Жанр: Драма
Рассказы и повести
... Я стараюсь поставить себя выше идеи греха, но грех для меня
непереносим, я не хочу оставить Христа. Нет, я не допускаю мысли, что
совершаю грех, любя Гертруду. Я мог бы вырвать из сердца эту любовь не
иначе, как вырвав самое сердце, но к чему это? Если бы я уже ее не любил, я
должен был бы ее полюбить из одной жалости; не любить ее — значило бы
предать ее: она нуждается в моей любви...
Господи, я не знаю... Я знаю только тебя. Веди же меня. Временами мне
кажется, что я погружаюсь в мрак и что зрение, которое собираются ей
вернуть, от меня самого отнимают.
Вчера Гертруда была помещена в лозаннскую клинику, откуда она может
выйти только через три недели. Я ожидаю ее выхода с великим страхом. Ее
должен привезти обратно Мартен. Она взяла с меня слово, что до тех пор я не
буду стараться ее увидеть.
22 мая
Письмо от Мартена: операция прошла удачно. Слава Господу!
24 мая
Мысль о том, что теперь она меня будет видеть, меня, которого она до
сих пор любила не видя, — мысль эта причиняет мне нестерпимую муку. Узнает
ли она меня? Первый раз в жизни я с тревогой обращаюсь к зеркалу. Если я
почувствую, что взгляд ее будет менее расположен ко мне, чем ее сердце, и
будет менее любящим, что мне делать? Господи, иной раз мне начинает
казаться, что для того, чтобы любить тебя, мне потребна ее любовь.
27 мая
Загруженность работой позволила мне прожить последние дни без
особенного нетерпения. Всякое дело, способное отвлечь меня от самого себя,
для меня благословение; но по целым дням, что бы я ни делал, за мною следует
ее образ.
Завтра она должна приехать. Амелия, всю эту неделю выказывавшая мне
лучшие стороны своего характера, задавшаяся, по-видимому, целью помочь мне
забыть об отсутствующей, готовится вместе с детьми отпраздновать ее
возвращение.
28 мая
Гаспар и Шарлотта отправились набрать возможно больше цветов в рощах и
на лугах. Старушка Розалия стряпает огромный пирог, который Сара украшает
узорами из золоченой бумаги. Мы ожидаем Гертруду в полдень.
Я пишу, чтобы чем-нибудь скрасить ожидание. Уже одиннадцать. Каждую
минуту я поднимаю голову и смотрю на дорогу, по которой должна проехать
коляска Мартена. Я сознательно не хочу выезжать навстречу; лучше будет из
внимания к Амелии не разделяться при встрече. Сердце мое дрогнуло... это
они!
28 вечером
Я погружаюсь в кромешную ночь...
Сжалься, господи, сжалься! Я согласен отказаться от любви к ней, но не
допусти, господи, ее смерти!
О, как я был прав, когда боялся! Что она сделала? Что она захотела
сделать? Амелия и Сара рассказали мне, что они привели ее до дверей "Овина",
где ее поджидала мадемуазель де ла М. Она захотела пройтись еще раз?.. Что
случилось?
Я стараюсь привести в некоторый порядок свои мысли. Сведения, которые
мне сообщают, непонятны или противоречивы. Все мешается у меня в голове...
Садовник мадемуазель де ла М. только что доставил ее без сознания в "Овин";
он говорит, что видел, как она гуляла вдоль реки, потом перешла садовый
мостик, затем нагнулась и скрылась; не сообразив вначале, что она упала, он
не поспешил к ней, как это следовало бы сделать; он нашел ее около
маленького шлюза, куда ее унесло течением. Когда позже мне довелось ее
увидеть, сознание к ней еще не вернулось, или, вернее, она снова его
лишилась, ибо на минуту она пришла было в себя после помощи, оказанной ей в
самом начале. Мартен, который, слава богу, еще не уехал, не понимает, чем
следует объяснить охватившую ее сонливость и апатию; напрасно ее
расспрашивали: у нее такой вид, словно она ничего не понимает или дала себе
слово молчать. Дыхание у нее все время затрудненное, и Мартен опасается
воспаления легких; он поставил ей горчичники и банки и сказал, что приедет
завтра. По неосторожности ее чересчур долго продержали в мокрой одежде,
когда все сразу бросились приводить ее в чувство, а между тем в речке
ледяная вода. Мадемуазель де ла М., которая одна только могла добиться от
нее нескольких слов, утверждает, что Гертруда хотела набрать незабудок, в
изобилии растущих на нашем берегу речки, но, не умея еще правильно
рассчитать расстояние или приняв пловучий цветочный покров за твердую землю,
она неожиданно оступилась... О, если бы я мог этому верить, иметь убеждение,
что тут просто несчастный случай, — какое тяжкое бремя свалилось бы с моей
души! Но в течение нашего завтрака, очень веселого, впрочем, меня все время
беспокоила странная, не покидавшая ее уст улыбка, которой я у нее раньше не
знал, которую мне упорно хотелось считать улыбкой ее новорожденного взгляда;
улыбка, которая струилась, казалось, из ее глаз по лицу, точно слезы, и
рядом с этой улыбкой заурядная радость других воспринималась как
оскорбление. Гертруда не участвовала в общей радости; можно было подумать,
что ей открылась какая-то тайна, которой она, наверное, поделилась бы со
мной, если бы мы остались одни. Она не сказала почти ни слова, но никто
этому не удивился, так как в обществе, тем более очень шумном, она
обыкновенно молчала.
Господи, молю тебя: позволь мне с нею поговорить. Мне необходимо
узнать, а иначе как же мне теперь жить? И, однако, если она действительно
пожелала прервать свою жизнь, то неужели же потому, что она узнала? Что
узнала? О Гертруда, что бы это могло быть такое ужасное? Какой смертельный
яд утаил я от вас, который вы вдруг рассмотрели?
Я больше двух часов провел у ее изголовья, не спуская глаз с ее лба, с
ее бледных щек, с ее нежных век, смеженных над несказуемым горем, с ее еще
влажных, похожих на водоросли волос, разметанных по подушке, — и слушал,
как тяжело и неровно она дышала.
29 мая
Мадемуазель де ла М. прислала за мной сегодня утром, в ту самую минуту,
когда я собирался итти в "Овин". После ночи, проведенной довольно спокойно,
Гертруда освободилась, наконец, от своего оцепенения. Она улыбнулась, когда
я вошел к ней в комнату и сделала мне знак присесть у ее изголовья. Я не
посмел ее расспрашивать, и, по-видимому, она сама боялась вопросов, так как
в ту же минуту сказала, как бы предупреждая всякие излияния:
— Как вы называете эти маленькие голубые цветочки, которые я хотела
нарвать у реки? Они совсем небесного цвета. У вас больше ловкости, чем у
меня, — нарвите мне их целый букет. Я поставлю их здесь, у кровати...
Искусственная веселость ее тона причинила мне боль, и Гертруда
безусловно сама это поняла, потому что прибавила затем гораздо серьезнее:
— Я не могу с вами сейчас говорить; я очень устала. Нарвите мне
цветов, прошу вас. И возвращайтесь скорее.
Но, когда через час я принес ей букет незабудок, мадемуазель Луиза
сказала, что Гертруда опять отдыхает и может принять меня только вечером.
Вечером я с ней увиделся. Груда подушек, подложенных со всех сторон,
поддерживала ее в сидячем положении. Ее волосы были причесаны и заплетены
над лбом, перемежаясь с незабудками, которые я ей принес.
У нее несомненно был жар, и вид был крайне измученный. Она задержала в
своей горячей руке поданную ей мною руку; я остался стоять около нее.
— Мне нужно вам сделать признание, пастор, мак как я боюсь, что
сегодня ночью умру, — сказала она. — Я вам солгала утром. Цветы тут не при
чем... Но простите ли вы меня, если я скажу, что хотела покончить с собой?
Я упал на колени у кровати, не выпуская ее хрупкой руки; но она
высвободила ее и стала поглаживать мою голову, в то время как я спрятал лицо
в одеяло, чтобы скрыть от нее слезы и заглушить свои рыдания.
— Вы находите, что это очень плохо? — нежно спросила она; но я ничего
не ответил и она заговорила опять: — О милый, милый друг, вы знаете, как
много места заняла я в вашем сердце и в вашей жизни. Когда я к вам
вернулась, мне это сразу открылось; вернее, открылось то, что место, которое
я заняла, отнято мной у другой, и что она из-за меня опечалена. Я виновата в
том, что почувствовала это слишком поздно и, во всяком случае, в том, — я и
так ведь все хорошо знала, — что позволили вам любить себя, ни с чем не
считаясь. Но, когда предо мной появилось ее лицо, когда я увидела на этом
жалком лице столько горя, я не могла выдержать мысли, что горе это дело моих
рук... Нет, нет, не упрекайте себя ни в чем; позвольте мне только уйти и
верните ей ее радость...
Рука ее перестала гладить мою голову; я схватил эту руку и покрыл
слезами и поцелуями. Но она нетерпеливым движением освободила ее и стала
мучиться какой-то новой мукой.
— Это не то, что мне хотелось сказать; нет, это не то, что мне
хотелось сказать, — повторила она; и я видел, что на лбу у нее выступил
пот. Затем она закрыла глаза и лежала так некоторое время, словно для того,
чтобы собраться с мыслями или снова вернуть себе свою привычную слепоту; она
заговорила нетвердым, упавшим голосом, который вскоре окреп по мере того,
как она открывала глаза, и усилился почти до раскатов:
— Когда вы вернули мне зрение, глаза мои открылись на мир, еще более
прекрасный, чем тот, о котором я прежде мечтала; в самом деле, я никогда не
представляла себе день таким ясным, воздух — таким прозрачным, небо --
таким огромным... Но я никогда не представляла себе вместе с тем, что лица
людей в такой мере отягощены заботой; и, когда я вступила в ваш дом, знаете,
что я прежде всего заметила?.. О, я все-таки должна вам это сказать: я
прежде всего увидела нашу вину, наш грех... О, не возражайте мне. Вы
помните, что сказал Христос: "Если бы вы были слепы, вы не видали бы греха".
Но теперь, увы, я вижу... Встаньте же, пастор,. Сядьте тут, возле меня.
Выслушайте меня, не перебивая. Когда я находилась в клинике, я читала или,
вернее, я просили, чтобы мне читали из Библии те места, которых я раньше не
знала и которых вы мне никогда не читали. Мне помнится один стих из апостола
Павла, который я потом повторяла целый день: "Сам я, когда не имел еще
закона, я жил; но пришла заповедь, грех ожил, и я умер".
Она говорила в состоянии крайнего возбуждения, очень громким голосом и
почти прокричала последние слова, так что мне стало неловко при мысли, что
ее могут услышать со стороны; потом она снова закрыла глаза и шопотом
повторила как бы про себя последние слова: "Грех ожил, и я умер". Я
задрожал, и сердце мое оледенело от ужаса, Я хотел перевести ее мысль на
другое.
— Кто тебе читал эти стихи? — спросил я.
— Жак, — ответила она, открывая глаза и пристально в меня
вглядываясь. — Вам известно, что он переменил веру?
Сил моих нехватило; я стал просить ее замолчать, но она уже продолжала:
— Друг мой, сейчас я доставляю вам большое огорчение; но не хорошо
будет, если между нами останется какая-нибудь неправда. Когда я увидела
Жака, я сразу поняла, что я любила совсем не вас, а его. У него было как раз
такое лицо, как у вас; я хочу сказать такое лицо, каким я всегда
представляла ваше... О, зачем вы заставили меня оттолкнуть его? Я могла бы
стать его женой.
— Но ты и теперь можешь стать ею, Гертруда, — вскричал я в отчаянии.
— Он поступает в монахи, — порывисто проговорила она. И затряслась от
рыданий. — Мне хотелось бы у него исповедаться...-- простонала она в
каком-то экстазе. — Но вы сами видите, что я скоро умру. Я хочу пить.
Позовите кого-нибудь, прошу вас. Я задыхаюсь. Оставьте меня одну. Ах, я
думала, что после разговора с вами мне будет легче. Оставьте меня. Прощайте.
Я не в силах больше вас видеть.
Я покинул ее. Я попросил мадемуазель де ла М., чтобы она меня заменила;
крайнее возбуждение Гертруды грозило самыми дурными последствиями, но я не
мог не понять, что мое присутствие только усугубляет ее положение. Я
попросил, чтобы меня известили, если ей станет хуже.
30 мая
Увы! Мне пришлось ее увидеть уже усопшей. Она скончалась сегодня утром,
на восходе солнца, после ночи, проведенной в бреду и в забытьи. Жак,
которого по просьбе Гертруды вызвала телеграммой мадемуазель де ла М.,
прибыл через несколько часов после конца. Он сурово меня упрекнул за то, что
я не позвал к ней кюре в то время, когда это было возможно. Но как я мог это
сделать, ничего еще не зная о том, что во время пребывания в Лозанне
(очевидно, по его настоянию) Гертруда отреклась от протестантства. Жак в
одной и той же фразе известил меня о том, что он и Гертруда обратились.
Таким образом, меня сразу покинули обе эти души; казалось, что разлученные
мной в этой жизни, они порешили уйти от меня и соединиться в боге. Я склонен
думать, что обращение Жака продиктовано ему рассудочными доводами, а не
любовью.
— Отец, — сказал он мне, — мне не годится вас осуждать, но мной
руководило единственно зрелище вашего заблуждения.
После отъезда Жака я опустился на колени перед Амелией и попросил ее
помолиться за меня, ибо я нуждался в поддержке. Она просто прочла "Отче
наш", делая между прошениями длинные паузы, заполнявшиеся нашими мольбами.
Мне хотелось плакать, но я чувствовал, что сердце мое бесплодно, как
пустыня.
Андре Жид.
Молодость
OCR: anat_cd pisem.net
В прошлом году, гостя у Жана Шлюмберже, соседа моего по имению в те
времена, когда я был "помещиком" в Кальвадосе, я вновь посетил Лярок, где --
об этом я рассказываю в ином месте — я провел столь прекрасные и долгие
годы детства. Владение огорожено теперь со всех сторон колючей проволокой.
Глядя на это, я чувствую себя в душе коммунистом. Душой я никогда не был
собственником. Самое слово "владелец" кажется мне и смешным и гадким. Я
мучился тем, что знаю точные границы поместья, которое получил в наследство
— совсем молодым — от матери, или скорей — отказывался признать эти
границы, не для того, чтобы вообразить, будто обладаю большим, наоборот,
чтобы удержать себя от мысли, что хотя бы малейшая часть того, что я здесь
любил, была лично и исключительно моей. Когда вечерами я садился на склоне
холма, откуда открывается вид на лесистую местность, — пригорки, рощицы,
вырубки, маленькая речка, прячущаяся подчас меж высокими стреблями кипрея,
ольхой и орешником, нисколько не потеряли бы для меня привлекательности,
перестань они быть моими. Я погружался в созерцание и чувствовал за собой не
больше обязанностей перед родным краем, чем родной край передо мною.
В 1896 году, в один прекрасный день каникул, на меня свалилась, как
катастрофа, новость, которую сообщил мне с победоносным видом Робидэ.
Благодаря его усердным проискам меня выбрали мэром. Он давно подстраивал
это, без моего ведома, разумеется. Но сперва нужно было дождаться, чтобы я
достиг законного возраста и чтобы мэр, чье место я должен был занять,
уступил мне его. Он умер, когда мне шел двадцать пятый год. Робидэ совмещал
уже должности стражника и управляющего, но домогался и должности помощника
мэра, на которую естественным образом выдвигали его громадные услуги,
которые он оказывал коммуне и своему хозяину. Он основывал свои расчеты на
моей нелюбви к начальствованию и думал не без основания, что при моей
молодости и мягком характере вся власть окажется в его руках. Робидэ
владычествовал уже при жизни матери, и я получил его в наследство вместе с
имением; он мало думал, много говорил и о каждом судил по себе. Поведение
его определялось единственно выгодой и уважением к приличиям. "О сударь, это
не принято!" — говорил он мне, когда я хотел, бывало, подвезти по пути на
рынок в Лизье калеку, с трудом тащившегося по дороге; и он, чтобы обогнать
его поскорей, похлестывал лошадь. К тому же — честности весьма
относительной, но знал меру и ловко укрывался за "обычаями", когда мне
случалось взяться за проверку его книг. Он искусно умел — за мой счет --
ладить со всеми. Только тем и можно объяснить, что шесть ферм и леса,
составлявшие мое имение в Ляроке и расположенные в нескольких коммунах,
никогда не приносили мне ничего, кроме хлопот.
Я тогда только что женился. Я прогуливался, помнится мне, по аллеям
сада с женой и Эженом Руаром, и мой друг, увлекавшийся политикой и человек
современный в той же мере, в какой я был несовременен, объяснял мне выгоды
моего избрания. Из мэров — один шаг до генерального совета, оттуда — один
шаг до депутата... Моя карьера была намечена. И Робидэ, дивясь на то, что я
хмурю лоб, поддакивал ему. М. молчала, лучше понимая причину моей внезапной
грусти: вся природа теряла для меня очарование. Сложные отношения
практического порядка препятствовали отныне моей бескорыстной
созерцательности. Мой роман с родимым краем переставал быть платоническим. Я
уже чувствовал на себе гнет новых обязанностей. Кончено с грезами, с
созерцательными прогулками. Однако и сама М. считала, что мне нельзя
отказываться. Дело шло об общем благе, — подчеркивала она. Ибо она
достаточно хорошо меня знала, чтобы видеть, что я не смогу быть мэром
наполовину и относиться ко всему легко. Итак, я согласился. И те, кто считал
меня необщественным человеком, не представляют себе, конечно, с каким
гражданским рвением я нес тяжелое бремя власти.
Одним из первых моих мероприятий было помещение алкоголички в каэнскую
богадельню. Алкоголь исподтишка опустошал округу, в гораздо большей степени,
чем это устанавливали статистические данные; они основывались на официальных
цифрах потребления в выбирающих патент заведениях. А наряду с этим — не
поддающаяся учету подпольная торговля у всех фермеров-самогонщиков. С тех
пор, как заводы ежедневно снимали сливки с области, вытесняя частные
молочные, даже женщины стали пить больше. Алкоголиком был в той или иной
мере каждый житель моей коммуны. Мое обличье, скорее тщедушное по сравнению
с этими здоровенными на вид фермерами, подчас настоящими колоссами, служило
плохим примером в пользу трезвости. Но я могу похвалиться излечением Горэ,
мужа богаделки. Я провожал его в Каэн, он собирался навестить жену,
заболевшую белой горячкой; я взялся напугать его. Я велел ему высунуть язык,
вывернул губы и веки с самым компетентным видом, проверил его рефлексы и
сгибание большого пальца, которое признал симптоматическим и внушающим
большие опасения. "Бедный друг мой, — заявил я ему наконец наставительно в
то время, как правивший коляской Робидэ подтрунивал, разуверяя его, — через
три месяца вы отправитесь следом за женой. Даже раньше, если завтра же не
бросите пить" Робидэ сперва пожимал плечами, но как-то после сказал, что с
этого дня Горэ совершенно исправился.
Робидэ не мог оказать мне лучшей услуги, чем каждый раз заново называя
по именам жителей коммуны. Ему известен был недостаток, который в течение
всей моей жизни разыгрывал со мной самые нелепые шутки и наводил на самые
досадные ошибки: я не запоминал людских лиц. Отсюда — неуверенность в
обращении, которую часто принимали за высокомерие, презрительность,
равнодушие: тот, кого не узнали, с трудом верит, даже после предупреждения,
что его действительно не узнали. Жителей коммуны, слава богу, было немного.
Словно испытывая мои силы, Франция приберегла для самого юного из мэров одну
из самых крошечных коммун. И без того малое число жителей все уменьшалось и
уменьшалось: ежегодно смертность превышала рождаемость. Сейчас я живу в
одной из самых плодовитых областей Франции, и выбор семьи — кандидатки на
коньяковскую премию*, не представил бы никаких затруднений; в Ляроке
большинство семей были бездетны. Не представляйте себе деревни, даже кучки
домов вокруг церкви. Одни лишь разбросанные по полям фермы, подчас больше,
чем за километр одна от другой. Но ни одна не стояла так на отлете, как
ферма Пьера Б., самого молодого из моих фермеров, сына покойного мэра, место
которого мне досталось. Пьер Б. незадолго до этого женился на одной из самых
милых девушек округи. С молодыми жила на ферме прислуга лет
четырнадцати-пятнадцати, сестра жены, по редкой случайности забеременевшей;
потому-то я и заинтересовался особенно этой четой.
_______________
* Сумма, завещанная крупным капиталистом Коньяком Французской академии
для ежегодной раздачи самым многочисленным семействам по рекомендации кюре и
мэра (Прим. перев.). _______________
Г-жа Б. была на последнем месяце, когда, как на грех, музу пришлось
уехать на дальний рынок — покупать скот. Всего два дня отлучки. Дела прежде
всего.
Не успел Пьер Б. уехать, как у жены начались схватки.
— Сдается мне, что роды будут трудные, — сказала молодая женщина
своей сестре-служанке. — Боли сильные, но словно не такие, как нужно. Ну,
не глупо ли, что Пьер уехал!
Потом, попозже:
— Хорошо бы тебе сходить за доктором в Лизье. Пьер ничего не скажет.
Не бойся оставить меня одну. Время еще терпит...
Лизье в двенадцати километрах. Девочка бежит туда. Врач, неопытный
новичок-стажер, приезжает с ней в одноколке (тогда еще не было автомобилей).
Ничего не разузнав у простоватой девочки, он не берет с собой ни одного из
инструментов, требующихся на случай тяжелых родов. К тому же он не хирург.
Он торопился, правда, и девочка почти всю дорогу бежала, но с того момента,
как она покинула сестру, прошло три часа. Когда врач наконец приезжает, --
уже ночь.
Когда на следующее утро Пьер Б. возвратился с рынка, он увидел с
крыльца — дверь в комнату была распахнута настежь — ужасное зрелище. На
смятой постели, вся в крови, бездыханная — его молодая жена с распоротым
животом. У нее в ногах кусок кровавого мяса: все, что осталось от ребенка. В
комнате — невероятный беспорядок; на полу, на столе — окровавленные
инструменты: нож, косарь, шпиговальная игла. Акушерских щипцов оказалось
недостаточно; кухонный инвентарь, пущенный в ход, говорил об отчаянии
слишком юного врача, который один в полутемной комнате, потеряв голову,
хватался за все, что попадется под руку. Перепуганная служанка сбежала, как
только началась операция.
Возмущению моему не было границ. Я решил отправиться на розыски
доктора, возбудить против него судебное дело. Я поехал в Лизье, но остановил
коляску, не доезжая до его дверей. Как сейчас вижу, где я слез. Я вижу,
улицу, дом, вижу, как я хожу взад и вперед, готовя обвинительную речь и
стараясь вообразить, какое смущенное существо передо мной предстанет; юный
врач, карьеру которого я собирался погубить, был, конечно, не орлом, а
неопытным мальчишкой, не старше меня самого, и ответил бы мне, что в таком
ужасном стечении обстоятельств весь опыт мира не помог бы при полном
отсутствии вспомогательных средств. Расхаживая взад и вперед, я представлял
себе его волнение, беспомощные движения в полутьме, его растерянность,
отчаяние, и настолько пережил сам этот кошмар, что в конце концов вернулся в
коляску, чувствуя, что у меня не хватит духа еще удручать беднягу.
Больше настойчивости я проявил в деле Мюло. Все сказанное выше я
написал лишь ради того, чтобы перейти наконец к Мюло. О, его я узнал бы изо
всех! Из-за него одного стоило полюбить родные места. Я привязываюсь
по-настоящему не к местности, — к людям. Я сталкивался в моей коммуне лишь
с мелочными интересами, стяжательством, скрытностью, со всеми элементарными
формами эгоизма, лишь с угрюмыми и хмурыми лицами, лишь с корявыми либо
уродливыми фигурами. Мюло не был местным уроженцем. Даром что нормандец, он
ни на кого не походил, и по изысканности его манер легко бы представить
себе, что он побочный сын какого-нибудь аристократа. А иногда мне хотелось
вообразить его русским по крови, чтобы объяснить мягкую ласковость его
мужицкого взгляда. Он носил бакенбарды, как все кальвадосцы. Он был
некрасив, правда, но в чертах его лица не было ничего вульгарного или
тупого, ничего низкого. А главное, говорил он гораздо правильнее, чем любой
из обитателей коммуны. Когда, став мэром, я начал его примечать, ему было
около сорока лет. Вскоре я очень привязался к нему. При встрече я всегда
разговаривал с ним и часто сворачивал с дороги посмотреть, как он работает.
Его, простого землекопа, "поденщика", Робидэ употреблял на самую черную
работу.
Одной из его специальностей была прокладка и чистка дренажных труб.
Когда-то Робидэ уговорил мою мать осушить несколько расположенных на скате
лугов, откуда по природе почвы плохо стекала вода и где траву заглушали
осока, хвощи и камыш. Дренажные трубы были неудачно проложены, то ли
недостаточно глубоко, то ли слишком узкие, и их быстро забивало, словно
свалявшейся шерстью, корнями каких-то подземных растений, трубы прочищали
длинными железными прутьями, но прутья эти скоро натыкались на какое-то
препятствие, и стоило немного нажать — труба раскалывалась. Тогда
приходилось разрывать землю, обнажать трубы, приподымать их, чистить,
менять. На это уходили целые дни. Каждые полгода — начинай с начала. Работы
стоили дорого и нимало не улучшали лугов, но особенно меня интересовали,
потому что я старался определить, что за растения, корни которых Мюло
вытаскивал громадными пучками, могли так разрастись. Как сейчас вижу, лежит
он на болотной земле, уткнувшись лицом в камыши, промокший, весь в грязи, и
проталкивает железный прут.
— Видите ли, сударь, от этого дренажа никакого проку ни вам, ни лугу.
То-и-дело
...Закладка в соц.сетях
