Жанр: Драма
Рассказы и повести
...not devised,
Are Nature still but Nature methodised,
Nature like liberty, is but restrain'd
By the same laws which first herself ordained.*
_______________
* Эти издревле известные, нехитрые правила — сама природа,
неподвижная, но упорядоченная. Природа свободна, но обуздана, однако, своими
собственными, раз и навсегда установленными законами. (Прим. перев.)
_______________
Отлично, лучше не скажешь (столь разумная истина и так разумно
высказанная)... Ничего — более антипоэтического (но это не важно).
В полном восторге от "Послания Элоизы к Абелару" Попа. Мое уважение к
нему растет по мере того, как я с ним знакомлюсь, и почему не сознаться, что
его поэзия, перегруженная содержанием, волнует меня теперь несравненно
сильнее, чем мутные извержения какого-нибудь Шелли, который заставляет меня
где-то витать, оставив неудовлетворенной слишком важную часть моего "я".
Мориак* Этюды о Мольере и Руссо.
_______________
* Франсуа Мориак — автор романов католического направления (Прим.
перев.) _______________
Скорей искусны, чем справедливы.
Тяжесть Истины портит чувствительную пружину весов.
Всюду и всегда он находит то, чего искал, и только то, что хотел найти.
"Ты не искал бы меня, если бы уже не нашел", т. е. "Ты бы не нашел меня
там, если бы ты меня туда не поместил".
Французская литература гораздо более старается признавать и изображать
человечество вообще, чем человека в частности. Ах, если бы Бэкона взамен
Декарта! Но картезианство не было обеспокоено мыслью "Every man in his
humour"*, и в конечном счете у него было мало любознательности. Так
называемые чистые науки предпочитались наукам естественным. Бюффон — и тот
плохой наблюдатель.
_______________
* "У каждого свой нрав" — заглавие комедии Бен Джонсона, современника
Шекспира. (Прим. перев.). _______________
Мысль о том, что надо итти от простого к сложному, что можно строить
выводы дедуктивно; обманчивая вера в то, что созданное умом равноценно
многосложности природы; что конкретное можно вывести из абстрактного...
Лансон в прекрасной работе о влиянии картезианства приводит
удивительное признание Монтескье:
"Я видел, как частные случаи, словно сами собой, совпадали с
предложенными мной законами... Когда я раскрыл эти законы, все, что я искал,
предстало передо мной". Значит, он искал лишь то, что было заранее им
найдено. Потрясающая ограниченность. А наряду с этим — восхитительная фраза
Клода Бернара, не помню где мною записанная; поэтому привожу ее заведомо
неточно, расширяя ее смысл: "Исследователь должен гнаться за искомым, не
забывая следить за тем, чего он не ищет; то, что он увидит неожиданно, не
должно захватить его врасплох". Но картезианец не допускает возможности быть
захваченным врасплох. Иначе говоря, он не допускает для себя возможности
чему-нибудь научиться.
Из письма М. Ар.:
"Вчера вечером прочел в "Горе" Мишле: "они хохочут над Ксерксом,
влюбленным в платан", четверть часа спустя — У Дона "Xerxe's stange lydian
love, the platan tree"*.
_______________
* "Ксеркса странная лидийская любовь — платан". (Прим. перев.)
_______________
"Это тем более любопытно, — добавляет М. Ар., — что в тексте Геродота
нем и намека на любовь".
А с другой стороны, Мишле не мог знать Дона. Где же источник, откуда
оба черпали?
Чванливость всегда сочетается с глупостью. Многие плохие писатели
современности потому самодовольны, что они не способны понять всего, что
выше их, оценить по заслугам великих писателей прошлого.
Не считаться с самим собой в течение дней, недель, месяцев. Потерять
себя из виду. Итти туннелем в надежде увидеть за ним неизведанную страну.
Боюсь, как бы слишком долгая работа сознания не связала чересчур логично
будущее с прошлым, не помешала бы прошлому стать будущим. Превращения
возможны только ночью, во сне; не заснув в куколке, гусеница не проснется
мотыльком.
Мне важно не самому попасть в рай, а привести другого. Невыносимо то
счастье, которым не с кем поделиться...
А что тогда сказать о счастьи, обретенном за счет другого?
Торная дорога, конечно, всегда надежней. Но много дичи на ней не
спугнешь.
Это Баррес завел такую моду. Его потребность всюду, без конца
отыскивать назидание, "урок" — мне просто невыносима. Положение вассала,
принижающее дух. Мы учимся у великих мастеров только тогда, когда они
погружают нас в нечто вроде любовного экстаза. Те, что всюду ищут выгоды,
подобны проституткам, которые, прежде чем отдаться, спрашивают: "Сколько
заплатишь?"
Я хочу ощутить аромат каждого цветка, словно это лето для меня --
последнее.
Рыбы, умирая, переворачиваются брюхом вверх и всплывают на поверхность:
таков их способ падать.
Больше всего я ненавижу перевранные цитаты. Так можно заставить
писателя сказать все, что угодно. Максанс, взваливая на меня ответственность
за анекдот из "Фальшивомонетчиков" (который он, кстати, полностью извращает,
сказав: "Мне рассказал этот анекдот один русский писатель" — не значит ли
это, что он не читал книги и что его мнение основывается на слухах?),
напоминает мне Ломброзо, который по "Неумелому стекольщику" Бодлера заключил
о жестокости поэта: не заставлял, ли Бодлер стекольщиков, — говорит
Ломброзо, — подниматься на его мансарду, чтобы тут же выгнать их вор,
расколотив вдребезги их товар за то, что у них не было розовых стекол?
Но из его заявления я привожу следующее:
"Ницше — враг мой, трогательный для меня тем, что даже в его отказе
чувствуется страдание". Да, это верно; и то же самое — С.: они упрекают
меня в безмятежности. Счастье, достигнутое не их путем, кажется им
величайшим преступлением или, по меньшей мере, величайшей духовной
скудостью.
Эм и m-ll Z. говорят о больницах, о безобразных тамошних
злоупотреблениях, о скверной кормежке больных, о беззакониях, кумовстве и
шантаже, которому подчас подвергаются несчастные больные со стороны сиделок.
Однако раскрыть эти преступления значит — сыграть на руку "левым". И об
этом помалкивают. И когда встречаешь в народе ужас перед больницей, он
кажется — увы! — больше чем справедливым.
Помню, однажды я захотел навестить свою племянницу незадолго до ее
конца, нанял авто.
о- На улицу Буало, в лечебницу, — приказал я шоферу.
Тот спрашивает:
— Какой номер?
— Не знаю. Вы сами должны знать. Это — частная лечебница.
Тогда, повернувшись ко мне, он сказал, и в голосе его слышалось все:
ненависть, презрение, насмешка, горечь.
— Мы знаем только Ларибуазьер*.
_______________
* Казенная парижская больница имени жертвователя графа Ларибуазьера.
(Прим. перев.) _______________
Это невинное слово, произнесенное по-деревенски, нараспев, прозвучало
похоронным звоном.
— Да полно, — ответил я ему, — сдохнуть везде одинаково можно: что в
частной больнице, что в государственной...
Но его восклицания у меня по спине мурашки забегали.
М. Н. очень умен; чувствуется, что проблемы свои он подобрал по дороге.
Он их не выносил и не родил в муках.
Мне стоит большого усилия убедить себя, что я теперь в возрасте тех,
кто казался мне дряхлым, когда я был молодым.
О кровосмесительном характере теорий Барреса. По его мнению, нельзя,
невозможно любить людей иной крови.
Баррес (я читаю теперь с ожесточенной усидчивостью второй том его
"Дневников"), видимо, обеспокоен тем, что отец Шопена происходит из Нанта.
(Я писал об этом несколько страниц; нужно их только найти и доразвить.) Он
отмечает факт, чтобы тотчас о нем забыть. Как он ловко сам себя изобличает!
То же самое и о Клоде Желэ, великом лотарингце*.
_______________
* Французский живописец Желэ, подписывающийся Клод Лоррэн, т. е. Клод
из Лотарингии. (Прим. перев.) _______________
Упорство, с каким он отстаивает абсурд, — вот что, может быть, больше
всего и трогает в Барресе.
Но чтобы лианообразная мысль его могла вытянуться ей необходима
подпорка.
"... закон человеческого производства. Мы знаем, что энергия
индивидуума есть не что иное, как сумма душ его покойников, и что она
получается только благодаря непрерывности земного влияния" (стр. 93).
И наивно добавляет:
"Вот где одна из основных идей, почти достаточных для оплодотворения
ума, так часто возможно их применение". И действительно, вся работа его
мысли заключалась в применении этой теории к отдельным случаям.
Нельзя твердо сказать, что эта теория ошибочна, но, как все теории,
она, по прошествии определенного времени и сыграв раз навсегда определенную
роль в прогрессе человечества, станет располагать к праздности и всячески
тормозить его дальнейшее развитие.
И вдруг — поразительное признание (стр. 192):
"Лотарингия — могу ли я сказать со всей искренностью, что я ее
люблю?...*
_______________
* Что он, действительно любит, так это Толедо, Венецию,
Константинополь, Азию. (Прим. авт.) _______________
Но она проникает в не принадлежащую ей жизнь мою и, может быть,
завладевает ею. Не знаю, люблю ли я ее; но, войдя в мое существо через
страдание, она стала одной из причин моего развития".
Лучше не скажешь. Он проявил здесь исключительную проницательность. И
далее — на стр. 215:
"Моя любовь к Лотарингии досталась мне нелегко. В Лотарингии масштабы
всегда ограничены (стр. 190). В десять, двадцать, тридцать лет я чувствовал
себя так, как в ссылке. Я не переставал мечтать о Востоке. Мне всегда
Казалось, что в этих краях я люблю лишь землю мертвецов, кладбище,
сновидения, места призраков, тайны и т. д."
И еще (стр.237): "Вначале она мне не нравилась. Я полюбил ее, лишь
поняв, что и у нее есть мертвецы". Как будто их нет в каждой стране! "Затем
это ответ на вопрос: чего ради?" (стр. 238).
Необходимость искусственно подогревать интерес к ложному образу
рождается у Барреса из глубокого сознания собственного оскудения. У него не
встретишь реальной насущной проблемы. Ему нужно изобретать; без выдумки ему
нечего было бы сказать. Отсюда — острое ощущение небытия, пустоты, смерти;
потребность "довольствоваться малым" (стр. 236).
Перечел с глубокой радостью первую книгу "Wahrheit und Dichtung"*
по-немецки. Попробовал в шестой или седьмой раз (по меньшей мере) осилить
"Also sprach Zaratustra"**. Немыслимо. Я не выношу тона этой книги. И мой
восторг перед ницше не заставит меня претерпеть до конца этот тон. В конце
концов мне кажется, что он перестарался: книга ничего не прибавляет к его
славе. Я постоянно чувствую в нем зависть к Христу; назойливое желание дать
миру книгу, равную Евангелию. Если "Так говорил Заратустра" и более
известна, чем все остальные книги Ницше, то это только потому, что это, в
сущности, роман. Но в силу этого она может удовлетворить вкусы самого
низшего разряда читателей, — для тех, кому еще необходим миф. А я... как
раз люблю Ницше за его ненависть к вымыслу.
_______________
* Гете — "Поэзия и правда". (Прим. перев.)
** "Так говорил Заратустра" Ницше. (Прим. перев.) _______________
"Сцены будущей жизни"*, которые я дочитываю, не дают мне никакого
удовлетворения. Несколько слов предисловия заставили меня ожидать большего.
Если американизм восторжествует и если позднее, после его триумфа, снова
взять эту книгу, — боюсь, как бы она не показалась детским лепетом. Высший
индивидуализм должен мечтать о стандартизации массы. Нужно лишь сожалеть,
что Америка останавливается на первых шагах. Да останавливается ли?
Благодаря ей человечество начинает вглядываться в новые проблемы,
развиваться под новым небом. Под обеззвезденным небом? — Нет, под небом,
звезды которого мы не сумели еще разглядеть.
_______________
* Книга Жоржа Дюамеля. (Прим. перев.) _______________
Я полон уважения к "Демону юга" Бурже и считаю, что большое место,
занимаемое им в литературе, принадлежит ему по праву. Книга эта совсем не
так вяло написана, как я предполагал. В его работе нет внезапных срывов,
психологических ошибок; замечания всегда верны и иногда удивительно разумны.
Но когда, оставив на время "Демона юга", я принимаюсь за Гете, сразу видишь
(не к чему и сравнивать, чтобы это увидеть), как высоко над холмом Бурже
вздымается вершина истинного Парнаса. Он не принадлежит к величественной
горной цепи, вершины которой благодаря вечному снегу всегда нечеловечески
обнажены. Конечно, он счастлив и тем, что раскрывает перед нами пахотные
земли, но я не думаю, что урожай с них может быть всегда съедобен. Аппетит
на такие продукты проходит всегда вместе с эпохой; утилитарное искусство
недолговечно, и как только оно перестает приносить пользу, оно вызывает лишь
исторический интерес. Даже "серьезный" тон его книги вызывает улыбку, а
отсутствие иронии к самому себе быстро вызовет и уже вызывает иронию у
читателя. Ничто так не ветшает, как серьезные книги. Ни Мольер, ни
Сервантес, ни даже Паскаль — не серьезны. Они величественны. Если бы
"Провинциальные письма" были серьезны, никто бы их в руки не взял. И как раз
серьезная сторона творчества Боссюэта больше не имеет хождения. Да, думается
мне — через двадцать (от силы — через пятьдесят) лет Бурже безнадежно
устареет.
Д-р М. находил вполне естественным выражение, теперь такое избитое:
"общий паралитик". Невозможно сразу подыскать примеры, чтобы подчеркнуть
нелепость этого выражения; я спросил его, можно ли сказать в таком случае:
"перемежающийся малярик", — скоротечный чахоточный", "кишечный
туберкулезник".
Докончил выписанную мною очень интересную и убедительную книгу о
болезни Ж. Ж. Руссо. Автор все сводит к задержанию мочи; отсюда --
постепенное отравление крови и т. д.
Помню я, — когда родился Р. "R"., сиделка пришла к отцу и объявила,
что ребенок "криво сикает".
— Лишь бы думал прямо, — воскликнул М., может быть с большей долей
юмора, чем благоразумия.
П., который подозрителен не тем, что плохо понимает мои писания, а тем,
что слишком любезно к ним относится, высказал мне свое негодование по поводу
той непочтительности, с какой я говорю в "Возвращении с озера Чад" о "Смерти
волка"*. Он сказал мне, что все домашние животные ревут и визжат, когда их
режут; но что будь я охотник, я был бы поражен молчаливой агонией диких
животных. И так он довел меня до того, что я пожалел, зачем написал эти
строки.
_______________
* Стихотворение Альфреда де Виньи. (Прим. перев.) _______________
Нет, конечно, я не могу принять предустановленной гармонии, как ее
понимал Бернарден; но я верю, что все стремится к известному гармоническому
порядку по той простой причине, что все хотя бы в малой степени
негармоничное нежизненно; таким образом возмещения, размещения и т. д.
восстанавливают равновесие.
Ни один народ не обладал таким чувством и пониманием гармонии, как
греки. Гармония индивидуума, нравов, общины. Именно из потребности к
гармонии (потребности разума и, в равной мере, инстинкта) уранизму было
предоставлено право гражданства. Я постарался показать это в "Коридоне".
Книгу эту поймут позднее, после того как поймут, что тревога, охватившая
наше общество, и разнузданность его нравов проистекают из стремления изгнать
оттуда уранизм, необходимый для строго упорядоченного общества.
Чем быстрее я приближаюсь к смерти, тем меньше страшусь ее. Как только
почувствуешь, что страх свил в тебе прочное гнездо, и художник сдается ему и
ходит перед ним на цыпочках, я пересиливаю себя и встречаю его полнейшим
презрением. Мне всегда казалось, что главная добродетель человека — уметь
безбоязненно смотреть смерти в глаза; и становится противно и жалко, когда
видишь, что очень молодые люди меньше боятся смерти, чем старые, которые
если и не устали от жизни, то во всяком случае должны были бы с покорностью
ожидать смерти.
"Оставьте мертвых погребать мертвецов". Религия, именующая себя
христианской, меньше всего принимала во внимание эти слова Христа.
Пока я пробегаю обманчивого "Р." М, молодая финка, рядом со мной, с
карандашом в руке, читает его "А". Временами карандаш опускается на книгу;
верно, она нашла в ней одну из своих собственных мыслей; одну из тех, с
которыми я давно уже распрощался.
Нет, я не люблю беспорядка. Но меня приводят в отчаяние те, что кричат:
"Спокойно!", хотя никто еще не уселся по местам.
Январь 1931 год.
С неослабным вниманием читаю Грассэ*; его размышления словно продолжают
книгу Зибурга о Франции.**
_______________
* Бернар Грассэ — "Заметки о счастьи". (Прим. перев.)
** Теодор-Вольф Зибург — "Француз ли бог?" (Прим. перев.)
_______________
Не нравится мне у Грассэ оборот: "Ни один француз не...", ибо я,
француз, придерживаюсь в этом наиважнейшем вопросе совсем другого мнения. Я
не верю в человеческое "постоянство", а Грассэ им аргументирует и строит на
нем свою защитительную речь. Его утверждение: "Существует известный предел
сознания и добра, который человек не может переступить", и "предел этот был
достигнут, лишь тот человек приобрел способность мыслить", — абсурдно, и к
тому же чисто по-французски, (увы, приходится признаться) и по-католически
абсурдно. Человек стал, а не всегда был тем, что он сейчас. Тогда как же
допустить, что он таким не останется на веки веков? Человек пребывает в
состоянии становления. По какому праву отнимаете вы у меня надежду на
прогресс? Тот, кто не допускает, что человек стал тем, что он есть, а не
вышел готовым из рук творца, не может допустить, что он когда-нибудь станет
иным, что его первое слово не было в то же время и последним.
Эта вера кажется тем несокрушимей, чем она дурковатей, так сказать,
простецкая. Так, в пьесе Обей ной говорит о боге: "Как бы он, чего доброго,
не рассердился. Не святой же он в самом деле!" Тому же примеры у Пеги*, но
волнующие: в голосе его слышатся слезы.
_______________
* Пеги — убитый в начале войны писатель, наиболее остро ощутивший
тревогу, которая объяла лучшую часть интеллигенции, но находивший выход в
религии. (Прим. перев.) _______________
Дочитал Курциуса*. Личная часть не так значительна, как хотелось бы.
Как ни превосходны его исторические очерки, жажда моя зачастую остается
неутоленной: куда лучше утоляет ее книга Зибурга.
_______________
* Эрнст-Роберт Курциус — "Очерки Франции". (Прим. перев.)
_______________
Курциус стушевывается — из скрытности, конечно. Но уже и эти
ретроспективные картины, столь рассудочные и поданные в должном освещении,
дают повод поразмыслить.
Хочется, однако, знать, какую же часть занимает наследственное в
психике француза, и не обязан ли он своими так четко выявленными Курциусом
особенностями воспитанию, советам учителей, примеру соседей и т. д. Иначе
говоря, не вышел ли бы он совсем другим, будучи воспитан в другой стране и
не подозревая даже, что он — француз. Соображаю сейчас, насколько
искусственна была, например, карьера Барреса и какой она могла бы стать,
если, не ведая своего происхождения, он отдался бы природным склонностям.
Замечательная речь Валери*. Восхитительной серьезности, широты,
торжественности, без тени напыщенности; язык оригинален, но безличен — до
того он красив и благороден. Гораздо выше всего, что пишется в наши дни.
_______________
* Поль Валери — французский академик, известный поэт. (Прим. перев.)
_______________
Дочитал Книгу Зибурга. Если бы даже упреки, обращенные к нам, были
справедливы (а это почти так, но это "почти" узаконивает все мои надежды),
все равно дилемма, которую Зибург старается нам навязать, осталась бы
неприемлемой. Ничто в его книге не может доказать мне, что для
восстановления европейского равновесия необходимо, чтобы Франция вышла в
отставку. Франция обязана доказать свою способность развиваться, не отвергая
при этом прошлого. Весна, купленная такою ценой, равносильна банкротству.
Прошлое Франции — вот что породит ее будущее. Но как убийственно она цепка!
Вспоминаются слова Валери "Сколько людей гибнут от несчастных случаем, и все
оттого, что не хотят расстаться с зонтиком!"
Франции незачем больше подлаживаться к чужому шагу, ни навязывать свой
шаг чужим народам; сменить ногу самой, усвоить мудрость евангельского
изречения: "Не вливают вино новое в мехи ветхие". Новое вино может быть и
французским, — пусть даже сначала не разберут, что оно французское. Наша
страна приберегает для Зибурга (и для себя самой) немало сюрпризов; ресурсы
ее богаты и не разведаны. Как ни инертно наше тесто, положи чуть закваски --
и оно взойдет. Не многовато ли трех образов на одну мысль? Неважно! Разовьем
последний: тесто не любит закваски. Закваска ему чужда. Часто такая закваска
(в литературе, понятно) создавала произведения восхитительные и нисколько не
терявшие при этом французского духа: итальянская закваска — Ронсара,
испанская — Корнеля, английская — романтиков, немецкая — тоже... Ни одна
литература, может быть, не умела так, как французская (несмотря на упрек,
зачастую справедливые, будто на не разбирается, где свое, а где чужое),
обогащаться, заимствуя и сохраняя в то же время свое лицо, свои особенности.
Можно даже сказать, что при всех качествах французского народа: ясности,
точности, чувстве меры, законченности, никто не нуждается так в иностранном;
без притока извне он рискует смертельно измельчать (не обладай он, с другой
стороны, изобретательностью, которую он обычно пускает в ход гораздо позднее
других стран).
Грассэ безусловно прав, отвечая Зибургу, что Франция с давних пор
исторически перегнала Германию, но заблуждается, считая старость
преимуществом. Не понятое у нас превосходство Германии — именно в ее
молодости.
Совсем недавно начала обращать, внимание на молодежь и Франция. Первый
признак омоложения.
Всем сердцем презираю я мудрость, ключ к которой — охлаждение или
усталость.
Пусть те, кто отказывается верить в прогресс, именуют нас утопистами.
Этим робким и консервативным умам казалось когда-то утопией всякое улучшение
человеческой судьбы.
"Так было, — говорят они, и заключают немедленно: — так будет". Были
войны, будут войны, и т. д. и т. д.
Нет дыма без огня. Отрицающим прогресс необходимо в него не верить,
дабы сберечь и застраховать дорогие им идеи религии, семьи и отечества.
Защищая от нас традиции, они отождествляют их с перешедшим к ним по
наследству капиталом. Ах, как трудно человеку порвать с прошлым! Не
покончить, просто — порвать. Лишь их упрямство и приверженность к прошлому
могут толкнуть нас на насилие. Что мешает им допустить: прежняя опора
становится помехой, человечество не может подняться на высшую ступень, не
оттолкнув ногой ступеньки, на которой стояло. Но человеческой способности
подняться они как раз и не допускают. Дабы установить, что человек не
изменяется и не способен измениться, они предпочитают думать, что он всегда
оставался таким, каков есть.
(Кювервиль)
Нигде так не размаривает, как в этом краю! Это, по-моему, больше всего
способствовало медленности и трудности работы Флобера. Он думал, что борется
со словами, а боролся с воздухом. Возможно, в ином климате, при возбуждающей
творческую фантазию сухости атмосферы, он был бы не так требователен или
добивался своего без особых усилий.
Бывают дни, когда мучительно чувствовать себя счастливым и когда лишь
силком можно заставить себя им быть; даже стремление к счастью кажется мне
тогда нечестивым. Слишком мало людей могут нынче его достичь. Я вспоминаю, в
каком подавленном состоянии духа возвратилась из Азии М., объехав огромные
пространства, где счастье, по ее словам, неведомо, невозможно...
Иные обладают достаточно мягким сердцем, но до того лишены воображения,
что не могут себе представить чужих страданий. Все далекое кажется им
несуществующим; к описаниям нездешних бедствий они относятся так же, как к
рассказам об ужасах прошлого. Это их не трогает. Скорее их взволнует умелый
вымысел романиста: в сочувствии к воображаемым горестям есть нечто
снисходительно-приятное; зрелище настоящего горя — лишняя обуза. "Ничего не
поделаешь", — думают они и в бессилии помочь находят оправдание безделью.
Тем самым они солидаризуюся с угнетателями, с палачами, но это им и в голову
не приходит. Они, очевидно, твердят себе: "Живи мы в странах, где происходят
подобные ужасы, мы бы знали, на чью сторону стать". И не потому ли так
волнуют меня эти рассказы, что я чувствую: а я окажусь на другой стороне. Я
— оптимист, ибо я на стороне угнетенных и знаю: доведись мне разделить их
страдания, мой оптимизм оттого не поколеблется. Он не подвластен насилию.
Глубокий оптимизм всегда на стороне терзаемых.
Я сейчас отнюдь не "гуманней", чем в эпоху, когда мое творчество не
несло в себе и следа обуревавших меня забот. Просто-напросто я запрещал им
туда доступ, не видя в них ничего общего с искусством. Но кто осмелится
говорить сегодня об искусстве? Лучше бросить писательствовать, но не
замалчивать того, что камнем лежит у меня на сердце.
Поверять мысли дневнику, изо дня в день. Если они несколько
экстравагантны (особо имею в виду написанное мною вчера), то здесь это
простительней, нежели в книге, — к слову ска
...Закладка в соц.сетях
