и я уже не
в состоянии был припомнить ее лица. Не в силах был уловить суть ее
неповторимости, ее единственности. Эта суть не удерживалась у меня в памяти -
так что же мне оставалось? Страдать, только страдать... Но вот она являлась снова,
и мое трепещущее сердце вновь открывало в ней юную красоту, подобную очарованию
раннего утра на заре мира. Воображение мое работало без устали. Как я желал
спасти ее от опасности! Я отыскивал ее в лесу, где она заблудилась. Мы
забирались с ней в дупло, и там она засыпала у меня в объятиях, тесно прижавшись
ко мне, доверчиво склонив голову мне на плечо. Вокруг райского ее чела лучился
свет...
Посмотрим, возможна ли была иная развязка. К кому явился бы я с подобными
признаниями? Ник сбросил бы горний свет со счета немедленно. Мисс Прингл
наверняка позаботилась бы о моем выдворении, усмотрев во мне опасность для
окружающей ее бледнонемочной свиты. Преподобного отца мало что удерживало на
нашей грешной земле, даже колени теперь его подводили. Итак, не имея ни малейшей
надежды хоть как-то выговориться, я устраивал себе пытку, с каждым днем все
более неотвратимую и бессмысленную. Для Беатрис в моей внешности не
проскальзывало и слабого отблеска. Волны страсти и обожания катились от меня к
ней и разбивались в брызги о ее повернутое ко мне в профиль лицо, но ни разу не
случилось, чтобы она оглянулась. Разве мог я сказать: "Я тебя люблю" или
"Неужели ты не подозреваешь, какое сияние от тебя исходит?" В отчаянной попытке
наладить с ней контакт я пустился во все тяжкие: вызывающе грубо острил,
отпускал нелепые шуточки, паясничал, готовый в любую минуту целовать ей ноги.
И тут Беатрис наконец-то меня заметила - но только для того, чтобы подчеркнуто
отстраниться, и тогда я сразу же рухнул в самое пекло ада. Подростки влюбляются
ничуть не менее всерьез и бурно, чем взрослые. Любовь эта всегда безнадежна:
потому что нет практических соображений, которые бы ее подкрепляли. Сколько лет
было Джульетте?
Беатрис жила неподалеку от города, в школу приезжала на автобусе. Окрестности ее
дома обрели для меня неслыханное значение, каждая мелочь казалась исполненной
глубокого, тайного смысла. Сколько миль я исходил по спирали, то приближаясь к
заветному центру, то поспешно отступая, словно спасался бегством, охваченный
таким чувством, будто с меня заживо содрали кожу, и с сознанием нового,
открывшегося мне опыта! Я не мог бы сказать, какие тайны скрываются за беленой
стеной ее сада, но угадывал их внутренним чутьем. Я попадал в сферу переживаний,
доисторических и вымерших, как динозавры. Я ревновал Беатрис не только из
боязни, что ее у меня отобьют. Я ревновал ее еще и потому, что она девчонка. Я
ревновал ее к ней самой, к самому факту ее существования. И с ужасом сознавал:
если я ее убью - ее власть надо мной только возрастет, и возрастет стократно.
Она войдет во врата раньше меня - а я останусь снаружи, не зная того, что узнала
она... Над жизненным морем сгустился мрак, повеяло штормом. Все мысли седеющего,
расслабленного священника поглощал его трактат. Теперь, когда я приближался к
нему, он не вздрагивал, не шарахался в сторону, как от призрака из могилы: сам
уже стоял на ее краю. Что нас связывало? Да ничего. Прочие взрослые сохраняли
неприступность - загадочно величественные, словно истуканы с острова Пасхи. Мог
ли я доверить им свои страдания, открыть доступ к себе, в мою преисподнюю? Мне и
сегодня трудно об этом вспоминать.
Томясь, будто в душном парнике, я пытался найти для себя какие-то ориентиры.
Днем и ночью неотступно преследовал меня кошмар, небрежно обозначаемый исконным
похабным словом. Внутри меня бил ключ, пробуждавший временами неодолимую
потребность найти увиденному художническое выражение и дававший уверенность в
том, что мне это удастся. Поймать сходство теперь было для меня проще простого:
мгновенно, не отрывая карандаша от бумаги, я мог изобразить кого угодно - и
только одно лицо безнадежно от меня ускользало. Однажды я решился все-таки, хотя
бы косвенно, напомнить Беатрис о себе. Изготовил для нее рождественскую
открытку. О, каких же трудов она мне стоила! Я рисовал, рвал и рисовал снова,
забыв обо всем на свете, с отчаянным упорством изощрялся в деталях, а потом
разом упрощал до примитива. Работа поглотила меня целиком: увлеченный поисками,
я, сам того не замечая, на лету ознакомился со всей историей изобразительного
искусства. В хаосе разлетевшихся во все стороны багряно-алых мазков чудом уцелел
голубоватый до белизны зубчатый просвет, отдаленно напоминая собой покосившуюся
звезду. Неровный угольно-черный зигзаг посередине заменил ее профиль, когда-то
срисованный тщательно - до мертвенности; теперь он мог восприниматься только как
символ. За первобытно дикарским разломом обыденности скрывался неописуемый
раздор пестрых красок. Чего, собственно, я добивался? Думал, что так сойдутся и
поймут друг друга два континента? Неужели не понимал, что напор моего прибоя
бессилен встревожить ее тихую заводь? Не лучше ли было попросту вывести на
бумаге два слова - "помоги мне"! И все-таки в конце концов свою открытку я
отослал, отослал без подписи - из нелепой, странной гордости, себе вопреки... И
конечно, ничего за этим не последовало.
Зов пола или секса - так по-вашему? Что ж, слово найдено - секс, ну и что с
того? Красоту выстроенного мисс Прингл мироздания извращала она сама - своей
стервозной натурой. Приземистая Вселенная Ника озарялась его любовью к людям.
Голос пола решительно подталкивал меня сделать сознательный выбор. И я выбрал не
религию материалистов - я выбрал Ника. И вот как раз поэтому до истины мне,
видимо, не добраться. Я ощущаю в себе тягу к иррациональному, потому что для
забрезжившей внутри меня веры в рациональное не нашел опоры ни в логике, ни в
трезвой мысли. Не философские системы возводят стены нашего дома: родные нам
стены - это родные нам люди.
Выводы из принятой мной - вопреки всякой логике - системы Ника я сделал, однако,
вполне логические. Нет духа, нет абсолюта. Следовательно, что считать добром, а
что злом - определяется простой волей большинства, подобно тому как парламент
налагает запрет на заключение официальных пари и на продажу спиртного после
половины одиннадцатого вечера. Но с какой это стати Сэмюэл Маунтджой, черпающий
из собственного источника, должен повиноваться парламентским решениями? Какая
сила препятствует Сэмми самому определять, что ему во благо? Ник и не
подозревал, что его мораль перешла к нему от отца - холодного сапожника, жившего
не задумываясь - как придется. Из естественных наук нельзя извлечь нравственного
урока, можно извлечь только безнравственный. Запас оптимизма и добродетели,
накопленный девятнадцатым столетием, истощился задолго до моего появления на
свет. Безгрешный, изготовленный из папье-маше мир, в котором обретался Ник, я
перекроил на собственный лад. Мой мир был аморален и жесток - из него нечего
было и думать выбраться, - пользуйся, чем можешь и пока можешь. И все...
Зачем я описываю все это? Не для самооправдания, а для того, чтобы понять себя.
И потому должен оговориться, что столкнулся со сложностями, которые вели меня к
полной абракадабре. Убеждая себя в относительности добра и зла, втолковывая
себе, что это всего лишь пустые фишки, я в то же время понимал, чувствовал всем
существом совершенную красоту святости - и вкус зла ощущался у меня во рту,
словно вкус блевотины.
В год нашего возмужания мы получили наглядный урок по части секса, а так как
вовлеченными в это событие оказались как раз те, на кого мы смотрели с
восхищением, - я, по крайней мере, решил, что мне теперь в этом деле все
понятно.
Французскому языку нас обучала мисс Мэннинг. На вид ей было лет двадцать пять.
Пышненькая, томная, с копной темных волос и ярко-пунцовым ртом. Учить она нас
учила, но весь урок, словно не переставая, думала о чем-то постороннем. Иногда
она по-кошачьи потягивалась и, медленно улыбаясь, обводила нас сонным взглядом.
Наверно, и мы, и классная комната, и сам педагогический процесс представлялись
ей не лишенными приятности, но вместе с тем и смехотворно нелепыми. Казалось,
она готова поучить нас - где-нибудь в другом месте - кое-чему, действительно
стоящему изучения; и я не сомневаюсь, у нее бы это неплохо получилось. Нас,
мальчишек, приятно будоражил вырез в форме буквы "V" на ее груди - между
отворотами голубой блузки. Тогда наступила эпоха коленок, открывающихся, если
женщина усаживалась на стул. Мы с бою занимали стратегически выгодные позиции,
чтобы исподтишка любоваться волнующе круглыми коленками нашей мисс Мэннинг,
которые туго обтягивали шелковые чулки. От ее внимания это наверняка не
ускользало. Она никогда не сердилась, но и не слишком шла нам навстречу.
Пожалуй, ее не покидала только одна мысль: бедные зеленолицые девчушки, бедные,
не теряющие надежды прыщавые сорванцы! Потерпите еще капельку - скоро двери
перед вами откроются и вы выскочите из детской... Словом, мисс Мэннинг была
слишком уж привлекательна, а такие женщины не очень склонны вкладывать всю свою
душу в работу.
Привлекательной ее считал и мистер Кэрью. По нашим понятиям, существование его
имело двоякое назначение - натаскивать нас по латинскому и обучать игре в регби,
но понемногу мы стали примечать, что он тоже питает интерес к одной нашей общей
знакомой.
Если во время тренировки на боковой линии появлялась мисс Мэннинг, не только
нас, но и нашего наставника обуревала страсть к молодеческим подвигам. С какой
отвагой кидались мы в схватку за мяч! Какими легкими, пружинистыми шажками
устремлялись вприпрыжку, чтобы изготовиться к атаке перед вбрасыванием мяча, -
где уж тут замечать присутствие мисс Мэннинг! Мистер Кэрью брался за нас
всерьез: гонял и в хвост и в гриву, старательно демонстрировал особый прием -
брошенный им мяч летел, как торпеда, мимо форвардов к зачетному полю. Бурная
активность мистера Кэрью несколько озадачивала: у него была жена и только что
родился ребенок. Сам мистер Кэрью был крупного сложения, светловолосый, пот с
его красного лица катился градом - наверное, от игры в регби: во всяком случае,
мне он запомнился всегда потным, разгоряченным. До нас он учительствовал в
небольшой частной школе: латинист из него вышел неважнецкий - в регби он
разбирался куда лучше. Наверняка ему пришлось бы помотаться в поисках места,
если бы в нашей школе вместо футбола не ввели регби: ему с нами, конечно,
здорово повезло. И тут наша мисс Мэннинг зачастила на боковую линию, разумно
принимая все меры предосторожности, чтобы не испачкать туфли. Как заботливо
помогал ей мистер Кэрью обойти непросохшую лужицу! Игра в регби, разумеется,
приостанавливалась: мистер Кэрью вился вокруг гостьи, не отходя от нее ни на
шаг, и то и дело разражался оглушительным хохотом - изо рта у него вылетали и
растворялись в ноябрьском воздухе целые клубы пара. Он явно демонстрировал ей
свою выправку и эмблему клуба, а мисс Мэннинг улыбалась ему рассеянно-томной
улыбкой.
Сторожем в нашей школе служил отставной солдат - старый пьянчуга, гонявший нас с
газона, когда мы были в младших классах. С появлением первых прыщей он наладился
заводить с нами разговоры о жизни. Возвращаясь после перерыва на обед из
ближнего паба, он источал перегар, оповещавший о его приближении вернее
высланного вперед королевского гонца. Разгладив сивые армейские усы, сторож
принимался повествовать о том, как оказался в сражении чуть не под копытами
вражеской кавалерии, и показывал шрам, полученный на северо-западном фронте. И
чем больше выпивал пива, тем воинственнее становился. Его милитаристский пыл
явно подстрекал его боевитость и в сфере морали. В подпитии он сурово порицал
подведенные глаза и крашеные губы, а набравшись, объявлял присутствие в
парламенте женщин в коротких юбках вызовом самой природе. Новомодные прически,
челки, короткие стрижки (бритье голов, разумеется, сюда не входило) клеймились
им как злостный недосмотр Провидения и изображались едва ли не главной причиной
упадка боевого духа в современной армии. Превыше всего наш сторож ставил штык и
мистера Болдуина[23 - Болдуин Стэнли (1867-1947) - английский государственный
деятель.] - и вообще с него хватит этого безобразия!
В ту пору поздней осени, когда рано смеркалось, а заморозки сменялись слякотью,
старый служака начал выказывать особое беспокойство. Что-то неладное запало ему
в голову. Накачанный до краев пивом, он клонил к нашим горящим от любопытства
лицам багровый, в прожилках, нос, обдавая из-под усов густым перегаром, с
усилием ворочал налитыми желтизной белками и невнятно, намеками давал понять,
что стоит ему только проговориться - мамаши немедля заберут нас отсюда, из этого
бардака. Вам, молокососам, нечего совать нос в такие дела, вот так-то. И ты,
Маунтджой, подумаешь, выискался: лучше помалкивай в тряпочку, не вздумай
приставать с расспросами - понял?
Он вот-вот готов был проговориться, и нас колотила настоящая лихорадка: мы
терялись в догадках, строя разные предположения. Сторож уже не мог от нас
отвертеться. Коснувшись крылышками меда, мы увязли в нем намертво. Мистер Кэрью
и мисс Мэннинг были для нас Адамом и Евой, воплощением секса. Трепеща от
волнения, мы ощущали себя мужчинами: золотушным девчонкам вообще нечего было к
нам лезть; мы жадно впивали откровения, приобщались к подлинной жизни - и глаза
нам слепил ее невозможный блеск.
На время обеда назначались дежурства наставников: для
...Закладка в соц.сетях
