Жанр: Драма
Рассказы и повести
...н бросил погасшую
сигарету, встал и направился в гостиную.
Плохая погода помешала мне пойти с Казимиром на рыбалку, мы отложили ее
на завтра, но мальчик был так расстроен, что я решил найти для него
какое-нибудь другое развлечение; мне попались под руку шахматы, и я обучил
его игре в лису и кур, в которую он с увлечением играл до самого ужина.
Этот вечер начался так же, как и предыдущий, но я уже никого не слушал
и никого не замечал: мной овладела невыразимая скука.
Тотчас после ужина поднялся такой ветер, что м-ль Вердюр дважды,
прервав игру, поднималась в верхние комнаты, чтобы проверить, "не залило ли
их дождем". Мы стали брать реванш без нее, но игра не клеилась. Сидя у
камина в низком кресле, которое все называли "берлиной"*, г-н Флош,
убаюканный шумом ливня, на этот раз действительно уснул; сидевший напротив
него в мягком кресле барон жаловался на ревматизм и ворчал.
_______________
* Разновидность кареты. _______________
— Партия в жаке вас развлечет, — безуспешно предлагал аббат, но, так
и несыскав противника, ушел сам и увел спать Казимира.
Когда я в этот вечер оказался в своей комнате, нестерпимая тоска
овладела мной, моя скука превращалась почти в страх. Стена дождя отделяла
меня от остального мира, от людских страстей, от жизни, я был посреди серого
кошмара, среди странных существ, едва ли людей, с остывшей кровью,
бесцветных, чьи сердца уже давно не бились. Я открыл чемодан, схватил
расписание: на первый же поезд! На любой час дня или ночи... уехать! Здесь
нечем дышать...
Нетерпение долго не давало мне уснуть.
Наутро, когда я проснулся, мое желание уехать было, может быть, не
менее твердым, но мне уже стало казаться, что я не могу, не нарушив,
приличий по отношению к моим хозяевам, уехать вот так, просто, без
какого-либо повода. К тому же я неосторожно сказал, что по меньшей мере
неделю пробуду в Картфурше! Ну да ладно! Скажу, что неприятные вести требуют
моего скорейшего отъезда в Париж... К счастью, я оставил свой адрес, и всю
мою почту должны пересылать в Картфурш; будет чудо, подумал я, если сегодня
же я не получу какой-нибудь конверт, которым смогу ловко воспользоваться...
И я возложил надежду на почтальона. Тот появлялся обычно чуть позже полудня,
когда обед подходил к концу; мы, как всегда, не вставали из-за стола прежде,
чем Дельфина принесет и передаст г-же Флош тоненькую пачку писем и печатных
изданий, которые она раздаст сидящим за столом. К несчастью, в этот день
аббат Санталь был приглашен на обед к настоятелю собора в Пон-л'Евеке; в
одиннадцать часов он стал прощаться с г-ном Флошем и со мной, и я не сразу
сообразил, что, таким образом, он уводит у меня из-под носа и лошадь, и
двуколку.
Итак, за обедом я разыграл задуманную мной маленькую комедию.
— Ну вот! Как неприятно!.. — пробормотал я, распечатав один из
конвертов, который протянула мне г-жа Флош, но, так как из вежливости никто
не обратил внимания на мое восклицание, я, пробегая глазами безобидный
листок и изображая при этом удивление и досаду, продолжал: — Как некстати!
— Какая-нибудь неприятная новость, сударь? — осмелилась наконец робко
спросить г-жа Флош.
— Ничего серьезного, — отозвался я. — Но увы! Мне придется срочно
вернуться в Париж, отсюда моя досада.
За столом воцарилось полное оцепенение, которое настолько превзошло мои
ожидания, что я почувствовал, как краснею от смущения. После нескольких
секунд тягостного молчания г-н Флош спросил чуть дрожащим голосом:
— Возможно ли это, мой молодой друг? А как же работа?! А как же
наша...
Он не смог договорить. Я не нашелся, что ответить, что сказать и,
признаться, сам чувствовал себя изрядно взволнованным. Мои глаза были
устремлены на макушку Казимира, который, уткнувшись носом в тарелку, резал
яблоко. М-ль Вердюр покраснела от негодования.
— Удерживать вас было бы нескромно, — едва слышно подала голос г-жа
Флош.
— Конечно, те развлечения, которые может предложить Картфурш... --
съязвила г-жа Сент-Ореоль.
— Ну что вы, сударыня, поверьте, ничто не могло бы... — попытался
было возразить я, но баронесса, не дослушав меня, уже что было мочи кричала
в ухо сидящему рядом мужу:
— Господин Лаказ собирается покинуть нас!
— Мило! Очень мило! Право, я тронут, — отвечал, с улыбкой глядя на
меня, глухой Сент-Ореоль.
Тем временем г-жа Флош обратилась к м-ль Вердюр:
— Да, но что мы можем сделать?.. Ведь лошадь только что увезла аббата.
Тут я, несколько отступив, сказал примирительно:
— В Париже мне нужно быть завтра рано утром... В случае необходимости
подойдет и ночной поезд.
— Скажите Грасьену, пусть сейчас же узнает, можно ли воспользоваться
лошадью Булиньи. Пусть объяснит, что нужно отвезти человека к поезду... --
и, повернувшись ко мне, спросила: — Вам подойдет семичасовой поезд?
— О! Сударыня, я очень сожалею, столько хлопот...
Обед закончился в молчании. Сразу после него папаша Флош увел меня и,
как только мы оказались в коридоре, ведущем в библиотеку, заговорил:
— Но, сударь... дорогой друг... я все никак не могу поверить... вам же
еще нужно ознакомиться с целым... Так ли уж необходимо?.. Как некстати! Вот
досада! Я как раз ждал, когда вы закончите с первой партией материалов,
чтобы дать вам другие, которые достал вчера вечером: откровенно говоря, я
рассчитывал на них, чтобы заинтересовать и подольше задержать вас. Значит,
все это я должен показать вам сейчас. Идемте со мной, у вас до вечера есть
еще некоторое время... Я не осмеливаюсь просить вас еще раз приехать к
нам...
Мне стало стыдно за свое поведение перед расстроенным стариком. Я, не
отрываясь, работал целый день накануне и все это последнее утро, так что из
первой партии бумаг, которые он мне передал, я уже мало что мог почерпнуть;
но, когда мы поднялись в его обитель, он загадочным видом извлек из глубины
ящика завернутый в ткань и перевязанный тесемкой сверток; сверху под
тесемкой лежала карточка, на которой был алфавитный перечень документов и их
происхождение.
— Возьмите весь пакет, — сказал он, — здесь далеко не все интересно,
но вы быстрее меня разберетесь, что вам пригодится.
Пока он суетился, то открывая, то закрывая ящики, я со связкой
спустился в библиотеку, развязал ее и разложил бумаги на большом столе.
Иные документы действительно имели отношение к моей работе, но таких
было немного, и они не представляли большой ценности; большинство из них,
что было, кстати, помечено рукой самого г-на Флоша, относилось к жизни
Массийона и, стало быть, меня мало касалось.
Неужели и впрямь бедняга Флош рассчитывал удержать меня этим? Я
взглянул на него: он сидел, засунув ноги в меховую грелку, и тщательно
прочищал булавкой дырочки маленького приспособления для дозировки смолы
сандарака. Закончив, он поднял голову, и мы встретились взглядами. Его лицо
озарилось такой дружелюбной улыбкой, что я не поленился встать из-за стола,
чтобы поговорить с ним, — подойдя ко входу в его каморку, опершись о косяк,
я спросил его:
— Господин Флош, почему вы никогда не бываете в Париже? Вам были бы
очень рады.
— В моем возрасте поездки затруднительны, да и дороги.
— А вы не очень сожалеете, что покинули город?
— Что делать! — произнес он, вскинув руки. — Я был готов к тому, что
сожалеть о нем придется гораздо сильнее. Первое время уединение кажется
несколько суровым, особенно для того, кто любит поговорить, потом
привыкаешь.
— Стало быть, вы не по собственной воле перебрались в Картфурш?
Он высвободил ноги из грелки, поднялся и, дружески положив свою руку на
мою, заговорил:
— У меня в академии было несколько коллег, которых я очень люблю, и
среди них ваш учитель Альбер Деснос; я уверен, что был близок к тому, чтобы
вскоре занять место среди них...
Казалось, у него было желание сказать больше, однако я не осмелился
задать вопрос слишком прямо.
— Может быть г-жу Флош так привлекала сельская жизнь?
— Н-н... Нет. Между тем именно ради госпожи Флош я оказался здесь;
саму же ее привело сюда одно небольшое семейное обстоятельство.
Он спустился в большую комнату и заметил пачку бумаг, которую я уже
перевязал.
— А!.. Вы уже все просмотрели, — сказал он с грустью. — Вам,
конечно, мало что пригодилось. Что вы хотите? Я собираю малейшие крохи;
иногда я думаю, что трачу время на ерунду, но, может быть, нужны и такие
люди, как я, чтобы избавить от мелкой работы тех, которые, как вы, могут
добиться с ее помощью блестящих результатов. Когда я буду читать вашу
диссертацию, мне будет приятно сознавать, что и мой труд был для вас
немножко полезен.
Позвонили к полднику.
Как узнать, думал я, что это "небольшое семейное обстоятельство",
заставившее так круто изменить жизнь этих стариков? Известно ли это аббату?
Вместо того чтобы препираться с ним, я должен был приручить его. Ладно!
Теперь уже поздно. И тем не менее г-н Флош достойный человек, и я сохраню о
нем хорошие воспоминания...
Мы вошли в столовую.
— Казимир не осмеливается попросить вас прогуляться с ним немного по
парку; я знаю, что он этого очень хочет, — сказала г-жа Флош, — но, может
быть, у вас нет времени?..
Мальчик, сидевший с опущенной головой перед чашкой с молоком, оживился.
— Я как раз хотел предложить ему пройтись со мной, я завершил свою
работу и до отъезда буду свободен. Кстати, и дождь кончился... — ответил я
и увел ребенка в парк.
На первом повороте аллеи мальчик, обеими руками державший мою руку,
прижал ее к разгоряченному лицу:
— Вы же сказали, что останетесь на неделю...
— Да, малыш! Но я не могу остаться.
— Вам здесь скучно.
— Нет! Но мне нужно ехать.
— Куда вы поедете?
— В Париж. Я вернусь.
Как только у меня вылетело это слово, он взглянул на меня с недоверием.
— Это правда? Вы обещаете?
Он спрашивал с такой надеждой, что у меня не хватило смелости
отступиться от обещания:
— Хочешь, я напишу это тебе на бумажке, которую ты оставишь у себя?
— Да! Да! — обрадовался он, крепко целуя мою руку и неистово
подпрыгивая.
— А сейчас, знаешь, что мы сделаем? Вместо рыбалки нарвем цветов для
тети и отнесем в ее спальню большой букет, чтобы сделать ей приятный
сюрприз.
Я твердо решил не уезжать из Картфурша, не побывав в комнате одной из
старых дам; поскольку они без устали сновали из одного конца дома в другой,
то моему бесцеремонному досмотру могли помешать; поэтому, чтобы оправдать
свое посещение, я рассчитывал на ребенка; как бы неестественно ни выглядело
мое вторжение, даже вместе с ним, в спальню его бабушки или тетки, букет
цветов был тем предлогом, который в случае необходимости дал бы мне
возможность достойно выйти из положения.
Однако нарвать цветы в Картфурше оказалось не так просто, как я думал.
Грасьен столь ревностно следил за всем садом, что строго определял не
только, какие цветы могли быть сорваны, но и то, как их нужно срывать. Для
этого, кроме садовых ножниц или ножа, требовалось еще столько осторожности!
Все это мне объяснил Казимир. Грасьен проводил нас до клумбы с прекрасными
георгинами, с которой можно было бы собрать не один букет и никто бы этого
не заметил.
— Над почкой, господин Казимир, сколько вам говорить! Срезайте всегда
выше почки.
— В это время года это не имеет никакого значения! — воскликнул я, не
сдержавшись.
Он ворчливо возразил, что "это всегда имеет значение" и что "для
плохого дела не существует сезона". Поучающий брюзга всегда внушает мне
ужас.
Мальчик с цветами шел впереди. В гостиной я прихватил вазу...
В комнате царило религиозное умиротворение: ставни были закрыты, около
постели, расположенной в алькове, перед небольшим распятием из слоновой
кости и эбенового дерева стояла скамеечка для молитвы красного дерева,
обтянутая бархатом гранатового цвета, рядом с распятием, наполовину закрывая
его, на розовой ленточке, укрепленной под перекладиной креста, висела тонкая
ветка самшита. Время располагало к молитве, я забыл, зачем пришел, забыл о
своем суетном любопытстве, что привело меня сюда; я доверил Казимиру
поставить цветы на комод и больше ни на что не смотрел в этой комнате.
Здесь, в этой большой постели, думал я, вдали от веяний жизни угаснет скоро
добрая старая Флош... О лодки, просящие бури! Как спокоен этот порт!
Казимир тем временем пытался сладить с цветами: тяжелые георгины взяли
верх, и весь букет рассыпался по полу.
— Вы не поможете мне? — попросил он наконец.
Но пока я усердствовал вместо него, он отбежал в другой угол комнаты и
открыл секретер.
— Я напишу записку, в которой вы обещаете опять приехать.
— Вот, вот, — с притворным согласием ответил я. — Только поторопись.
Тетя будет очень сердиться, если увидит, как ты копаешься в ее секретере.
— О! Тетя занята на кухне, и, потом, она никогда меня не ругает.
Самым старательным почерком на страничке почтовой бумаги он написал
записку.
— А теперь подпишите.
Я подошел.
— Но, Казимир, тебе не нужно было ставить свою подпись, — сказал я,
смеясь. Чтобы придать больше веса этому обязательству, связать словом и
себя, мальчик подумал, что будет неплохо, если и он для верности поставит
свое имя на листке, где было написано:
"Господин Лаказ обещает приехать в Картфурш в будущем году.
Казимир де Сент-Ореоль".
На какое-то мгновение мое замечание и смех привели его в
замешательство: ведь он сделал это от всего сердца. Выходит, я не принимаю
его всерьез? Он был готов расплакаться.
— Дай-ка я сяду на твое место и подпишу.
Он встал и, когда я подписал листок, запрыгал от радости и покрыл мою
руку поцелуями. Я собирался уйти, но он удержал меня за рукав и склонился к
секретеру.
— Я вам что-то покажу, — сказал он, нажимая на пружинку и выдвигая
ящик, секрет которого знал; покопавшись в ленточках и старых квитанциях, он
протянул мне миниатюру в хрупкой рамке: — Посмотрите.
Я подошел к окну.
Как называется сказка, в которой герой влюбляется в принцессу, увидев
ее портрет? Должно быть, это тот самый портрет. Я не разбираюсь в живописи и
мало интересуюсь этим искусством; вероятно, знаток нашел бы эту миниатюру
неестественной: за приукрашенной грацией почти исчезал характер, но эта
чистая грация была такой, что ее невозможно было забыть.
Повторяю, меня мало трогали достоинства или недостатки живописи: передо
мной была молодая женщина, я видел лишь ее профиль с тяжелым черным завитком
волос на виске, с томными, мечтательно грустными глазами, с приоткрытым, как
будто на вздохе, ртом, с нежной, хрупкой, как пестик цветка, шеей; это была
женщина самой трепетной, самой ангельской красоты. Любуясь ею, я потерял
чувство места и времени; Казимир, который отошел, чтобы поставить цветы,
вернулся ко мне и, склонившись, сказал:
— Это мама... Она красивая, правда!
Мне было неловко перед мальчиком из-за того, что я находил его мать
такой красивой.
— А где она теперь, твоя мама?
— Я не знаю...
— Почему она не здесь?
— Ей здесь скучно.
— А твой папа?
Несколько смутившись, он опустил голову и, как бы стыдясь, ответил:
— Мой папа умер.
Мои вопросы были ему неприятны, но я решил продолжать.
— Мама иногда приезжает тебя навестить?
— Да, конечно! Часто! — ответил он уверенно, подняв вдруг голову. И
чуть тише добавил: — Она приезжает поговорить с моей тетей.
— Но с тобой она тоже разговаривает?
— Ну, я! Я не умею с ней разговаривать... И потом, когда она
приезжает, я уже сплю.
— Спишь!?
— Да, она приезжает ночью... — Поддавшись доверчивости (портрет я
положил, и он держал меня за руку), он с нежностью и как бы по секрету
сказал: — Прошлый раз она пришла ко мне и поцеловала, когда я лежал в
постели.
— Значит, обычно она тебя не целует?
— О, нет! Целует... и часто.
— Тогда почему ты говоришь "прошлый раз"?
— Потому что она плакала.
— Она была с тетей?
— Нет. Она вошла одна, в темноте; она думала, что я сплю.
— Она тебя разбудила?
— Нет! Я не спал. Я ее ждал.
— Значит, ты знал, что она здесь?
Он молча опустил голову.
Я продолжал настаивать:
— Как ты узнал, что она здесь?
Мой вопрос остался без ответа. Я продолжал:
— А как ты мог увидеть в темноте, что она плачет?
— Я почувствовал.
— Ты не просил ее остаться?
— Нет, просил. Она наклонилась над кроватью, и я трогал ее волосы...
— И что она сказала?
— Она засмеялась и сказала, что я порчу ей прическу и что ей нужно
уходить.
— Значит, она не любит тебя?
— Нет, любит; она меня очень любит! — внезапно отпрянув от меня и еще
больше покраснев, закричал он с таким волнением, что мне стало стыдно.
Внизу у лестницы раздался голос г-жи Флош:
— Казимир! Казимир! Пойди скажи господину Лаказу, что пора собираться.
Коляска будет подана через полчаса.
Я бросился вниз по лестнице, догнал г-жу Флош в вестибюле.
— Госпожа Флош! Мог бы кто-нибудь отправить телеграмму? Я нашел выход
из положения, который позволит мне, я думаю, провести еще несколько дней
вместе с вами.
— Это невероятно! Сударь... Это невероятно! — повторяла она, взяв
меня за руки и не в состоянии от волнения вымолвить ничего другого, а затем,
подбежав к окну Флоша, позвала: — Мой добрый друг! Мой добрый друг! (Так
она его называла.) Господин Лаказ хочет остаться.
Слабый голос звучал как надтреснутый колокольчик, но все же достиг
цели: я увидел, как раскрылось окно; г-н Флош на миг высунулся, а как только
понял, ответил:
— Иду! Иду!
Казимир присоединился к нему; некоторое время ушло на благодарности и
поздравления, которые посыпались со всех сторон, можно было подумать, что я
— член семьи.
Не помню, что я сочинил, нечто невообразимое, и телеграмма ушла по
вымышленному адресу.
— Боюсь, что во время обеда я была несколько настойчива, упрашивая вас
остаться, — сказала г-жа Флош, — можно ли надеяться, что ваша задержка не
отразится на делах в Париже?
— Надеюсь, нет, сударыня. Я попросил друга взять на себя заботу о моих
делах.
Появилась г-жа Сент-Ореоль; она кружила по комнате, обмахиваясь веером,
и кричала самым пронзительным образом:
— Ах, как он любезен! Тысяча благодарностей... Как он любезен!
Когда она ушла, спокойствие восстановилось.
Незадолго до ужина из Пон-л'Евека вернулся аббат; поскольку он не знал
о моей попытке уехать, то и не мог удивиться тому, что я остался.
— Господин Лаказ, — обратился он ко мне довольно приветливо, — я
привез из Пон-л'Евека несколько газет, сам я небольшой любитель газетных
сплетен, но подумал, что вы здесь лишены новостей и это могло бы
заинтересовать вас.
Он пошарил в сутане:
— Видно, Грасьен отнес их в мою комнату вместе с сумкой. Подождите
минутку, я схожу за ними.
— Не беспокойтесь, господин аббат, я сам поднимусь за ними.
Я проводил его до комнаты; он предложил мне войти. Пока он чистил
щеткой сутану и готовился к ужину, я обратился к нему:
— Вы знали семью Сент-Ореолей до того, как приехали в Картфурш? --
спросил я его после нескольких ничего не значащих фраз.
— Нет.
— А господина Флоша?
— Мой переход от службы в приходе к преподаванию произошел внезапно.
Мой настоятель был знаком с господином Флошем и порекомендовал меня на это
место; нет, до того как приехать сюда, я не знал ни своего ученика, ни его
родственников.
— Значит, вы не знаете, какие обстоятельства заставили господина Флоша
вдруг покинуть Париж лет пятнадцать назад в момент, когда он должен был
стать академиком Института Франции.
— Превратности судьбы, — пробурчал он.
— И что же? Господин и госпожа Флош способны жить за счет
Сент-Ореолей!
— Да нет же, нет, — нетерпеливо ответил аббат, — наоборот,
Сент-Ореоли разорены или почти разорены; Картфурш все-таки принадлежит им, а
чета Флошей довольно состоятельна и живет здесь, чтобы помочь им: они
покрывают расходы по содержанию дома, позволяя, таким образом, Сент-Ореолям
сохранить Картфурш, который потом отойдет по наследству Казимиру; думаю, это
все, на что он может надеяться...
— А невестка не имеет состояния?
— Какая невестка? Мать Казимира не невестка, она собственная дочь
Сент-Ореолей.
— Но какова же тогда фамилия мальчика?
Он сделал вид, что не понял вопроса.
— Разве его зовут не Казимир де Сент-Ореоль?
— Вы так полагаете! — проговорил он с иронией. — Ну что ж! Надо
думать, мадемуазель де Сент-Ореоль вышла замуж за какого-нибудь кузена с той
же фамилией.
— Вполне возможно! — ответил я, начиная понимать, однако колеблясь
сделать окончательный вывод. Он закончил чистить сутану и, поставив ногу на
подоконник, размашисто стряхнул носовым платком пыль с ботинок.
— А вы ее знаете... мадемуазель де Сент-Ореоль?
— Я видел ее два-три раза, но ее наезды сюда мимолетны.
— Где она живет?
Он встал, бросил в угол испачканный в пыли платок и со словами "Это
что, допрос?.." направился в туалет, добавив: "Сейчас позвонят к ужину, а я
не готов!"
Это прозвучало предложением оставить его в покое. За плотно сжатыми
губами аббата хранилось многое, но сейчас они бы не выпустили ничего.
Четыре дня спустя я все еще находился в Картфурше, уже не так, как на
третий день, мучимый тревогой, скорее усталый. Ничего нового из того, что
происходило в течение дня, или из разговоров обитателей дома почерпнуть мне
не удалось. Я уже ощущал, как угасает, лишенное пищи, мое любопытство.
Видно, следует отказаться от мысли открыть что-либо еще, думал я, снова
настраиваясь на отъезд; все вокруг отказываются просветить меня: аббат
онемел с тех пор, как понял, какой интерес я проявляю к тому, что он знает;
что касается Казимира, то чем больше он проявляет ко мне доверия, тем
скованнее я чувствую себя перед ним; я не осмеливаюсь задавать ему вопросы,
и потом, теперь мне известно все, что он мог бы мне рассказать, — ничего
сверх того, что он сказал в тот день, когда показал портрет.
Впрочем, нет, мальчик простодушно назвал мне имя своей матери.
Разумеется, с моей стороны было безумием до такой степени восторгаться
ласкающим взор образом, по-видимому, более, чем пятнадцатилетней давности;
даже если Изабель де Сент-Ореоль во время моего пребывания в Картфурше
решилась бы на одно из своих мимолетных появлений, на которые, как я теперь
знал, она была способна, я, конечно же, не смог, не осмелился бы оказаться
на ее пути. Но пусть будет так! Мысль о ней,вдруг завладевшая мной, отогнала
скуку; последние дни летели один за другим как на крыльях, и, к моему
удивлению, прошла уже неделя. О том, чтобы задержаться у Флошей, речи не
заходило, да и моя работа не давала мне для этого никакого повода, но и в
это последнее утро, проходя по осеннему парку, ставшему каким-то более
просторным и звонким, я, сначала вполголоса, а потом громким голосом звал:
Изабель!.. Это имя, которое раньше мне не нравилось, теперь казалось
изящным, исполненным скрытого очарования... Изабель де Сент-Ореоль! Изабель!
За каждым поворотом аллеи мне виделось ее исчезающее белое платье; каждый
луч света, проникающий сквозь трепещущую листву, напоминал мне ее взгляд, ее
меланхоличную улыбку, а поскольку я еще не знал любви, мне представлялось,
что я люблю ее, и от счастья быть влюбленным я с наслаждением вслушивался в
себя.
Как красив был парк! С каким достоинством предавался он грусти этой
поры увядания! Меня пьянил запах мха и опавших листьев. Огромные
побагровевшие каштаны, наполовину сбросившие листву, до земли склонили свои
ветви; сквозь ливень алели кустарники; трава вокруг них казалась
пронзительно зеленой; на садовой лужайке виднелись цветы безвременника;
пониже, в ложбине, от них порозовела вся поляна, которая была видна из
карьера, где я после дождя сидел на том самом камне, где мы с Казимиром
сидели в первый день и где, быть может, некогда любила помечтать м-ль де
Сент-Ореоль... Я воображал, как мы сидим рядом.
Часто меня сопровождал Казимир, но я предпочитал ходить один. Что ни
день дождь заставал меня врасплох; вымокший, я возвращался и ждал, пока
просохнет одежда перед очагом на кухне. Ни кухарка, ни Грасьен не любили
меня, и, как я ни старался, я не смог вырвать из них и двух слов. То же
самое и с Терно: ни ласки, ни лакомства не помогли мне подружиться с ним:
почти весь день проводивший лежа в широком, выложенном кирпичом очаге, он
рычал при моем приближении. Казимир, которого я часто заставал там сидящим
на краю очага с книгой в руках или за чисткой овощей, давал в таких случаях
собаке шлепка, огорчаясь тем, что она не принимает меня за друга. Я брал
книгу из рук мальчика и громким голосом читал дальше; он прижимался ко мне,
и я чувствовал, как он слушает всем своим телом.
В это утро ливень начался так внезапно и был настолько сильным, что я и
подумать не мог вернуться в дом и укрылся в ближайшей постройке — ею
оказался тот самый заброшенный летний домик, который вы могли видеть в
другом конце парка у ограды; он пришел в ветхость однако его первая,
довольно просторная комната сохраняла изящные лепные украшения, как подобает
гостиной летнего павильона, правда, деревянные панели были тронуты
червоточиной и крошились при малейшем прикосновении...
Когда я вошел, толкнув неплотно прикрытую дверь, несколько летучих
мышей закружились по комнате и вылетели в окно с разбитыми
...Закладка в соц.сетях
