Рассказы и повести

Андре Жид.
Рассказы и повести
Пасторальная симфония
Молодость
Страницы из дневника
Изабель
Заметки
Подземелья ватикана
Урок женам
Робер
Тесей
Топи
Тесные врата
Андре Жид.
Пасторальная симфония
OCR: anat_cd pisem.net
Перевод Б. А. Кржевского
"Пасторальная симфония"
вышла в свет в 1919 году
ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ
10 февраля 189...
Снег, падавший не переставая в течение трех дней, занес дороги. Я не
мог отправится в Р..., куда за последние пятнадцать лет я два раза в месяц
ездил для совершения треб. Сегодня в часовне Ла Бревин собралось всего
тридцать человек верующих.
Я постараюсь использовать досуг, предоставленный мне моим невольным
заключением, для того чтобы оглянуться назад и рассказать, как вышло, что я
взял на себя заботы о Гертруде.
Мне хотелось здесь изложить все, что относится к формированию и росту
этой кроткой души, которую я, видимо, вывел из мрака лишь для для
благоговения и любви. Слава господу за то, что он доверил мне это дело.
Два с половиной года назад, едва я вернулся из Ла Шо-де-Фон, ко мне
торопливо вошла незнакомая девочка, прося выехать за семь километров отсюда
к бедной старухе, которая умирает. Лошадь еще не была распряжена; я велел
девочке сесть в кабриолет и захватил с собою фонарь, не рассчитывая
вернуться домой до наступления ночи.
Мне казалось, что я отлично знаю окрестности моего округа, но, когда мы
миновали ферму Ла Содре, ребенок указал мне дорогу, по которой я не ездил
еще ни разу. Впрочем, через километра два я узнал на левой стороне небольшое
таинственное озеро, по которому я еще молодым человеком иногда катался на
коньках. Целых пятнадцать лет мне не случалось больше его видеть, так как
мои пасторские обязанности не призывали меня в эти края; я не сумел бы
объяснить, где оно, собственно, находится, и до такой степени перестал о нем
думать, что, когда вдруг узнал его в золотисто-розовом очаровании вечера,
мне показалось, что я видел его только во сне.
Дорога шла вдоль реки, вытекавшей из озера, пересекала опушку леса и
затем тянулась вдоль торфяника. Я безусловно еще ни разу не бывал в этих
местах.
Солнце садилось, и мы довольно долгое время двигались в темноте, когда
моя юная проводница указала наконец пальцем на склоне холма хижину, которую
легко можно было бы принять за необитаемую, если бы не вылетавшая оттуда
тонкая струйка дыма, отливавшая голубым в тени и бледневшая на золотистом
небе. Я привязал лошадь к ближайшей яблоне; затем я прошел вслед за ребенком
в темную комнату, где недавно скончалась старуха.
Суровость пейзажа, безмолвие и торжественность часа повергли меня в
оцепенение. Довольно молодая женщина стояла на коленях возле кровати.
Девочка, которую я принял было за внучку покойницы, оказалась служанкой; она
зажгла дымящую свечу и затем тоже неподвижно остановилась в ногах кровати.
Во время долгого пути я несколько раз пробовал с ней заговорить, но не мог
вытянуть из нее и четырех слов.
Стоящая на коленях женщина встала. Она была не родственницей, как я
было представил себе вначале, а просто соседкой, знакомой, за которой
сходила служанка, заметив, что хозяйка ослабевает, и она согласилась
посторожить у тела. Старуха, объяснила она мне, угасла без страданий. Мы
уговорились с нею о мерах, которые необходимо принять для похоронных
обрядов. Как и всегда в этих захолустных местах, мне пришлась все решать
самому. Меня несколько смущало, должен сознаться, поручить охрану этого
дома, каким бы бедным он ни казался, лишь соседке и девочке-служанке.
Впрочем, трудно было бы допустить, что в каком-нибудь закоулке этого
нищенского жилища было спрятано сокровище... Да и чем здесь я мог бы помочь?

Я все-таки справился, остались ли у старухи наследники.
Соседка взяла в руки свечу и осветила ею угол очага: я мог смутно
различить какое-то существо, сидевшее у камелька и, по-видимому, погруженное
в сон; густая копна волос почти полностью скрывала ее лицо.
— Это слепая девушка; по словам служанки — племянница покойной;
кажется, больше в семье никого нет, Ее следует устроить в богадельню; иначе
я не представляю себе, куда ей деваться.
Я был неприятно поражен этими словами, предрешавшими в присутствии
сироты ее судьбу, чувствуя, сколько огорченья могла причинить эта резкая
фраза.
— Не будите ее, — тихо произнес я, приглашая соседку хотя бы только
понизить свой голос.
— Ну, я не думаю, чтобы она спала; это ведь идиотка; она не умеет
говорить и ничего не понимает, когда к ней обращаются. За все утро,
проведенное мной здесь, она, можно сказать, с места не двинулась. Мне
показалось вначале, что она глухая; однако служанка уверяет, что нет, а
просто старуха, сама страдавшая глухотой, никогда не обменивалась с ней ни
единым словом, как, впрочем, и ни с кем, и если раскрывала рот, то только
для того, чтобы есть и пить.
— Сколько ей лет?
— Лет пятнадцать, я думаю; впрочем, я знаю об этом столько же, как и
вы.
Мне сразу не пришла в голову взять на себя заботу об этой покинутой
девушке; но позже, когда я помолился, или, вернее, во время молитвы,
совершенной в присутствии соседки и юной служанки, опустившихся на колени у
изголовья покойницы, я, тоже коленопреклоненный, вдруг подумал, что сам бог
ставит на моем пути своего рода обязанность и что я не могу уклониться от
нее, не проявив постыдного малодушия. Когда я поднялся на ноги, у меня уже
созрело решение увезти девочку сегодня же вечером, хотя и не уяснил себе
точно, что я с ней буду делать впоследствии и как я ее устрою. Я оставался
там еще некоторое время, вглядываясь в уснувшее лицо покойной, морщинистый и
провалившийся рот которой, казалось, был стянут шнуром, как кошелек скупца,
приученный не выпускать из себя ничего лишнего. Затем, повернувшись в
сторону слепой, я сообщил соседке о своем намерении.
— Ей, конечно, не следует завтра находиться здесь при выносе тела, —
ответила она. И этим ограничилась.
Сколько вещей можно было бы устроить легко, не будь тех химерических
затруднений, которые люди любят иногда себе выдумывать. С самого детства
сколько раз мы отказываемся сделать намеченное нами дело единственно потому,
что вокруг нас все время повторяют: он никогда этого не сделает!
Слепая позволила увести себя как какую-то инертную массу. Черты лица ее
были правильны и довольно красивы, но совершенно лишены выражения. Я взял
одеяло с тюфяка, на котором она, видимо спала в углу, под внутренней
лестницей, выходившей на чердак.
Соседка проявила любезность и помогла мне ее тщательно закутать, так
как ночь была светлая, но холодная; когда фонарь кабриолета был зажжен, я
пустился в путь, увозя приникший ко мне ком тела, лишенный души, — тела,
жизнь которого я воспринимал через передававшуюся мне едва ощутимую теплоту.
Всю дорогу я думал: неужели она спит? И что это за непробудный сон! Чем
отличается у нее бодрствование от сна? Жилица ее непросветленного тела —
душа, должно быть, ждет, замурованная, чтобы коснулся ее наконец луч твоей
благодати, господи! Позволь же моей любви совлечь с нее, если можно, эту
ужасную тьму!
Я настолько пекусь об истине, что не хотел бы умолчать о том нелюбезном
приеме, который я встретил по возвращении домой. Жена моя — подлинный
цветник добродетелей; даже в самые тяжелые минуты, которые нам случалось
иногда переживать, я не имел случая ни на мгновение усумниться в высоких
качествах ее сердца; но ее природное милосердие не терпит неожиданностей.
Это — женщина порядка, которая не любит ни преувеличивать, ни преуменьшать
велений долга. Самое милосердие ее отличается размеренностью, как если бы
богатства любви можно было вообще исчерпать. Это — единственный наш пункт
расхождения...
Первая ее мысль, когда она увидела в тот вечер, что я приехал с
девочкой, отлилась в восклицании:
— Что это еще за бремя ты взвалил на себя?
Как и всегда, когда между нами должно было произойти объяснение, я
начал с того. что поспешил удалить детей, которые стояли тут же, разинув
рты, полные вопросов и удивления. О, как далек был этот прием от того, чего
мне так сильно хотелось! Одна только малютка Шарлотта стала вдруг плясать и
хлопать в ладоши, сообразив, что из кабриолета должно появиться что-то
новое, что-то живое. Но все остальные, уже вышколенные матерью, быстро
сумели ее охладить и образумить.
Наступила крайне стеснительная минута. И так как ни жена, ни дети не
знали, что перед ними находится слепая, они никак ни могли объяснить себе
того исключительного внимания, с которым я направлял ее шаги. Я сам был
до-нельзя выбит из колеи теми странными стонами, которые стала испускать
несчастная калека, едва лишь моя рука оставила руку, за которую я держал ее
во время поездки. Это не было человеческим стоном: можно было подумать, что
жалобно скулит собачонка. Вырванная в первый раз из узкого круга привычных
впечатлений, составлявших для нее весь ее мир, она никак не могла устоять на
ногах, а когда я придвинул ей стул, она свалилась на землю, точно совсем не
зная, что на него можно сесть; я подвел ее ближе к очагу, и она несколько
успокоилась, когда ей удалось опуститься на корточки в той самой позе, в
которой я увидел ее в первый раз прижавшейся к облицовке камина у старухи. В
кабриолете она тоже соскользнула с сиденья и всю дорогу сидела у моих ног. И
все-таки жена стала мне помогать, ибо естественные движения оказываются у
нее самыми лучшими, но зато разум ее все время восстает и нередко берет верх
над сердцем.

— Куда же оно теперь денется? — спросила она после того, как девочка
была наконец устроена.
У меня задрожала душа, когда я услышал этот средний род, и я с трудом
совладал с движением негодования. Все еще под сильным впечатлением своей
долгой и мирной думы я сдержался и, повернувшись к своим, снова ставшим в
кружок, положил руку на голову слепой.
— Я привел потерянную овцу, — сказал я со всей торжественностью, на
какую я был способен.
Но Амелия не допускает мысли, что в евангельском учении может
содержаться крупица неразумия или сверхразума. Я увидел, что она собирается
возражать, и тогда я сделал знак Жаку и Саре, уже привыкшим к нашим мелким
супружеским пререканиям и к тому же весьма мало любопытным от природы (часто
даже недостаточно любопытным, по-моему). Но поскольку жена все еще была в
замешательстве и как будто даже раздражена присутствием посторонней:
— Ты можешь говорить и при ней, — вставил я: — бедная девочка ничего
не понимает.
Амелия начала с заявления, что она мне нисколько не возражает, — это
обычное начало ее нескончаемо длинных разговоров, — и что ей, как всегда,
остается только подчиняться всем моим абсолютно непрактичным, идущим вразрез
с приличиями и здравым смыслом выдумкам. Выше я уже упоминал, что я еще
ровно ничего не решил относительно будущего устройства этой девочки. Я всего
только предусматривал (и при этом крайне смутно) возможность устроить ее у
нас и должен сказать, что никто другой, как сама же Амелия, натолкнула меня
на эту мысль, когда спросила, не нахожу ли я, что "у нас в доме и без того
народу довольно". Потом она подчеркнула, что я всегда вырываюсь вперед,
нисколько не заботясь о том, хватает ли сил у тех, кто живет со мной рядом;
что, по ее мнению, пятерых детей и без того с нас достаточно и что после
появления на свет Клода (который как раз в эту минуту, словно откликаясь на
свое имя, начал кричать в колыбели) "счет", можно сказать, переполнен и что
она совсем сбилась с ног.
При первых словах ее пропроведи из глубины моей души к самым губам
подступили евангельские слова, но я их все-таки не сказал, ибо мне всегда
казалось бестактным прикрываться в житейских делах авторитетом священного
писания. Но, когда она сослалась на усталость, я сконфузился, припомнив, что
уже не в первый раз мне случается перекладывать на плечи жены последствия
необдуманных порывов моего рвения. Впрочем, ее укоры уяснили мне собственный
долг; я кротко попросил Амелию рассудить, не поступила бы и она на моем
месте совершенно так же, и неужели она могла бы покинуть в беде существо,
которому явно не на кого больше опереться? Я прибавил, что я не делаю себе
никаких иллюзий относительно того груза новых забот, который прибавит к ее
хозяйственным хлопотам уход за увечной жилицей, и что я сожалею о том, что
не в состоянии достаточно часто приходить ей в этом на помощь. Под конец я
успокоил ее, как мог, и просил ее не срывать на неповинной девочке досады,
которой та безусловно не заслужила. Я указал еще и на то, что Сара уже в
таком возрасте, когда она может гораздо больше помогать матери, а Жак и
совсем обойдется без ее забот. Одним словом, господь вложил в мои уста
нужные слова для того, чтобы помочь ей примириться с фактом, который, — я
глубоко в том убежден, — она давно бы уже приняла, если бы самое событие
оставило ей больше времени для раздумья и если бы я не распорядился врасплох
ее волей.
Я считал, что дело мое выиграно; дорогая моя Амелия собралась было с
добрым сердцем подойти к Гертруде, как вдруг ее раздражение забушевало пуще
прежнего, ибо при свете лампы, взятой для того, чтобы лучше осмотреть
девочку, она убедилась в ее чудовищной нечистоплотности.
— Но ведь это зараза, — крикнула она. — Почистись щеткой, щеткой, да
поскорее! Не здесь! Пойди, отряхнись на дворе. Боже мой; ведь все это
облепит детей! Ничего на свете я так не боюсь, как вшей.
Возражать не приходилось, они так и кишели на бедной девочке. Я не мог
удержаться от жеста отвращения при мысли, что я долго прижимал ее к себе в
кабриолете.
Когда две минуты спустя, почистившись как нельзя более тщательно, я
снова вернулся, я увидел, что жена упала в кресло, обхватив голову руками, и
бьется в приступе рыданий.
— Я не хотел подвергать твою стойкость подобному испытанию, — нежно
обратился я к ней. — Во всяком случае, сейчас уже вечер, время позднее, и
ничего теперь увидеть нельзя. Я урву время от сна и буду поддерживать огонь,
возле которого ляжет девочка. Завтра мы ей острижем волосы и отмоем ее как
следует. Ты станешь присматривать за ней только тогда, когда ты сможешь
глядеть на нее без ужаса. И я попросил жену ни слова не говорить детям.
Пора было садиться за ужин. Моя поднадзорная, в сторону которой наша
старушка Розалия, подавая на стол, послала целую тучу суровых взглядов, с
жадностью проглотила поданную ей мною тарелку супа. За едой все молчали. Я
хотел было рассказать о своем приключении, поговорить с детьми, растрогать
их, дать им понять и почувствовать всю необычайность этой исключительной
бедности, возбудить в них жалость и симпатию к той, кого господь внушил нам
взять к себе, — но я побоялся снова вызвать в Амелии раздражение. Казалось,
будто мы дали друг другу слово пройти мимо и позабыть о событии, хотя никто
их нас, конечно, не был в состоянии думать о чем-нибудь другом.

Я был очень тронут, когда, больше чем через час после того, как все
улеглись и Амелия вышла из комнаты, — обнаружил, что малютка Шарлотта
приоткрыла дверь и в одной рубашечке тихонько вошла босиком, а потом
бросилась мне на шею, порывисто обняла и шепнула:
— Я не сказала тебе как следует покойной ночи.
Затем, показав кончиком своего маленького указательного пальца на мирно
уснувшую слепую, на которую ей захотелось взглянуть еще раз, прежде чем
отправится спать, она спросила:
— Почему я ее не поцеловала?
— Ты еще поцелуешь завтра. А сейчас оставим ее в покое. Она спит, —
объяснял я дочурке, провожая ее до двери.
Затем я снова сел и проработал до утра, читая книги и подготовляясь к
ближайшей проповеди. Несомненно, думал я про себя (так вспоминается мне
сейчас), Шарлотта выказала сегодня гораздо большую чуткость, чем старшие
дети, но разве каждый из них в ее годы не вводил меня вначале в заблуждение?
Даже самый старший из них, Жак, от всего теперь сторонящийся, замкнутый...
Принимаешь это за нежность, а они просто ластятся и ласкаются.
27февраля
Сегодня ночью снега снова выпало очень много. Дети в восторге, потому
что, по их словам, скоро придется выходить на улицу через окна. Дело в том,
что утром дверь оказалась заваленной, и ходить можно только через прачечную.
Вчера я успел выяснить, что в деревне запасов достаточно, так как некоторое
время нам несомненно предстоит быть отрезанными от внешнего мира. Не первую
зиму нас засыпает снегом, но я не запомню, чтобы когда-нибудь заносы бывали
такие глубокие. Я пользуюсь ими для того, чтобы продолжить начатый мною
вчера рассказ.
Я уже говорил, что, когда я вез к себе калеку, я очень неясно себе
представлял, какое место может она занять в нашем доме. Я знал, что жена не
окажет мне большого сопротивления, я знал, каким помещением мы располагаем,
какие у нас ограниченные средства. Я поступил так, как и всегда поступаю:
отчасти по природному влечению, отчасти из принципа, отнюдь не пускаясь в
подсчеты расходов, в которые может вовлечь меня мой порыв (мне неизменно
казалось, что это было бы противно духу Евангелия). Но одно дело полагаться
на бога, другое — все возлагать на своего ближнего. Мне вскоре показалось,
что я взвалил на плечи Амелии тяжкое бремя, такое тяжкое, что вначале совсем
растерялся.
Я помогал ей изо всех сил состригать волосы девушки: я отлично видел,
что одно это вызывало в ней отвращение. Но, когда дело дошло до того, чтобы
ее отчистить и вымыть, я должен был уступить место жене; и я понял, что
самые тяжелые и неприятные обязанности от меня отпадают.
Впрочем, Амелия не выразила больше ни малейшего неудовольствия. Видимо,
она уже подумала об этом за ночь и приняла эту новую заботу; казалось, что
она даже находит в ней известное удовольствие, и я заметил у нее улыбку
после того, как она принарядила Гертруду. Беленькая шапочка покрывала ее
остриженную голову, которую я слегка напомадил; кое-какие старые вещи Сары и
чистое белье заменили грязные лохмотья, которые Амелия только что отправила
в огонь. Имя "Гертруда" было выбрано Шарлоттой, и все мы немедленно его
приняли, оставаясь в неведении относительно ее истинного имени, которого
сама сиротка не знала, а я нигде не мог разузнать. Она, очевидно, была
чуть-чуть моложе Сары, поскольку вещи ее, переставшие ей служить год тому
назад, оказались девочке впору.
Мне следует сознаться: в первые дни я почувствовал, что погружаюсь в
глубокое разочарование. Я несомненно сочинил себе целый роман о воспитании
Гертруды, и реальная действительность принуждала меня круто с ним разорвать.
Безразличное, тупое выражение ее лица или, вернее, его абсолютная
невыразительность заморозило вплоть до самых истоков мою добрую волю. Целые
дни она проводила у очага, держась настороже; стоило ей заслышать наши
голоса, особенно же наше приближение, и черты ее лица, казалось, застывали;
они утрачивали свою невыразительность, только когда они приобретали
враждебность, при малейшей попытке воздействовать на ее внимание, она
начинала стонать и ворчать как животное. Эта насупленность проходила только
с наступлением часа еды, которую я ей подавал сам и на которую она
набрасывалась с животной жадностью, невыразимо тягостной для посторонних. И
подобно тому, как любовь призывает любовь, так и я чувствовал, что испытываю
только отталкивание, стоя перед упрямым отказом этой души. Да,
действительно, сознаюсь, — в течение первых десяти дней я доходил до
отчаяния, даже до равнодушия к ней и в такой степени, что почти сожалел с
своем первоначальном порыве, и очень бы хотел никогда ее к себе не
привозить. И выходило очень забавно: Амелия, точно торжествуя при виде
чувств, которые мне не удавалось от нее скрыть, начинала, казалось,
расточать ей тем больше забот и тем больше благожелательности, чем яснее
чувствовала, что Гертруда мне становится в тягость и что присутствие ее в
нашей среде мне неприятно.

Так именно обстояло дело, когда меня навестил мой друг, доктор Мартен
из Валь-Травера во время одного из объездов своих больных. Он очень
заинтересовался тем, что я ему рассказал о положении Гертруды, и крайне
изумился вначале, что она дошла до такой исключительной отсталости, будучи
всего только слепой, но я объяснил, что ее увечье было усугублено еще
глухотой старухи, все это время присматривавшей за ней и никогда с ней не
разговаривавшей, так что несчастная девочка пребывала в состоянии полной
заброшенности. Он стал уверять меня, что в таком случае мне нечего приходить
в отчаяние, а что я просто плохо приступил к делу.
— Ты хочешь начать постройку, — сказал он мне, не обеспечив себя
сколько-нибудь твердой почвой. — Подумай, что все в этой душе — еще хаос и
что даже самые первые очертания ее еще не наметились. Для начала следовало
бы собрать в один пучок несколько осязательных и вкусовых ощущений и
прикрепить к ним в виде этикетки какой-нибудь звук или слово, которое ты
должен воспроизводить ей как можно чаще, а потом добиваться, чтобы она его
повторила. Главное, не вздумай с ней очень спешить: занимайся с ней в
определенные часы и никогда не занимайся очень долго подряд...
— Одним словом, вся эта метода, — прибавил он, после того как
растолковал мне ее до мелочи, — не заключает в себе никакого колдовства. Я
ничего тут не выдумываю, и многие люди применяют ее на деле. Неужели ты сам
не вспоминаешь? В то время как мы были с тобой в философском классе, наши
преподаватели разбирали с нами аналогичный случай в связи с Кондильяком и
его оживленной статуей... Если только, — оговорился он, — я не прочел того
же самого позже в каком-нибудь психологическом журнале... Впрочем, неважно,
на меня это произвело впечатление, и я даже запомнил имя несчастной девочки,
гораздо более обиженной природой, чем Гертруда, поскольку она была слепой и
глухонемой, которую подобрал доктор какого-то английского графства около
половины истекшего столетия. Ее звали Лаура Бриджмен. Доктор этот вел
дневник (тебе тоже не мешало бы это делать) успехов ребенка или во всяком
случае вел его вначале, отмечая в нем приемы своего обучения. В течение ряда
дней и недель он упорно заставлял ее осязать два предмета — булавку и перо,
а затем она ощупывала на листе бумаги с буквами для слепых контуры двух
английских слов pin и pen. В течение нескольких недель он не добился никаких
результатов. Тело казалось необитаемым. Но доктор не терял надежды. "Я
напоминаю собой человек, — сообщал он, — перегнувшегося через край
глубокого черного колодца и с отчаянием забрасывающего туда веревку в
надежде, что за нее ухватится чья-то рука". Ибо он ни минуты не сомневался,
что там, на дне этой пучины кто-то есть и что в конце концов его веревка
будет все-таки схвачена. И вот однажды он заметил, что бесстрастное лицо
Лауры осветилось подобием улыбки; я думаю, что в эту минуту слезы любви и
благодарности хлынули их его глаз и он упал на колени, вознося хвалы
создателю. Дело в том, что Лаура вдруг сообразила, чего от нее добивался
доктор. Спасена! С этого дня она вся превратилась в внимание; успехи
сделались быстрыми; вскоре она принялась учиться самостоятельно и
впоследствии стала директрисой института слепых — возможно, впрочем, что и
не она, а другая,.. потому что не так давно были отмечены новые случаи, о
которых много говорили газеты и журналы, на все лады удивляясь, — на мой
взгляд совершенно неосновательно, — что такого рода создания могут быть
счастливы. Но факт остается фактом: каждая из этих замурованных оказалась
счастливой, и, едва получив возможность изъясняться, они начинали
рассказывать о своем счастьи. Журналисты, естественно, приходили в
восторг и извлекали отсюда поучение для тех, кто, "наслаждаясь" всеми своими
пятью чувствами. смеют при этом жаловаться...
По этому поводу между Мартеном и мной разгорелась дискуссия, поскольку
я восставал против его пессимизма и не допускал (как, по-видимому, допускал
он), что наши чувства, в конечном счете, способны только на то, чтобы
довести нас до отчаяния.
— Я думаю совсем иначе, — заявил я. — Я хочу сказать, что душа
человека гораздо легче и охотнее рисует себе красоту, приволье и гармонию,
чем беспорядок и грех, которые повсюду затемняют, грязнят, пачкают и
сокрушают этот мир, о чем свидетельствует нам и чему заодно способствуют и
помогают имеющиеся у нас пять чувств. Так что к вергилиевскому "fortunatos
nimium" я скорее прибавил бы: "si sua mala nescient", чем: "si sua bona
norint",* которому нас обычно учат. О, как счастливы были бы люди, если бы
не ведали зла!
___________
* Ссылка на стихи Вергилия (Георгики, II, 458-459):
"О блаженные слишком, — когда б свое счастие знали, — жители сел!"
Слова: "когда б свое счастие знали", герой повести хотел бы заменить
выражением: "если б они не ведали зла".

(Прим. перев.)
___________
Он рассказал мне еще об одной повести Диккенса, которая, по его мнению,
была непосредственно навеяна случаем Лауры Бриджмен и которую он пообещал
мне скоро прислать. Через четыре дня я действительно получил "Сверчка на
печи", которого прочел с большим удовольствием. Это немного растянутая, но
временами волнующая история слепой девушки, которую отец, бедный игрушечный
мастер, все время окружает иллюзией комфорта, богатства и счастья; ложь,
которую искусство Диккенса из всех сил старается представить святой, но
которую я, благодарение богу, не стал бы пробовать на моей Гертруде. На
следующий же день после посещения Мартена я начал применять на практике его
метод, вкладывая в него все свои силы. Я очень жалею теперь, что не делал
заметок (как он мне это советовал) о первых шагах Гертруды по той сумеречной
дороге, по которой я мог вести ее вначале только ощупью. В первые недели
понадобилось гораздо больше терпения, чем можно было бы думать, и не столько
из-за времени, которое я затрачивал на это начальное воспитание, сколько
вследствие упреков, которые это воспитание на меня навлекло. Мне тягостно
писать, что упреки эти исходили от Амелии; впрочем, если я и упоминаю о них,
то потому лишь, что не связал с ними никакого враждебного или горького
чувства, — во всеуслышание заявляю об этом на тот случай, если бы листки
эти со временем были ею прочитаны. (Разве прощение обид не было заповедано
нам Христом немедленно вслед за притчей о заблудшей овце?) Скажу больше: в
те самые дни, когда я сильнее всего страдал от ее упреков, я никак не мог
сердиться на то, что она ставила мне на вид, будто я уделяю Гертруде
чересчур много времени. Я скорее упрекнул бы ее за недостаточно твердую веру
в успешный результат моих трудов. Больше всего меня тяготило ее маловерие;
но и оно, впрочем, меня не обескураживало. Сколько раз мне приходилось
выслушивать: "Если бы из этого хоть что-нибудь выходило!.." Она упорно
держалась того мнения, что труды мои пропадают зря; и ей, конечно, казалось
нелепостью, что я посвящаю этому делу время, которым я, по ее разумению, мог
с неизмеримо большей пользой распорядиться иначе. И всякий раз, как я был
занят Гертрудой, она старалась ввернуть, что кто-то или что-то во мне очень
сильно нуждается, а я растрачиваю из-за этой девочки минуты, которые
следовало бы отдать другим. А кроме того я думаю, что ее мучила своеобразная
материнская ревность, поскольку у нее то и дело срывалось: "Ты никогда так
не возился ни с одним из наших детей". И это правда; хотя я очень люблю
своих детей, мне ни разу еще не приходило в голову, что я обязан подолгу с
ними возиться.
Я часто склонялся у выводу, что притча о заблудшей овце труднее других
укладывается в сознании людей, считающих себя, однако, истинными
христианами. Тот факт, что одна из овец, сама по себе, может в глазах
пастуха оказаться дороже всех остальных взятых вместе, — вот что было выше
их понимания! Слова: "И если есть у человека сто овец и одна из них
заблудится, не оставит ли он девяносто девять из них на горе и не пойдет ли
за той, которая заблудилась?" Эти слова милосердия были бы объявлены такими
людьми, — посмей они только говорить прямо, — возмутительнейшей
несправедливостью.
Первые улыбки Гертруды утешили меня во всем и воздали мне за труды
сторицей. Ибо "истинно говорю вам, что овца эта, когда пастух ее отыщет,
доставит ему больше радости, чем все девяносто девять овец, которые ни разу
не заблуждались". Да, да, поистине должен сказать, что ни разу еще улыбка
кого-либо из моих детей не затопляла мое сердце такой серафической радостью,
как улыбка, которая забрезжила на лице этой статуи в то утро, когда она
несомненно вдруг поняла и заинтересовалась всем, что я упорно стремился ей
преподать в течение долгих дней.
Пятое марта. Я заметил себе эту дату, как обычно замечают день
рождения. Это даже не столько улыбка, сколько преображение. Вдруг все черты
ее одухотворились; это было внезапное озарение, напоминавшее пурпуровое
свечение высоких Альп, от которого еще до зари начинает трепетать снеговая
вершина, тем самыми уже отмеченная и выхваченная из мрака. Это можно было
назвать мистической окраской. Я представил себе равным образом вифсаидскую
купель в ту минуту, когда в нее сходит ангел возмутить спящую воду. Я
почувствовал себя точно восхищенным от земли, созерцая блаженное выражение,
которое появилось вдруг у Гертруды; мне представилось, что сила, посетившая
ее в это мгновение, даже не разум, а скорее — любовь. И тогда меня охватил
столь сильный порыв признательности, что, напечетлевая поцелуй на ее
прекрасном челе, я мысленно возносил его богу.

Насколько трудно было добиться первого результата, настолько
последующие успехи были стремительны. Сейчас мне стоит большого труда ясно
припомнить, какими способами мы продвигались; иногда мне казалось, что
Гертруда шагает вперед скачками, словно издеваясь над методичностью. Я
вспоминаю, что вначале я налегал скорее на качества, а не на разнообразие
предметов: горячее, холодное, теплое, сладкое, горькое, вяжущее, гибкое,
легкое; затем шли движения: отстранять, придвигать, поднимать, пересекать,
ложиться, связывать, разбрасывать, собирать и т.д. Очень скоро, позабывши о
методе, я начал с нею беседы, не задумываясь над тем, в какой мере поспевает
за мной ее ум; я действовал медленно, завлекая и приглашая ее задавать мне
вопросы, сколько вздумается. В течение времени, когда она оставалась
предоставленной самой себе, ум ее несомненно работал, а поэтому каждая новая
встреча была для меня новым удивлением: я чувствовал, что ее отделяет от
меня менее плотная ночь. Как-никак, — говорил я себе, — а это похоже на
то, как теплый воздух и настойчивая работа весны мало-по-малу одолевают
зиму. Сколько раз поражался я тому способу, каким стаивает снег. Невольно
думаешь, что покров его разрушается снизу, хотя внешний облик ничуть не
меняется. Каждую зиму Амелия попадает впросак и возвещает, что снег лежит
по-прежнему, не меняясь; мы все еще верим в его плотность, а он вдруг
возьмет и осядет и расступится здесь и там, пропуская новую жизнь.
Из опасения, как бы Гертруда не зачахла, неотлучно, точно старуха,
засиживаясь у камелька, я начал выводить ее на прогулки. Но она соглашалась
гулять не иначе, как опираясь на мою руку. Удивление и страх, выказанные ею
вначале, на первых прогулках, навели меня на мысль, прежде чем она сама мне
об этом сказала, что она никогда еще на пускалась в окружающий мир. В той
хижине, где я ее встретил, все заботы о ней сводились к заботам о том, чтобы
давать ей пищу и помогать ей тем самым не умереть, — я никоим образом не
сказал бы: жить. Ее темная вселенная ограничивалась стенами той единственной
комнаты, в которой она неизменно оставалась; в редких случаях осмеливалась
она доходить до порога в летние дни, когда дверь открывалась на огромную
светлую вселенную. Позже она мне рассказывала, что, слушая пение птиц, она
представляла себе это пение таким же непосредственным проявлением света, как
и тепло, ласкавшее ей щеки и руки, и что она, — правда, не особенно
задумываясь над этим, — находила вполне естественным, чтобы нагретый воздух
начинал петь, подобно тому, как стоявшая у огня вода закипала. Но, в
сущности, все эти вещи оставляли ее спокойной, и она ни на чем не
останавливала внимания, пребывая в состоянии глубокого оцепенения до того
дня, когда я стал ей уделять свое время. Я вспоминаю ее нескончаемые
восторги после того, как я ей объяснил, что слышимые ею голоса исходят из
живых существ, единственное назначение которых, по-видимому, — ощущать и
выражать радость, разлитую в природе. (Именно с этого дня она взяла привычку
говорить о себе: я полна радости, как птица.) И, однако, мысль, что пение
это говорило о великолепии зрелища, которого она не могла видеть, начинала
вызывать в ней грусть.
— Это правда, — спрашивала она, — земля действительно так прекрасна,
как об этом поют птицы? Почему об этом так мало говорят? Почему вы не
говорите со мной об этом? Вы боитесь меня огорчить, зная, что сама я не могу
ее увидеть? Вы неправы. Я ведь отлично слышу пение птиц, и мне кажется, я
понимаю их речи.
— Люди, обладающие зрением, не умеют их так хорошо слышать, как ты,
Гертруда, — говорил я, желая ее утешить.
— А почему другие животные не поют? — спросила она.
Иногда вопросы ее меня озадачивали, и я на мгновение терялся, ибо она
заставляла меня задумываться над тем, что я до сих пор принимал без всякого
удивления. Таким-то образом я впервые сообразил, что, чем более животное
связано с землей, тем оно грузнее и печальнее. Я старался ей это
растолковать; я говорил ей о белке и ее играх.
Она спросила меня потом, неужели из всех животных летают лишь птицы.
— Есть еще бабочки, — пояснил я.
— А они поют?
— Нет, они по-иному рассказывают о своей радости. Она написана
красками на их крыльях... — И я стал описывать пеструю расцветку мотыльков.
28 февраля
Мне нужно вернуться назад: вчера я позволил себе уйти чересчур далеко.
Для обучения Гертруды я должен был сам изучить алфавит слепых; но
вскоре она стала гораздо искуснее меня читать этот шрифт, в котором я с
большим трудом разбирался и который невольно предпочитал читать глазами, а
не руками. Впрочем, не один я занимался ее обучением. Вначале мне даже была
приятна помощь в этой работе, потому что я завален делами моей общины, дома
которой очень разбросаны, так что посещение больных и бедных вынуждает меня
к разъездам, иной раз очень далеким. Жак умудрился сломать себе руку,
катаясь на коньках во время рождественских каникул, которые он приехал
провести провести вместе с нами, — дело в том, что в недавнее время он
снова вернулся в Лозанну, где прежде проходил начальную школу, а сейчас
поступил на богословский факультет. Перелом оказался неопасным, и Мартен,
которого я тотчас же пригласил, сумел вправить кость, не прибегая к
содействию хирурга; но соблюдение необходимых предосторожностей заставляло
его сидеть дома. Он вдруг начал интересоваться Гертрудой, на которую до сих
пор не обращал внимания, и взялся помогать мне обучать ее чтению. Он помогал
мне лишь во время своего выздоровления, около трех недель, но за этот период
Гертруда сделала значительные успехи. Теперь ее охватило необыкновенное
рвение. Казалось, что ум ее, еще вчера погруженный в дрему, с первых же
шагов, еще раньше, чем научился ходить, пожелал уже бегать. Я удивлялся, как
легко она формулирует свои мысли и как быстро научилась выражаться, и отнюдь
не по-детски, а вполне правильно, пользуясь для наглядной передачи своей
мысли — и притом самым для нас неожиданным и забавным образом — или теми
предметами, которым ее только что обучили, или тем, что мы ей рассказывали
или описывали, в случае невозможности предоставить ей непосредственно самую
вещь: дело в том, что при объяснении предметов, для нее недоступных, мы,
подражая методам телеметража, пользовались вещами, которые она могла
воспринять или осязать.

Я не нахожу нужным отмечать здесь начальные ступени этого обучения, тем
более, что они, вероятно, имеют место при обучении всех слепых. Думаю, что в
каждом отдельном случае вопросы, связанные с цветами, ставили каждого
учителя перед одними и теми же затруднениями. (В связи с этим мне пришлась
отметить, что в Евангелии нигде не упоминается о цветах.) Не знаю, как в
таких случаях поступали другие; что до меня, я начал с перечисления цветов
спектра в том порядке, в каком их нам показывает радуга; но сейчас же в
сознании Гертруды произошло смешение между окраской и светом; и я начал себе
уяснять, что ее воображение было не в силах установить различие между
свойством оттенка и тем, что художники, если не ошибаюсь, называют
"колером". Ей стоило огромного труда уяснить себе, что каждый цвет может
быть в свою очередь более темным и что цвета могут до бесконечности
смешиваться между собой. Ничто еще так ее не озадачивало, и она беспрестанно
возвращалась к этой теме.
Между прочим мне удалось съездить с ней в Невшатель, где я дал ей
возможность послушать концерт. Место каждого инструмента в симфонии
позволило мне вернуться к вопросу о цветах. Я обратил внимание Гертруды на
различие в звучности медных, деревянных и струнных и на то, что каждый из
них способен по-своему передавать, с большей или меньшей силой, всю гамму
звуков — от низких до самых высоких. Я предложил ей по аналогии представить
себе, что в природе красная и оранжевая окраска соответствует звучанию
рожков и тромбонов; желтые и зеленые — скрипкам, виолончелям и контрабасам;
фиолетовые и синие — кларнетам и гобоям. Какое-то внутренне восхищение
заменило с тех пор ее сомнения.
— Как это должно быть красиво! — повторяла она.
И потом вдруг:
— Ну, а как же белое? Я не представляю себе, на что похоже белое...
И мне сразу стало ясно, в какой мере мое сравнение оказалось
неубедительным.
— Белое, — попробовал я все-таки сказать, — есть предельная высота,
на которой все тона смешиваются, подобно тому, как черное представляет их
наиболее низкий предел. — Но тут же и я и она отказались от этого
сравнения, поскольку Гертруда заметила, что и деревянные, и медные, и
скрипки явственно отличаются друг от друга как на самых низких, так и на
самых высоких нотах. Сколько раз, совсем как тогда, мне приходилось вначале
молчать, теряться и размышлять, каким бы мне сравнением воспользоваться.
— Ну, ладно, — сказал я ей под конец, — ты можешь представить себе
белое как нечто беспримесно чистое, нечто, вовсе не содержащее в себе цвета,
а один только свет; черное же, напротив, перегружено цветом до того, что
делается совсем затемненным.
Я привожу эти обрывки разговора в качестве примера трудностей, на
которые я натыкался очень часто. Гертруда обладала тем приятным свойством,
что никогда не делала вида, что все понимает, а это часто случается с
людьми, которые засоряют таким образом свою голову неточными и смутными
сведениями, отчего все их рассуждения оказываются со временем порочными. До
тех пор, пока она не составляла себе вполне ясного представления, каждое
сведение являлось для нее причиной волнений и борьбы.
Что касается моих аналогий, то трудность увеличивалась еще от того, что
понятия цвета и тепла теснейшим образом переплетались в сознании, так что
впоследствии мне пришлось положить немало трудов для того, чтобы их
разъединить.
Таким образом, я убедился на ее примере, до какой степени зрительный
мир отличается от мира звуков, в какой мере всякое сравнение, привлекаемое
для объяснения одного с помощью другого, оказывается несостоятельным.
29 февраля
Усердно занявшись моими сравнениями, я ничего еще не сказал о том
огромном удовольствии, которое получила Гертруда на невшательском концерте.
Там исполняли не что иное, как "Пасторальную симфонию". Я сказал "не что
иное", потому что нет такого произведения, — и это вполне понятно, — с
которым мне так хотелось бы ее познакомить. Долгое время после того, как мы
вышли из концертного зала, Гертруда все еще не нарушала молчания и,
по-видимому, утопала в восторге.
— Неужели то, что вы видите, в самом деле так же прекрасно, как это?
— проговорила она наконец.
— Так же прекрасно, как что, моя милая?
— Как сцена на берегу ручейка?
Я ей ответил не сразу, невольно задумавшись, что все эти несказанные
созвучия изображали мир не таким, как он есть, а таким, каким он мог быть,
каким он мог бы стать без существования зла и греха. Кстати, я ни разу еще
не нашел в себе мужества поговорить с Гертрудой о зле, о грехе, о смерти.
— Люди, имеющие глаза, — сказал я наконец, — сами не знают о своем
счастьи.
— А я, не имеющая глаз, — вскричала она в ту же минуту, — знаю,
какое счастье — слушать.

Она прижалась ко мне на ходу и повисла у меня на руке, как делают
маленькие дети:
— Пастор, разве вы не чувствуете, как я счастлива? Я говорю это не для
того, чтобы вам было приятно; о, нет! Посмотрите на меня: разве нельзя
увидеть по лицу, когда человек говорит неправду? О, я отлично узнаю это по
голосу. Помните тот день, когда вы мне сказали, что вы не плачете, вскоре
после того как тетушка (так она называла мою жену) упрекнула вас в том, что
вы ничего не хотите для нее сделать. Я вскричала про себя: "Пастор, вы
лжете!" О, я сразу различила по голосу, что вы не говорите мне правду. Мне
даже незачем было прикасаться к вашим щекам, чтобы узнать, что вы плакали.
— И она громким голосом повторила: — Мне даже незачем было прикасаться к
вашим щекам.
Я покраснел, так как мы находились еще в городе и прохожие обернулись.
А она тем временем продолжала:
— Не следует даже пытаться склонять меня этому верить, знаете?
Во-первых, потому, что было бы нечестно пытаться обмануть слепую... А затем
еще потому, что из этого бы ровно ничего не вышло, — прибавила она со
смехом. — Скажите мне, пастор, вы ведь не несчастны, не правда ли?
Я поднес ее руку к своим губам, желая дать ей почувствовать без лишних
слов, что известной долей этого счастья является она сама, и тут же ответил:
— О, нет, Гертруда, я счастлив. Отчего бы мне быть несчастным?
— Однако иногда вы плачете?
— Иногда я плакал.
— Но не после того раза, о котором я говорю?
— Нет, после этого я не плакал.
— И у вас не было больше желания плакать?
— Нет, Гертруда.
— Скажите еще... у вас не появлялось потом желания мне солгать?
— Нет, дитя моя.
— Можете ли вы мне обещать, что вы никогда не станете меня обманывать?
— Обещаю тебе.
— Хорошо! А теперь скажите мне сию же минуту: я хорошенькая?
Этот неожиданный вопрос поставил меня втупик, тем более, что до
сегодняшнего дня я совершенно не желал обращать внимание на ее неоспоримую
красоту; мало того, мне показалось совершенно ненужным делом, что она этим
заинтересовалась.
— К чему тебе это знать? — поспешно спросил я.
— Я делаю это из щепетильности, — сказала она. — Мне хотелось бы
знать, не очень ли я... — как это вы говорите? — не очень ли я детонирую в
симфонии? Кого же мне об этом спросить, пастор?
— Пастору не приходится придавать значение красивой наружности, —
заметил я, защищаясь по мере сил.
— Почему?
— Потому что ему бывает достаточно одной душевной красоты.
— Вам хочется заставить меня думать, что я безобразна, — сказала она
с очаровательной гримаской. Я не удержался и воскликнул:
— Гертруда, вы сами прекрасно знаете, что вы красивы.
Она замолчала, и на лице у нее появилось очень серьезное выражение,
которое не покидало ее до самого возвращения домой.
Едва мы вернулись, как Амелия нашла случай дать мне понять, что она не
одобряет моей поездки. Конечно, она могла бы заявить об этом раньше; но,
согласно своему обыкновению ничему не препятствовать, она позволила нам
сначала уехать для того, чтобы потом получить право осудить. Она, собственно
говоря, не сделала мне ни одного упрека, но самое ее молчание было
красноречиво. Разве неестественно было справиться о том, что мы слушали, раз
ей было отлично известно, что мы с Гертрудой отправились на концерт? Разве
девочка не почувствовала бы больше радости, услышав, что к посещению ею
концерта проявляется некоторый интерес? Впрочем, нельзя сказать, чтобы
Амелия все время молчала, но она, видимо, с совершенно определенным умыслом
старалась говорить о самых безразличных вещах. И только поздно ночью, после
того как дети отправились спать, я отвел ее в сторону и строго спросил:
— Ты недовольна тем, что я сводил Гертруду в концерт?
В ответ я услышал:
— Ты делаешь для нее то, чего никогда бы не сделал ни для кого из нас.
Итак, все время одна и та же обида, все то же неумение понять, что
праздник устраивается для ребенка, вернувшегося со стороны, а не для тех,
кто оставался дома, — как говорит нам притча. Мне было больно и оттого, что
Амелия не приняла во внимание увечья Гертруды, для которой никаких других
праздников не существовало. И если у меня сегодня случайно оказалось
свободное время, у меня, человека всегда очень занятого, то упрек Амелии был
тем более несправедлив, что она хорошо знала, как были сегодня заняты наши
дети: у одного — срочная работа, у другого — неотложное дело; сама же
Амелия совершенно не интересовалась музыкой, так что, если бы она свободно
располагала временем, и тогда ей никогда не пришло бы в голову отправиться
на концерт, хотя бы он устраивался у самых дверей нашего дома.

Но еще больше огорчило меня, что Амелия решилась высказать все это в
присутствии Гертруды; хотя я и отвел ее несколько в сторону, но она нарочно
повысила голос для того, чтобы Гертруда ее слышала. Меня терзала не грусть,
а скорее негодование, и через несколько минут. когда Амелия удалилась, я
подошел к Гертруде, взял ее маленькую хрупкую ручку, поднес к лицу и сказал:
— Ты видишь, на этот раз я не плакал.
О, да; но на этот раз — моя очередь, — сказала она, выжимая из себя
улыбку; и, когда она подняла ко мне свое прекрасное лицо, я вдруг заметил,
что все оно залито слезами.
8 марта
Единственное удовольствие, которое мог бы доставить Амелии, — это
воздерживаться от вещей, которые ей не нравятся. Только такие, только
отрицательные доказательства любви она мне позволяет. Что она до последней
степени обеднила мою жизнь, это она вряд ли себе представляет. Дай господи,
чтобы она когда-нибудь потребовала от меня трудного подвига. С какой бы
радостью сделал я для нее что-нибудь неслыханно смелое, опасное! Но ее,
видимо, отталкивает все, что не связано с повседневностью, так что жизненный
рост рисуется ей прибавлением к прошлому неизменно одинаковых дней. Ей не
хотелось бы, она не приняла бы от меня не то что новой добродетели, но хотя
бы только углубления добродетели уже известной. С беспокойством, если не с
осуждением, смотрит она на каждый душевный порыв, усматривающий в
христианстве не одно только обуздание инстинктов.
Сознаюсь, что по прибытии в Невшатель я так и не сходил расплатиться с
нашей суровщицей, как просила меня Амелия, и не привез ей коробку ниток. Но
за это я потом так рассердился на себя, что сама она, наверное, сердилась бы
не больше; тем более, что я дал себе твердое слово не забыть, памятуя, что
"кто проявляет верность в малых делах, проявит ее и в великих", а кроме того
я заранее страшился выводов, которые она могла бы сделать из этой
забывчивости. Мне определенно хотелось, чтобы она меня как-нибудь
попрекнула, ибо в данном случае мне было бы поделом. Но так уже обычно
бывает, что мнимая обида берет верх над конкретной виной; о, как чудесна
была бы жизнь, если бы мы довольствовались одними реальными бедствиями, не
преклоняя слуха к призракам и химерам нашего ума... Впрочем, я, кажется,
начинаю записывать сюда вещи, которые отлично могли бы послужить темой для
проповеди (Луки, ХII, 29 "Не питайте помыслы неспокойные"). А я ведь решил
заносить сюда историю умственного и морального развития Гертруды. Продолжаю.
Я думал, что буду в силах проследить это развитие шаг за шагом, и начал
свой рассказ с большими подробностями. Но помимо того, что у меня нет
времени детально описать все фазы этого развития, мне необыкновенно трудно
установить теперь его точную последовательность. Отдавшись течению рассказа,
я сначала изложил мысли Гертруды, затем наши беседы, уже сравнительно
недавние, и всякий, кто случайно прочтет эти страницы, будет несомненно
поражен, узнав, как скоро она научилась правильно выражаться и мыслить
вполне основательно. Дело в том, что развитие ее отличалось поразительной
быстротой: я часто изумлялся, с какой стремительностью ловит она ту
интеллектуальную пищу, которую я ей подносил, и все то, чем она могла
овладеть, усваивая ее себе в результате неослабной работы сравнения и
внутреннего созревания. Она вызывала мое удивление тем, что постоянно
угадывала или опережала мою мысль, и часто за период от одного разговора к
другому я почти не узнавал своей ученицы.
По истечении нескольких месяцев никак нельзя было бы предположить, что
мысль ее столь долгое время пребывала в дремоте. Она выказывала даже
большую зрелость суждения, чем это свойственно большинству молодых
девушек, отвлекаемых соблазнами внешнего мира и рассеивающих лучшую часть
своего внимания на бесчисленные вздорные занятия. А кроме того она,
по-видимому, была много старше, чем нам сначала показалось. Можно было
подумать, что она старалась обратить себе на пользу свою слепоту, а я готов
был признать, что во многих отношениях это увечье сообщало ей известные
преимущества. Я невольно сравнивал ее с Шарлоттой, и, когда мне случалось
иногда повторять с моей дочерью уроки и наблюдать, как ум ее отвлекается при
виде первой же пролетевшей по комнате мушки, я думал: "Странно, она
несомненно лучше слушала бы меня, если бы была лишена зрения".
Само собою разумеется, Гертруда питала большое пристрастие к чтению: я
же, верный своей заботе возможно чаще сопровождать работу ее мысли, не
желал, чтобы она много читала, или, вернее, чтобы она много читала без меня,
в особенности же Библию, — желание, пожалуй, очень странное для
протестанта. Я вернусь еще к этой теме; но прежде чем приступить к столь
важному вопросу, мне хочется рассказать один мелкий случай, связанный с
музыкой, случай, имевший место — если я правильно вспоминаю — некоторое
время спустя после невшательского концерта.

Да, концерт этот мы посетили, по-видимому, недели за три до летних
каникул, на которые Жак снова приехал домой. В этот промежуток времени мне
несколько раз случалось оставлять Гертруду у небольшой фисгармонии в нашей
часовне; за инструментом обычно у нас сидит мадемуазель де ла М., у которой
Гертруда теперь живет. Луиза де ла М. еще не начинала музыкальных занятий с
Гертрудой. Несмотря на всю мою любовь к музыке, я ее толком не знаю, и
потому чувствовал себя мало способным показать что-нибудь моей ученице в те
разы, когда я подсаживался рядом с ней к клавиатуре.
— Нет, оставьте, — сказала она при первых же сделанных мною попытках.
— Я хочу упражняться одна.
И я оставил ее тем охотнее, что часовня казалась мне мало подходящим
местом для того, чтобы сидеть там с Гертрудой наедине, — отчасти из
уважения к святости места, отчасти из опасения сплетен, хотя с ними я, как
правило, отнюдь не считаюсь;но в данном случае дело касалось девушки, а не
одного лишь меня. Когда в моих пастырских обходах мне это бывало по пути, я
доводил ее до церкви и оставлял там зачастую на долгие часы, а потом заходил
за нею на обратном пути. И она терпеливо занималась, подыскивая созвучия, и
вечером я заставал ее внимательно вслушивавшейся в какой-нибудь аккорд,
погружавший ее в длительное восхищение.
В один из первых дней августа, тому будет чуть-чуть побольше полугода,
я, не заставши дома бедной вдовы, которую мне хотелось сколько-нибудь
утешить, повернул назад и зашел за Гертрудой в церковь, где я ее покинул;
она не ожидала меня так скоро, и я был крайне изумлен, застав вместе с нею
Жака. Ни он, ни она не слышали моего прихода, так как слабый шум,
произведенный мною, был покрыт звуками органа. По натуре своей я не склонен
подслушивать, но вещи, касающиеся Гертруды, я принимал близко к сердцу;
приглушая шум своих шагов, я крадучись взбежал по нескольким ступенькам
лестницы. Должен признаться, что я не услышал ни одного слова, которого оба
они не могли бы свободно сказать при мне. Но Жак стоял возле нее, и я видел,
как несколько раз он протягивал руку, направляя пальцы Гертруды по клавишам.
Разве не странно, что она принимала указания и руководство, которые еще
недавно находила совершенно излишними? Я был поражен и огорчен гораздо
сильнее, чем мне хотелось, и приготовился было вмешаться, но тут заметил,
что Жак вдруг посмотрел на часы.
— Мне нужно тебя покинуть, — сказал он, — отец скоро вернется.
Я видел, как он поднес к губам ее руку, которую она не отняла; он
вышел. Через несколько минут я бесшумно спустился по лестнице, открыл
церковную дверь с таким расчетом, чтобы Гертруда могла услышать и подумать,
что я только что возвратился.
— Ну, Гертруда, пора итти. А как твой орган? Хорошо?
— О, да; очень хорошо, сказала она мне самыми обыкновенным голосом, —
сегодня я безусловно сделала некоторые успехи.
Глубокая грусть наполнила мое сердце; но ни я, ни она ни одним словом
не обмолвились о только что описанной сцене.
Мне не терпелось остаться наедине с Жаком. Жена, Гертруда и дети имели
обыкновение уходить вскоре после ужина и предоставляли нам обоим сидеть за
занятиями до позднего часа. Я дожидался этой привычной минуты. Но, когда
пришло время начать разговор, я почувствовал, что сердце мое переполнено
тревожными чувствами, и я не сумел, вернее, не осмелился затронуть
мучительную для меня тему. Первым нарушил молчание Жак, неожиданно заявив о
своем желании провести все каникулы вместе с нами. Между тем несколько дней
тому назад он сообщил о своем намерении сделать поездку в Высокие Альпы*,
которую я и жена горячо одобрили; я знал, что его ждет Т., его товарищ,
намеченный им себе в спутники; поэтому эта внезапная перемена показалась мне
стоящей в связи с сценой, которую я недавно обнаружил. Меня сразу охватило
глубокое негодование, но я испугался, что, если я дам волю своему чувству,
мой сын наглухо замкнется в себя; я опасался также и того, что мне придется
раскаиваться в допущенных резкостях, а поэтому, сделав над собою усилие, я
самым естественным тоном спросил:
— А я думал, что Т. на тебя твердо рассчитывает.
___________
* Один из департаментов Франции на границе с Швейцарией.
(примеч. перев.)
___________
— О, нет, — возразил он, — Т. на меня твердо не рассчитывал, и к
тому же он нисколько не огорчится, если с ним поедет другой. Я отдохну здесь
не хуже, чем в Альпах, и думаю, что употреблю свое время на что-нибудь более
полезное, чем лазанье по горам.
— Одним словом, — заметил я, — ты нашел себе здесь занятие.
Он взглянул на меня, почуяв в моем голосе легкую иронию, но, не
угадывая еще ее основания, непринужденным тоном сказал:
— Вы же знаете, что книгу я всегда предпочитал палке альпиниста.

— О, да, мой друг, — произнес я и тоже пристально посмотрел на него:
— но не находишь ли ты, что уроки игры на фисгармонии занимают тебя еще
больше, чем чтение?
Жак, верно, почувствовал, что краснеет, потому что поднес руку ко лбу,
точно желая загородиться от света лампы. Но он быстро оправился и голосом, в
котором мне приятно было бы слышать меньше уверенности, произнес:
— Не осуждайте меня чересчур строго, отец. У меня не было намеренья
таиться от вас; вы на несколько минут предупредили признание, которое я
собирался вам сделать.
Он говорил с расстановкой, точно читая по книге, и округлял фразы с
таким спокойствием, что казалось, будто речь шла совсем не о нем.
Проявленное им исключительное самообладание вывело меня из себя. Чувствуя,
что я хочу говорить, он поднял руку, точно желая сказать: погодите, вы еще
успеете высказаться, дайте мне сначала докончить; но я схватил его за плечо
и, сильно встряхнув его:
— Если я увижу, что ты заронил тревогу в чистую душу Гертруды, —
бурно вскричал я, — я не желаю тебя больше видеть! Мне не нужны твои
признания! Злоупотребить увечьем, невинностью, чистотой — это такая гнусная
подлость, на которую я никогда не считал тебя способным; и ты еще говоришь
об этом с таким отвратительным хладнокровием!.. Слушай внимательно: я опекаю
Гертруду и ни одного дня больше не потерплю, чтобы ты с нею разговаривал,
прикасался к ней, ее видел!
— Отец, — продолжал он все тем же спокойным тоном, который выводил
меня из терпения, — знайте, что я уважаю Гертруду ничуть не меньше, чем вы.
Вы глубоко заблуждаетесь, усматривая хотя бы крупицу предосудительности, я
не говорю уже в моем поведение, но даже в моих намерениях или в глубине
моего сердца. Я люблю Гертруду и уважаю ее, — уверяю вас, ничуть не меньше,
чем люблю. Мысль о том, чтобы смутить ее, злоупотребить ее невинностью и
слепотой представляется мне такой же отвратительной, как и вам. — Он заявил
мне, что хочет быть для нее опорой, другом и мужем, но что он не заходил
нужным оповещать меня до того, как его решение жениться на девушке еще не
было принято; что, наконец, сама Гертруда еще ничего не знает об этом
решении, так как он желал предварительно переговорить со мной. — Вот
признание, которое я собирался вам сделать, поверьте, мне больше нечего вам
открывать.
Слова эти повергли меня в глубокое изумление. У меня стучало в висках.
Я приготовился к упрекам и по мере того, как он отнимал у меня всякий повод
к негодованию, чувствовал себя все более безоружным, так что к концу его
речи я ничего не нашелся сказать.
— Идем спать, — заметил я под конец, после длительного молчания. Я
поднялся и положил руку ему на плечо. — Завтра я скажу тебе, что я об этом
думаю.
— Скажите мне, по крайней мере, что вы на меня больше не сердитесь.
— Мне потребуется ночь для размышления.
Когда я встретился с Жаком на следующий день, мне серьезно показалось,
что я увидел его в первый раз. Я вдруг уяснил себе, что мой сын уже не
мальчик, а молодой человек; пока я считал его мальчиком, его любовь, которую
я случайно открыл, представлялась мне чем-то чудовищным. Я провел целую
ночь, убеждая себя, что все это было, напротив, вполне естественно и
нормально. Чем же объяснить, что недовольство мое сделалось от этого еще
более острым? Все это объяснилось для меня значительно позже. А пока что мне
предстояло переговорить с Жаком и объявить ему мое решение. Какой-то
инстинкт, не менее непогрешимый, чем совесть, подсказывал мне, что
необходимо во что бы то ни стало помешать этому браку.
Я увлек Жака в глубину сада. Там я его сразу спросил:
— Ты открылся Гертруде в своем чувстве?
— Нет, — ответил он. — Возможно, что она сама догадывается о моей
любви; но я ей ничего не говорил.
— В таком случае дай мне слово, что ты не будешь с ней об этом
заговаривать.
— Отец, я твердо решил вас слушаться; но не могли бы вы мне объяснить
ваши мотивы?
Я затруднялся ему их назвать, не будучи уверен, что слова, приходившие
мне в голову, окажутся наиболее подходящими в эту минуту. Сказать по правде,
совесть гораздо больше, чем разум, подсказывала мне тогда мое поведение.
— Гертруда еще очень молода, — сказал я наконец. — Подумай, что она
не была еще у причастия. Тебе известно, что она не похожа на обыкновенных
девушек и что развитие ее было очень поздним. Она несомненно окажется
излишне чувствительной — при ее-то доверчивости! — к первым же словам
любви, которые услышит. Именно поэтому не следует их ей говорить. Овладевать
тем, кто не может защищаться, — подло; я знаю, что ты не подлец. Ты
говоришь, что в чувствах твоих нет ничего предосудительного; я же считаю их
преступными, потому что они преждевременны. Гертруда еще не обладает
благоразумием, а потому мы обязаны проявить его вместо нее. Это дело нашей
совести.

У Жака есть одна великолепная черта: для того, чтобы его удержать,
нудно сказать ему: "я обращаюсь к твоей совести"; мне часто приходилось
прибегать к этому средству в его детские годы. Между тем я поглядывал на
него и думал, что, если бы Гертруда могла его видеть, ей несомненно
понравилась бы эта высокая, стройная фигура, прямая и вместе с тем гибкая,
красивый лоб без морщин, прямой взгляд, его детское лицо, на котором уже
проступала несколько неожиданная серьезность. Он был без шляпы, и его
пепельные волосы, которые в то время были у него довольно длинные, слегка
вились на висках, наполовину скрывая уши.
— Вот о чем я хочу еще тебя просить, — начал я, вставая со скамьи, на
которой мы оба сидели, — ты говорил о своем намерении выехать послезавтра,
я прошу тебя не откладывать поездки. Ты собирался провести в отсутствии
целый месяц; прошу тебя ни на один день не сокращать своего путешествия.
Согласен?
— Да, отец; я подчиняюсь.
Мне показалось, что он тогда сильно побледнел, так что даже губы его
совсем потеряли краску. Но это быстрое согласие я истолковал как знак того,
что любовь его была еще недостаточно сильной; мысль эта принесла мне
несказанное облегчение. А кроме того я был умилен его послушанием.
— Я снова узнаю своего любимого мальчика, — тихо сказал я ему и,
прижав его к себе, коснулся губами его лба. Я почувствовал, что он чуть-чуть
отстранился, но я не захотел на него обижаться.
10 марта
Наш домик так мал, что нам приходится невольно делать все на глазах
друг у друга, и иногда это довольно-таки стесняет мою работу, хотя я
закрепил за собой в первом этаже маленькую комнату, где я могу оставаться
один и принимать посетителей. Особенно же это стесняет, когда мне хочется
поговорить с кем-нибудь из домашних наедине, не придавая, однако, беседе
чересчур официального характера, как это несомненно бы вышло у меня в
приемной, про которую дети шутя говорят: "святое место", куда нам вход
воспрещается. Но сегодня утром Жак уезжал в Невшатель, где ему нужно купить
себе башмаки для экскурсии, а так как погода выдалась прекрасная, дети после
завтрака ушли из дому вместе с Гертрудой, которую они водят и которая заодно
водит и их самих. (Мне приятно попутно отметить, что Шарлотта относится к
ней с исключительной предупредительностью.) Вполне естественно, что я
остался один с Амелией как раз в такое время, когда мы пили чай у себя в
столовой. Я этого именно и желал, так как мне очень нужно было с нею
поговорить.
Мне так редко случается оставаться с нею с глазу на глаз, что я ощутил
в себе какую-то робость, и серьезность вещей, о которых мне предстояло ей
говорить, повергала меня в смущение, как если бы дело шло не о признаниях
Жака, а о моих собственных. Я почувствовал также, прежде чем начать
говорить, до какой степени два существа, живущие как-никак одной общей
жизнью и даже любящие один другого, могут быть (или стать) непонятными и как
бы замурованными друг для друга; в подобных случаях слова — те ли, которые
мы сами обращаем к другому, или те, которые обращает к нам он, — звучат
жалостно, как удары зонда, предупреждающего нас о сопротивлении
разделительной ткани, которая, если на нее не обращать внимания, грозит
уплотниться все больше...
— Вчера вечером и сегодня утром к меня был разговор с Жаком, — начал
я в то время, как она разливала чай; и мой голос дрожал в такой же мере, в
какой голос Жака вчера звучал уверенно. — Он сказал мне, что любит
Гертруду.
— Он отлично сделал, что с тобой поговорил, заметила она, не глядя на
меня и продолжая свои хозяйственные занятия, как если бы я рассказал ей
самую заурядную вещь и при этом не сообщил ничего нового.
— Он сказал, что хочет жениться на ней; его решение...
— Это можно было предвидеть, — пробормотала она, пожав легонько
плечами.
— Значит, ты кое-что подозревала? — спросил я с некоторой нервностью.
— Видно было, что это началось уже очень давно. Но таких вещей мужчины
обыкновенно не замечают.
Так как оспаривать ее было бы бесполезно и так как слова ее содержали в
себе, пожалуй, известную долю правды, я просто ей возразил:
— В таком случае, тебе безусловно следовало меня предупредить.
Она улыбнулась той слегка кривившей уголок рта улыбкой, которая часто
сопровождала и прикрывала ее умалчивания, и склонила голову набок:
— Что бы это было, если бы я стала тебя предупреждать обо всем, чего
ты не видишь!..
Что значил этот намек? Я этого не знал и, не желая ни о чем
допытываться, пропустил ее слова мимо ушей.
— Одним словом, я хотел бы услышать твое мнение.
Она вздохнула и сказала:
— Друг мой, ты знаешь, что я никогда не одобряла присутствия этой
девушки в нашем доме.

Я с трудом удержался от вспышки при этом намеке не недавнее прошлое.
— Речь идет не о присутствии здесь Гертруды, — ответил я; но Амелия
уже продолжала:
— Я всегда находила, что из этого ничего, кроме неприятностей, не
выйдет.
Искренно желая избежать ссоры, я подхватил на лету ее фразу:
— Значит, брак этот представляется тебе неприятным? Как раз это мне и
хотелось от тебя слышать; очень рад, что мы, наконец, сходимся в мнениях. —
Я прибавил еще, что Жак к тому же, вероятно, подчинился доводам, которые я
ему привел, так что ей больше не о чем волноваться; мы с ним условились, что
он завтра же отправится в свою поездку, которая продлится целый месяц.
— Так как я подобно тебе нисколько не заинтересован в том, чтобы ко
времени возвращения Жака Гертруда находилась у нас, — вставил я под конец,
— я подумал, что самое лучшее будет устроить ее у мадемуазель де ла М., у
которой я по-прежнему смогу с ней видеться; мне не к чему скрывать, что я
связан самыми серьезными обязательствами по отношению к этой девочке.
Недавно я заходил предупредить ее новую хозяйку, которая охотно соглашается
оказать нам услугу. Тем самым ты тоже освободишься от присутствия человека,
который тебе в тягость. Луиза де ла М. будет смотреть за Гертрудой; она,
видимо, в восторге от этого предложения; она заранее радуется, что будет
давать ей уроки гармонии.
Амелия, видимо, дала себе слово хранить глубокое молчание, а потому я
снова заговорил:
— Так как Жаку не следует позволять видеться с Гертрудой вне стен
нашего дома, я полагаю, что недурно было бы предупредить мадемуазель де ла
М. относительно создавшегося положения. Как ты думаешь?
Я пытался своими вопросами добиться хоть слова от Амелии; но она плотно
сжимала губы, словно поклявшись, что ничего не ответит. А я все продолжал, и
не потому, что хотел еще что-нибудь добавить, а потому что молчание ее
сделалось для меня невыносимым.
— Впрочем, возможно, что Жак вернется из поездки излечившимся от своей
любви. Разве в его годы люди отдают себе отчет в своих чувствах?
— О, иногда и в гораздо более зрелые годы они не отдают себе в них
отчета, — как-то странно заметила она наконец.
Ее загадочный и наставительный тон раздражал меня, тем более что я по
натуре человек ума трезвого и не легко мирюсь со всякого рода
таинственностью. Повернувшись к ней, я попросил ее объяснить, что она хотела
сказать своими словами.
— Ничего, друг мой, — грустно проронила она. — Я только подумала о
только что выраженном тобой желании, чтобы тебя предупреждали в тех случаях,
когда ты сам чего-нибудь не замечаешь.
— Ну, и что же?
— Ну, и вывела заключение, что предупредить человека не так-то легко.
Я говорил уже, что терпеть не могу таинственности и из принципа не
допускаю никаких недомолвок.
— Если ты хочешь, чтобы я тебя понимал, постарайся выражать свои мысли
яснее, — проговорил я, несомненно несколько грубым тоном, в чем тотчас же
раскаялся, так как заметил, что губы Амелии на мгновение задрожали. Она
отвернулась, встала с места и сделала несколько неуверенных, почти
шатающихся движений по комнате.
— Скажи мне, Амелия, — проговорил я, — стоит ли все время
расстраиваться и теперь, когда все поправлено?
Я чувствовал, что мой взгляд ее стесняет, и поэтому следующую фразу
произнес, повернувшись спиной, положив локоть на стол и опустив голову на
руку:
— Я говорил с тобой сейчас очень резко. Прости.
И вдруг я услышал, что она подходит ко мне: я почувствовал, как ее
пальцы легко легли мне на лоб, и в то же время она нежно проговорила
голосом, полным слез:
— Мой бедный друг!
И затем сию же минуту вышла из комнаты.
Фразы Амелии, казавшиеся мне в то время загадочными, вскоре для меня
разъяснились; я воспроизвел их в том виде, в каком их воспринял впервые; в
тот день я понял только одно: Гертруде настало время уехать.
12 марта
Я вменил себе в обязанность каждый день уделять немного времени
Гертруде; в зависимости от загруженности моего дня иногда это составляло
несколько часов, иногда несколько минут. На следующий день после моей беседы
с Амелией я был довольно свободен, погода выдалась прекрасная, и я увлек
Гертруду в лес к тому отрогу Юры, где сквозь завесу ветвей, за огромной
отлогой равниной, взгляду в ясную погоду открывается поверх легкого тумана
чудесное зрелище белоснежных Альп. Солнце уже клонилось к западу влево от
нас, когда мы добрались до места, где обычно любили сидеть. Луг с короткой и
густой травой спускался к нашим ногам; невдалеке паслись коровы; у каждой из
них, как это принято в горах, на шее висел колокольчик.

— Они как бы рисуют пейзаж, — сказала Гертруда, прислушиваясь к
позвякиванию бубенцов.
Она попросила меня, как на всякой прогулке, описать ей местность, где
мы проходили.
— Но ведь ты и без того знаешь: это опушка, откуда виднеются Альпы.
— А их хорошо видно сегодня?
— Они видны сейчас в полном великолепии.
— Вы мне говорили, что они каждый день бывают разные.
— С чем нужно было бы их сегодня сравнить? С жаждой, которую
испытываешь в летний день. Еще до вечера они окончательно истают в воздухе.
— Скажите, пожалуйста, а что на лугу перед ними есть лилии?
— Нет, Гертруда; лилии не растут на таких высотах; разве какие-нибудь
чрезвычайно редкие их виды.
— Но не те, которые называются лилии полей?
— Лилий на полях не бывает.
— Даже на полях в окрестностях Невшателя?
— Лилий на полях не бывает.
— А почему же тогда господь сказал: "Взгляните на лилии полей"?
— Очевидно, в его времена они там были, поскольку он так говорил; но
от посевов человека все они вымерли.
— Помнится, вы часто мне говорили, что здесь, на земле мы больше всего
нуждаемся в любви и в вере. Как вам кажется, если бы у людей было больше
веры, не могли бы они снова видеть лилии? Вот я, когда я слышу эти слова,
уверяю вас, я вижу эти цветы. Хотите, я их вам сейчас опишу? Они похожи на
колокольчики из пламени, большие лазоревые колокольчики, полные ароматов
любви, качаемые вечерним ветром. Почему вы говорите, что их нет? Здесь, на
лугу перед нами? Я их обоняю. Я вижу, что они покрывают весь луг.
— Они не прекраснее тех цветов, которые ты видишь.
— "Истинно говорю вам, что даже Соломон во всей славе своей не
одевался так, как каждая из них", — привела она слова Христа, и, слушая ее
мелодический голос, я поддался впечатлению, будто слышу их в первый раз. —
"Во всей славе своей", — задумчиво повторила она и некоторое время сидела
молча.
Я начал:
— Я уже тебе говорил, Гертруда: люди, обладающие глазами, не умеют
смотреть. — И я услышал, как из глубины моей души поднялась во мне такая
молитва: "Благодарю тебя, господи, за то, что ты явил нищим духом то, чего
не открываешь премудрым!"
— Если б вы знали, — вскричала она тогда в каком-то шутливом
возбуждении, — о, если б вы только знали, с какой легкостью я все это себе
представляю! Вот что; хотите я опишу вам пейзаж?.. Сзади нас, вверху и
вокруг стоят высокие, пахнущие смолою, сосны, с красными стволами, с
длинными темными горизонтальными ветками, которые стонут, когда их сгибает
ветер. У наших ног, как раскрытая книга, наклонно лежащая на пюпитре горы,
большой зеленый и пестрый луг, то синий от тени, то золотистый от солнца, а
словами этой книги являются цветы: горечавка, ветреница, лютики и пышные
лилии Соломона, — которые коровы разбирают по складам своими колокольцами и
которые слетаются читать ангелы, поскольку глаза людей, как вы сказали,
закрыты. А под книгой я вижу молочную реку, туманную, мглистую, таящую
таинственную пучину, огромную реку; и нет у нее других берегов, кроме
прекрасных сияющих Альп, там далеко-далеко прямо перед нами... Туда-то и
отправится Жак... Скажите, он действительно уезжает завтра?
— Да, он должен уехать завтра. Он тебе это сказал?
— Он мне ничего не говорил, но я догадалась. Он долго пробудет в
отсутствии?
— Месяц... Гертруда, мне хотелось спросить тебя... Почему ты мне не
рассказала, что он приходил к тебе в церковь?
— Он приходил туда дважды. О, я не хочу ничего от вас скрывать; но я
боялась вас огорчить.
— Ты огорчишь меня только в том случае, если будешь молчать.
Ее рука потянулась к моей.
— Ему было грустно уезжать.
— Скажи, Гертруда... он говорил, что любит тебя?
— Он мне не говорил, но я сама отлично это почувствовала без всяких
слов. Он любит меня не так сильно, как вы.
— А ты сама, Гертруда, страдаешь от того, что он уезжает?
— Я думаю, что ему лучше уехать. Я не могла бы ответить ему
взаимностью.
— Ответь же: ты страдаешь от того, что он уезжает?
— Вы отлично знаете, что я люблю вас, пастор... Ах, зачем вы отдернули
вашу руку? Я не стала бы так говорить, если бы вы не были женаты. Слепых
ведь не берут замуж. Почему бы нам, в таком случае, не полюбить друг друга?
Скажите, пастор, неужели вы видите в этом что-нибудь дурное?
— В любви никогда не бывает дурного.
— Я ощущаю в своем сердце столько добра. Я не хотела, чтобы Жак
страдал из-за меня. Я никому не хотела бы причинять страданья... Я хотела бы
дарить одно лишь счастье.

— Жак имел в виду просить твоей руки.
— Вы позволите мне поговорить с ним перед отъездом? Я хотела бы
объяснить ему, что ему нужно отказаться от любви ко мне. Пастор, вы наверное
сами понимаете, что я ни за кого не должна выходить замуж. Вы позволите мне
с ним поговорить? Не правда ли?
— Сегодня же вечером.
— Нет, завтра, перед самым отъездом...
Солнце садилось в ликующем великолепии. Вечер был теплый. Мы встали и,
не прекращая беседы, двинулись по затененной дороге обратно.
ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ
25 апреля
Мне пришлось на некоторое время запустить свою тетрадь.
Снег наконец стаял, и, как только дороги сделались снова проезжими, мне
пришлось заняться исполнением многочисленных обязанностей, которые я
вынужден был откладывать в течение всего времени, пока деревня наша была
отрезана. Только вчера в моем распоряжении оказалось несколько минут
свободного времени.
Вчера ночью я перечел все, что здесь написал...
Теперь, когда я смело могу назвать по имени свое, в течение столь
долгого времени не опознанное чувство, я с трудом понимаю, как я до сих пор
мог еще заблуждаться, каким образом сообщенные мною выше слова Амелии могли
мне казаться загадочными; как после всех наивных признаний Гертруды я мог
сомневаться, что люблю ее. Дело в том, что я тогда никак не соглашался
признать существование любви вне брака, но в то же время не соглашался
признать хотя бы крупицу чего-то запретного в чувстве, с такою пылкостью
увлекавшем меня к Гертруде.
Наивность ее признаний, самое их простодушие успокаивало меня. Я
говорил себе: она ребенок. Настоящая любовь была бы неразрывно связана с
конфузливостью, с краской в лице. И, со своей стороны, я тоже убеждал ее,
что люблю ее так, как любят увечного ребенка. Я смотрел за ней, как за
больной, а самую ее тренировку превратил в моральный долг, в обязанность. И,
конечно, в тот самый вечер, когда она говорила мне приведенные выше слова,
когда я ощущал в душе такую легкость и радость, — я все еще заблуждался,
как заблуждался и в момент записи ее слов. И потому именно, что я осуждал
любовь и считал, что все предосудительное калечит душу, отсутствие тяжести
на душе отстраняло самую мысль о любви.
Я привел все наши беседы не только в том виде, как они состоялись, но я
и записал их в том самом настроении, которое у меня было тогда; сказать по
правде — только сегодня ночью, перечитывая все мной написанное, я наконец
правильно понял...
Сейчас же после отъезда Жака, — которому я разрешил объясниться с
Гертрудой и который по возвращении провел здесь последние дни каникул, делая
вид, что избегает Гертруду и говорит с ней только при мне, — жизнь наша
вошла в обычную спокойную колею. Гертруда, как было решено, поселилась у
Луизы, где я навещал ее каждый день. И все-таки я, страшась, очевидно,
любви, старался не говорить с нею о вещах, способных ее растрогать. Я
разговаривал с нею, как пастор, и чаще всего в присутствии Луизы, занимаясь
прежде всего ее религиозным воспитанием и подготовляя ее к причастию,
которого она сподобилась на пасхе.
В день пасхи я тоже причащался.
Все это имело место две недели тому назад. К моему изумлению, Жак,
приезжавший к нам на неделю весенних каникул, не предстал вместе со мной
перед престолом. И с великою скорбью мне приходится сказать, что впервые за
все время нашего брака Амелия тоже не присутствовала. Казалось, что они
сговорились и своим отказом от этой торжественной встречи решили набросить
тень на мою радость. При этом я еще раз испытал удовольствие оттого, что
Гертруда не могла ничего видеть и что тем самым одному только мне пришлось
выдержать тяжесть этого огорчения. Я слишком хорошо знаю Амелию, чтобы не
уяснить себе, сколько упрека таило в себе ее поведение. Обычно она никогда
не выступает против меня открыто, она старается показать мне свое осуждение,
создавая вокруг меня пустоту.
Я был глубоко задет, что обида этого рода — такая, о которой мне,
собственно, стыдно упомянуть, — могла до такой степени занять душу Амелии,
что отвлекла ее от исполнения самого высокого долга. По дороге домой я
молился за нее со всей искренностью моего сердца.
Что до Жака, то его отсутствие вызывалось мотивами совсем иного рода,
которые для меня стали ясными после беседы, состоявшейся у нас вскоре после
этого дня.
3 мая
Религиозное воспитание Гертруды заставило меня перечесть Евангелие
совсем по-новому. Для меня делается все более ясным, что огромное количество
понятий, составляющих нашу христианскую веру, восходит не к словам самого
Христа, а к комментариям апостола Павла.
Это и явилось, собственно, содержанием спора, который только что и
произошел у меня с Жаком. При его суховатом от природы темпераменте, сердце
не дает достаточно пищи для его мыслей: он становится догматиком и
традиционалистом. Он упрекал меня в том, что из христианского учения я
выбираю, "только то, что мне нравится". Но я отнюдь не подбираю, как попало,
Христовых слов. Просто из них двоих — Христа и апостола Павла — я
предпочитаю Христа. Из страха их противопоставить друг другу, он
отказывается их разобщить, не хочет почувствовать огромную разницу в
вдохновении одного и другого и протестует, когда я ему объясняю, что в
первом случае я слышу бога, а во втором слушаю человека. Чем больше Жак
рассуждает, тем сильнее он убеждает меня в том, что абсолютно невосприимчив
к неизъяснимо-божественному звуку малейшего слова Христова.

Я ищу по всему Евангелию, я тщетно ищу заповеди, угрозы, запрещения...
Все это исходит только от апостола Павла. И как раз то, что он нигде не
находит этого в словах самого Христа, всего больше мучает Жака. Люди с такой
душой, как у него, считают себя погибшими, как только они не чувствуют возле
себя опеки, ограды или барьера. И кроме того они не терпят в другом человеке
свободы, которою сами они поступились, и стараются добиться принуждения
того, что охотно было бы им отдано во имя любви.
— Но и я, отец мой, тоже желаю душе счастья.
— Нет, мой друг, ты хочешь ее подчинения.
— Но в подчинении как раз и заключается счастье.
Я оставляю за ним последнее слово, так как мне надоедает спорить из-за
мелочей; но я твердо знаю, что счастье ставится под удар всякий раз, когда
его добиваются с помощью средств, которые сами должны, напротив, являться
результатом счастья, — и что, если верно, что любящая душа радуется своему
добровольному подчинению, ничто так не отделяет от счастья, как подчинение
без любви.
К слову сказать, Жак мыслит очень недурно; и, если бы меня менее
огорчало присутствие в столь юном уме такой доктринерской сухости, я бы
наверное восхитился вескостью его доводов и солидностью его логики. Мне
часто кажется, что я гораздо моложе его; что я сегодня моложе, чем был
вчера, и я повторяю про себя слово писания: "Если вы не будете, как дети, вы
не войдете в царствие небесное".
Неужели же это значит предать Христа, принизить и профанировать
Евангелие, если я усматриваю в нем в первую очередь путь к достижению
блаженства? Радость духа, которой мешают наши сомнения и жестокосердие,
является чем-то обязательным для христианина. Каждое существо более или
менее способно к радости. Каждое существо обязано к ней стремиться. Одна
улыбка Гертруды учит меня этому гораздо лучше, чем ее все мои поучения.
И предо мной светоносно встали следующие Христовы слова: "Если бы вы
были слепыми, вы были бы без греха". Грех есть то, что помрачает душе; то,
что препятствует ее радости. Совершенное счастье Гертруды, излучаемое всем
ее существом, проистекает из того, что она не знает греха. Все в ней один
свет, одна любовь.
Я передал ей, в ее пытливые руки, четыре Евангелия, псалмы, апокалипсис
и три послания Иоанна, где она может прочесть: "Бог есть свет, и нет в нем
никакой тьмы", равно как уже в Евангелии она могла встретить слова
спасителя: "Я свет мира, и кто со мной, не будет ходить во тьме". Я
отказываюсь, однако, давать ей послания Павла, ибо если она, как слепая, не
знает вовсе греха, к чему тогда беспокоить ее и позволять ей читать: "Грех
становится крайне грешен посредством заповеди" (Римл., VII, 13) и всю
дальнейшую диалектику, несмотря на весь ее блеск?
8 мая
Вчера из Шо-де-Фона приехал доктор Мартен. Он долго обследовал глаза
Гертруды с помощью офтальмоскопа. Он сообщил мне, что говорил о Гертруде с
доктором Ру, лозаннским специалистом, которому собирается представить свои
наблюдения. Оба считают, что Гертруде можно сделать операцию. Мы
уговорились, однако, ни слова не говорить Гертруде до тех пор, пока у нас не
будет полной уверенности. Мартен обещал приехать и сообщить мне о
результатах совещания с Ру. К чему возбуждать в Гертруде надежду, которую
вскоре пришлось бы угасить? И кроме того разве она и теперь не вполне
счастлива?
10 мая
На пасхе Жак и Гертруда встретились в моем присутствии; вернее сказать,
Жак навестил Гертруду и беседовал с нею, впрочем, о вещах самых ничтожных.
Он был гораздо меньше взволнован, чем можно было бы ожидать, и я снова
повторил себе, что, если бы любовь его была по-настоящему пылкой, ее не так
легко можно было бы побороть; правда, перед отъездом его в прошлом году
Гертруда ему объявила, что ему не следует питать надежд. Я заметил, что
теперь он говорит Гертруде "вы", и это несомненно правильнее; впрочем, я его
об этом не просил, и я очень рад, что он сам сообразил. В нем безусловно
есть очень много хорошего.
Тем не менее я начинаю подозревать, что эта покорность давалась Жаку не
без усилий и не без борьбы. Досадно, однако, что принуждение, которое он
наложил на свое сердце, в настоящее время в его глазах есть вещь прекрасная
сама по себе; он хотел бы навязать его всем; я почувствовал это во время той
дискуссии, которая недавно у нас состоялась и о которой я сообщал уже выше.
Кажется, еще Ларошфуко сказал, что наш ум часто бывает игрушкой сердца.
Конечно, я не рискнул тут же обратить на эти слова внимание Жака, зная его
натуру и причисляя его к тем людям, которых спор еще сильнее заставляет
отстаивать свою точку зрения; но в тот же вечер, отыскав как раз у апостола
Павла ( я мог поразить Жака только его собственным оружием) подходящий
материал для возражения, я позаботился оставить к него в комнате записку, в
которой он мог прочитать: "Кто не ест, не осуждай того, кто ест: потому что
бог принял его" (Римл., ХIV, 3).

Я отлично мог бы выписать еще и продолжение текста: "Я знаю и уверен
через господа Иисуса, что нет ничего в себе самом нечистого; только
почитающему что-либо нечистым: тому нечисто",-- но не рискнул этого сделать,
опасаясь, как бы Жак не усмотрел в моей мысли какого-то оскорбительного
намека на Гертруду, а от этого следует всячески оберегать его ум. В данном
случае дело явно идет о пище, но сколько находим в писании мест, которым
следует придавать двойной и тройной смысл! ("Если глаз твой..." — чудесное
умножение хлебов, чудо в Кане Галилейской и т.д.). Заниматься мелочным
спором здесь неуместно; смысл этого стиха глубок и пространен: ограничения
должен вносить не закон, а любовь, и апостол Павел вслед за этим сейчас же
восклицает: "Если же за пищу огорчается брат твой, то ты уже не по любви
поступаешь". По причине недостаточности нашей любви нас и одолевает лукавый.
Господи, изыми из моего сердца все, что не принадлежит любви... Ибо я
напрасно бросил вызов Жаку: на следующее утро я нашел у себя на столе
записку, на которой я выписал свой стих; на обратной стороне листка Жак
всего только проставил другой стих из той же главы: "Не губи твоею пищею
того, за кого Христос умер" (Римл., ХIV, 15).
Я еще раз прочел всю главу. Вся она — отправной пункт для бесконечных
дискуссий. И я стану терзать всеми этими недоумениями, стану омрачать этими
тучами ясное небо Гертруды? Разве я не ближе к Христу и не приближаю ли я ее
к нему, когда я учу ее и заставляю верить, что единственный грех — это
покушение на счастье другого или неуважение к своему собственному счастью?
Увы! есть души, упорно отталкивающие от себя всякое счастье:
неприспособленные к нему, неловкие... Я думаю о бедной моей Амелии. Я
беспрестанно призываю ее, я толкаю ее, понуждаю у счастью. Ибо каждого хотел
бы я вознести к богу. Но она все время уклоняется, замыкается в себе, как
иные цветы, которые не распускаются ни от какого солнца. Все, что она видит,
волнует ее и огорчает.
— Что поделаешь, друг мой, — ответила она мне недавно, — мне не дано
было родиться слепой.
О, как мучительна для меня эта ирония и сколько приходится тратить сил,
чтобы не позволить себе возмутиться! Мне кажется, однако, что ей следовало
бы понять, как сильно подобного рода намеки на слепоту Гертруды способны
задеть меня за живое! Тем самым она помогает мне уяснить, что меня больше
всего восхищает в Гертруде ее бесконечная снисходительность, ибо ни разу еще
мне не приходилось от нее слышать хотя бы малейшего осуждения по адресу
ближнего. Правда, я никогда не допускаю, чтобы до нее доходили вещи, которые
чем-нибудь могут ее задеть.
И в то время, как счастливая душа одним излучением любви распространяет
вокруг себя счастье, вокруг Амелии все делается угрюмым и мрачным. Амелия
могла бы сказать, что от нее исходят черные лучи. Когда после дня борьбы,
посещений бедных, больных, обездоленных я возвращаюсь ночью домой, сплошь и
рядом измученный, с сердцем, настоятельно требующим расположения, тепла и
покоя, я обычно встречаю у своего семейного очага одни волнения, пререкания
и неурядицы, которым я охотно бы предпочел уличный холод, ветер и дождь. Я
отлично знаю, что старушка Розалия всегда старается все сделать во-своему,
но дело в том, что в целом ряде случаев, когда жена хочет взять верх,
старушка бывает права, а Амелия нет. Я отлично знаю, что Гаспар и Шарлотта
ужасно шумливы, но разве Амелия не достигла бы больших результатов, если бы
кричала на них менее громко и не каждую минуту? Все эти наставления,
увещания и выговоры в конце концов утрачивают всякую остроту, как камешки,
лежащие на пляже, так что дети страдают от них гораздо меньше меня. Я
отлично знаю, что у малютки Клода режутся зубы (во всяком случае так уверяет
Амелия всякий раз, как он начинает кричать), но разве его не приглашают
невольно к крикам, когда Сара или мать сию же минуту прибегают и начинают
его все время ласкать? Я глубоко убежден, что он кричал бы гораздо меньше,
если бы ему позволили несколько раз покричать в полное свое удовольствие в
те часы, когда меня не бывает дома. Но я знаю, что как раз в это время обе
они особенно усердствуют.
Сара делается похожей на свою мать, и поэтому мне бы очень хотелось
отдать ее в пансион. Увы, она совсем не похожа на Амелию той поры, когда мы
обручились и когда ей было столько лет, сколько Саре; она похожа на ту
женщину, какой стала Амелия под влиянием материальных хлопот, — я чуть было
не сказал "упоения житейскими хлопотами" (ибо Амелия действительно ими
упоена). В самом деле, мне трудно теперь узнать в ней того ангела, который
недавно еще встречал улыбкой каждый благородный порыв моего сердца, которого
я мечтал нераздельно слить с моей жизнью и который, как мне казалось, уже
опережал меня и вел меня к свету — а, может быть, в то время я был просто
одурачен любовью?.. Я не могу открыть в Саре ничего, кроме самых вульгарных
склонностей. Подобно матери, она озабочена только самыми мелочными
хлопотами; даже черты ее лица, не одухотворяемые никаким внутренним
пламенем, потускнели и затвердели. Ни интереса к поэзии, ни хотя бы вообще
только к чтению; я никогда не слышал, чтобы у них завязался разговор, в
котором мне хотелось бы принять участие; и в их обществе я ощущаю свое
одиночество еще мучительнее, чем когда я удаляюсь к себе в кабинет, что я,
однако, начинаю делать все чаще и чаще.

Кроме того, начиная с осени, под влиянием раннего наступления ночей, я
завел привычку всякий раз, как мне это позволяли мои разъезды, то есть когда
я возвращался домой довольно рано, — уходить пить чай к мадемуазель де ла
М. Я еще не сказал, что с ноября прошлого года Луиза де ла М. приняла к
себе, кроме Гертруды, еще трех слепых детей, которых Мартен посоветовал
доверить ее заботам. Гертруда обучает их теперь в свой черед чтению и
выполнению разных мелких работ, и девочки эти проявляют большие способности.
Какой покой, какое отдохновение испытываю я всякий раз, вступая в
согретую теплом обстановку "Овина", и как мне ее нехватает, когда мне
случается не бывать там два или три дня подряд. Само собой разумеется,
мадемуазель де ла М. свободно может содержать как Гертруду, так и троих
маленьких жилиц, не стесняясь в деньгах и не утруждая себя хлопотами; три
служанки с большим усердием помогают ей и освобождают ее от всякой работы.
Вряд ли кто сможет сказать, что досуг и богатство были заслужены
когда-нибудь с большим правом! С давних пор Луиза де ла М. посвящала себя
заботам о бедных; это глубокорелигиозная душа, которая, видимо, только и
делает, что откликается на земные нужды и живет для одних дел любви; ее
волосы,схваченные кружевным чепчиком, совсем серебряные, и тем не менее
трудно себе представить более детскую улыбку, более гармоничные движения,
более музыкальный голос. Гертруда усвоили ее манеры, склад речи,
своеобразную интонацию — и не одного только голоса, но и ума, но и всего ее
существа, — так что я все время вышучиваю их обеих за это сходство,
которого, однако, обе они упорно не признают. Мне бывает страшно приятно,
если только находится время побыть немного у них, смотреть, как они, сидя
рядом, причем Гертруда либо склоняет голову на плечо своего друга, либо
оставляет одну руку в руках Луизы, слушают, как я читаю им стихи Ламартина
или Гюго; как мне бывает приятно созерцать в их прозрачных душах отблеск
поэзии! Даже маленькие ученицы не остаются совершенно бесчувственными. Дети
эти в окружении любви и покоя удивительно развиваются и делают поразительные
успехи. Я улыбнулся вначале, когда Луиза заговорила о том, чтобы они учились
танцам, отчасти для здоровья, отчасти для удовольствия; но сейчас я сам
удивляюсь ритмической грации движений, которые им теперь удаются, но которых
они сами, увы, не способны ценить. Впрочем, Луиза де ла М. убеждает меня,
что хотя они не видят своих движений, тем не менее они могут воспринять их
гармоничность своими мускулами. Гертруда присоединяется к этим танцам с
совершенно пленительной грацией и снисходительностью и вообще получает от
них очень большое удовольствие. Иногда Луиза де ла М. сама начинает играть с
девочками, и тогда Гертруда садится за пианино. Она сделала поразительные
успехи в музыке; теперь она каждое воскресенье сама играет на органе в нашей
часовне и импровизирует короткие прелюды к исполняемым песнопениям.
Каждое воскресенье Гертруда приходит к нам завтракать; мои дети
встречаются с ней с удовольствием, хотя она с ними все больше расходится во
вкусах. Амелия не очень нервничает, и завтрак проходит мирно и гладко. Все
мы потом провожает Гертруду и пьем чай в "Овине". Это праздник для моих
детей, которых Луиза слишком балует и пичкает лакомствами. Даже Амелия, не
слишком чувствительная к любезностям, в конце концов развеселяется и кажется
совсем помолодевшей. Я думаю, что теперь она с трудом перенесла бы лишение
этой передышки в снотворном течении ее жизни.
18 мая
Сейчас, когда установилась хорошая погода, я мог снова отправиться
погулять с Гертрудой, чего у нас с ней уже очень давно не бывало (недавно
снова выпал снег, и дороги вплоть до последних дней находились в ужасном
состоянии), как давно не бывало и того, чтобы мы с ней оставались наедине.
Мы шли быстрым шагом; свежий ветер румянил ее щеки и все время закрывал
ей лицо ее белокурыми прядями. Когда мы проходил мимо торфяника, я сорвал
несколько цветущих стеблей камыша, которые я засунул ей под берет и затем
переплел с волосами, чтобы они лучше держались.
Мы еще почти не разговаривали и все еще удивлялись тому, что идем
вместе, как вдруг Гертруда, повернув ко мне свое невидящее лицо, в упор
спросила меня:
— Как вы думаете, Жак еще любит меня?
— Он примирился с тем, что должен отказаться от тебя, — ответил я в
ту же минуту.
— Как вы думаете, он знает про вашу любовь ко мне? — проговорила она.
Со времени нашего объяснения прошлым летом, о котором я здесь писал,
прошло уже больше полугода, но между нами ни разу (я сам этому удивляюсь) не
было произнесено ни единого слова любви. Я уже отмечал, что мы никогда не
оставались одни, и лучше было бы, если бы так оно впредь и осталось... От
вопроса Гертруды сердце мое забилось с такой силой, что я вынужден был
несколько замедлить шаг.

— Но ведь все тут, Гертруда, знают, что я тебя люблю, — воскликнул я.
Но она не поддалась на эту уловку:
— Нет, нет, вы не отвечаете на мой вопрос.
После минуты молчания она снова заговорила, опустив голову:
— Тетя Амелия это знает; и я тоже знаю, что от этого она грустит.
— Она грустила бы и без этой причины, — возразил я несколько
неуверенным голосом. — Такая уж она грустная от природы.
— Ах, вы всегда стараетесь меня успокоить, — произнесла она с
некоторым нетерпением. — Но я совсем не хочу, чтобы меня успокаивали. Я
знаю, есть много вещей, которых вы мне не говорите из опасения взволновать
меня или сделать мне больно; очень много вещей, остающихся для меня
неизвестными, так что иной раз...
Голос ее делался все тише и тише; она замолчала, точно у нее нехватало
дыханья. И, когда я, повторив ее последние слова, спросил:
— Так что иной раз?..
— Иной раз, — грустно продолжала она, — мне кажется что все счастье,
которым я вам обязана, покоится на неведении.
— Гертруда...
— Нет, позвольте мне сказать... Я не желаю подобного счастья. Поймите,
что я не... Я совсем не хочу быть счастливой. Я предпочитаю знать. Есть
много, много вещей, вещей безусловно печальных, которых я не могу видеть, но
вы не имеете права их от меня скрывать. Я много думала в эти зимние месяцы;
и я начинаю бояться, видите ли, что мир совсем не так прекрасен, пастор, как
вы мне внушили, что до этого ему еще очень далеко.
— Это верно, что человек часто оскверняет собою землю, — опасливо
заговорил я, ибо стремительность ее мысли испугала меня, и я пытался теперь
отвести ее в сторону, не надеясь, однако, на успех. Она, видимо, ожидала
таких слов, ибо, ухватившись за них, как за звено, которым можно скрепить
концы цепи:
— Вот именно, — воскликнула она, — мне хотелось бы знать наверняка,
что сама я не усугубляю зла.
Долгое время мы продолжали быстро итти вперед, на говоря ни слова. Все,
что я мог бы сказать, уже заранее должно было столкнуться с ее уяснившейся
теперь для меня мыслью; я боялся вызвать ее на какую-нибудь фразу, от
которой могла зависеть наша судьба. И при мысли о словах Мартена, что ей
можно возвратить зрение, сердце мое сжалось непомерной тоской.
— Мне хотелось спросить вас, — заговорила она наконец, — не знаю
только, как это сказать...
Она несомненно напрягала все свое мужество, как делал, впрочем, и я,
вслушиваясь в ее слова. Но разве мог я предугадать вопрос, которым он тогда
мучилась:
— Скажите, дети слепой должны непременно родиться слепыми?
Я затруднился бы сказать, для кого из нас беседа эта была более
тягостной, но мы не могли ее не продолжать:
— Никоим образом, Гертруда, — ответил я, — за исключением совершенно
особых случаев. Нет никаких оснований для того, чтобы они рождались слепыми.
Это ее, видимо, чрезвычайно успокоило. Я хотел было в свою очередь
спросить ее, почему она об этом меня спрашивает, но у меня нехватило
мужества, и я неловко сказал:
— Но для того, чтобы иметь детей, необходимо быть замужем, Гертруда.
— Не говорите мне этого, пастор. Я знаю, что это неправда.
— Я сказал тебе то, что подобало сказать, — заявил я. — Но,
действительно, законы природы позволяют то, что запрещается законом божеским
и человеческим.
— Вы мне часто говорили, что законы божественные являются законами
любви.
— Любовь, о которой идет речь, не является той, которую мы называем
человеколюбием.
— Значит, вы меня любите из человеколюбия?
— Ты сама ведь отлично знаешь, что нет.
— Тем самым вы должны признать, что любовь наша преступает
божественный закон.
— Что ты хочешь сказать?
— О, вы сами это хорошо знаете, и не мне следовало бы говорить об
этом.
Я тщетно пытался лавировать; сердце мое командовало отступление моим
поколебленным доводам. Я с отчаянием вскричал:
— Гертруда... значит, ты думаешь, что любовь твоя является преступной?
Она поправила:
— ...что наша любовь... Да, я считаю, что именно так следовало бы
об этом думать.
— Значит?.. — Я уловил в собственном голосе какую-то молящую ноту, в
то время как она, не переводя дыхания, докончила:
— Но от этого я не могу еще перестать вас любить.
Все это случилось вчера. Я не решался сначала это писать... Не помню,
как мы закончили прогулку. Мы шли поспешным шагом, словно бежали, и я крепко
прижимал к себе ее руку. Душа моя в такой мере отрешилась от моего тела,
что, казалось, самый крошечный камешек на дороге был бы способен свалить с
ног нас обоих.

19 мая
Мартен приехал сегодня утром. Гертруде можно сделать операцию; Ру в
этом убежден и просит доверить ему на некоторое время Гертруду. Я не могу
привести никаких возражений и тем не менее я малодушно попросил времени на
размышление. Я попросил, чтобы мне было позволено осторожно подготовить
ее... Сердце мое должно бы возликовать от радости, а я чувствую, что оно
тяжело, как камень, и чревато невыразимой тоской... При мысли, что я должен
сообщить Гертруде о возможности восстановить ее зрение, мужество меня
покидает.
19 мая ночью
Я виделся с Гертрудой и ни слова ей не сказал. Так как сегодня вечером
в общем зале "Овина" никого не было, я прошел к ней в комнату. Мы были одни.
Я долгое время стоял, крепко прижимая ее к груди. Она не сделала ни
одного движения, чтобы освободиться, и, так как она подняла ко мне свое
лицо, губы наши встретились...
21 мая
Не для нас ли, господи, создана тобой эта глубокая дивная ночь? Или же
она для меня? Воздух теплый, через открытое окно ко мне входит луна, и я
слушаю безмерное молчание небес. О, это смутное благоговение всей божьей
твари, от которого сердце мое тает в несказанном восторге! Я могу молиться
только с неистовством. Если и существует ограничение в любви, то оно не от
тебя, боже, а от людей. И какой бы преступной ни казалась людям моя любовь,
скажи же мне, что в твоих глазах она свята!
Я стараюсь поставить себя выше идеи греха, но грех для меня
непереносим, я не хочу оставить Христа. Нет, я не допускаю мысли, что
совершаю грех, любя Гертруду. Я мог бы вырвать из сердца эту любовь не
иначе, как вырвав самое сердце, но к чему это? Если бы я уже ее не любил, я
должен был бы ее полюбить из одной жалости; не любить ее — значило бы
предать ее: она нуждается в моей любви...
Господи, я не знаю... Я знаю только тебя. Веди же меня. Временами мне
кажется, что я погружаюсь в мрак и что зрение, которое собираются ей
вернуть, от меня самого отнимают.
Вчера Гертруда была помещена в лозаннскую клинику, откуда она может
выйти только через три недели. Я ожидаю ее выхода с великим страхом. Ее
должен привезти обратно Мартен. Она взяла с меня слово, что до тех пор я не
буду стараться ее увидеть.
22 мая
Письмо от Мартена: операция прошла удачно. Слава Господу!
24 мая
Мысль о том, что теперь она меня будет видеть, меня, которого она до
сих пор любила не видя, — мысль эта причиняет мне нестерпимую муку. Узнает
ли она меня? Первый раз в жизни я с тревогой обращаюсь к зеркалу. Если я
почувствую, что взгляд ее будет менее расположен ко мне, чем ее сердце, и
будет менее любящим, что мне делать? Господи, иной раз мне начинает
казаться, что для того, чтобы любить тебя, мне потребна ее любовь.
27 мая
Загруженность работой позволила мне прожить последние дни без
особенного нетерпения. Всякое дело, способное отвлечь меня от самого себя,
для меня благословение; но по целым дням, что бы я ни делал, за мною следует
ее образ.
Завтра она должна приехать. Амелия, всю эту неделю выказывавшая мне
лучшие стороны своего характера, задавшаяся, по-видимому, целью помочь мне
забыть об отсутствующей, готовится вместе с детьми отпраздновать ее
возвращение.
28 мая
Гаспар и Шарлотта отправились набрать возможно больше цветов в рощах и
на лугах. Старушка Розалия стряпает огромный пирог, который Сара украшает
узорами из золоченой бумаги. Мы ожидаем Гертруду в полдень.
Я пишу, чтобы чем-нибудь скрасить ожидание. Уже одиннадцать. Каждую
минуту я поднимаю голову и смотрю на дорогу, по которой должна проехать
коляска Мартена. Я сознательно не хочу выезжать навстречу; лучше будет из
внимания к Амелии не разделяться при встрече. Сердце мое дрогнуло... это
они!
28 вечером
Я погружаюсь в кромешную ночь...
Сжалься, господи, сжалься! Я согласен отказаться от любви к ней, но не
допусти, господи, ее смерти!
О, как я был прав, когда боялся! Что она сделала? Что она захотела
сделать? Амелия и Сара рассказали мне, что они привели ее до дверей "Овина",
где ее поджидала мадемуазель де ла М. Она захотела пройтись еще раз?.. Что
случилось?
Я стараюсь привести в некоторый порядок свои мысли. Сведения, которые
мне сообщают, непонятны или противоречивы. Все мешается у меня в голове...
Садовник мадемуазель де ла М. только что доставил ее без сознания в "Овин";
он говорит, что видел, как она гуляла вдоль реки, потом перешла садовый
мостик, затем нагнулась и скрылась; не сообразив вначале, что она упала, он
не поспешил к ней, как это следовало бы сделать; он нашел ее около
маленького шлюза, куда ее унесло течением. Когда позже мне довелось ее
увидеть, сознание к ней еще не вернулось, или, вернее, она снова его
лишилась, ибо на минуту она пришла было в себя после помощи, оказанной ей в
самом начале. Мартен, который, слава богу, еще не уехал, не понимает, чем
следует объяснить охватившую ее сонливость и апатию; напрасно ее
расспрашивали: у нее такой вид, словно она ничего не понимает или дала себе
слово молчать. Дыхание у нее все время затрудненное, и Мартен опасается
воспаления легких; он поставил ей горчичники и банки и сказал, что приедет
завтра. По неосторожности ее чересчур долго продержали в мокрой одежде,
когда все сразу бросились приводить ее в чувство, а между тем в речке
ледяная вода. Мадемуазель де ла М., которая одна только могла добиться от
нее нескольких слов, утверждает, что Гертруда хотела набрать незабудок, в
изобилии растущих на нашем берегу речки, но, не умея еще правильно
рассчитать расстояние или приняв пловучий цветочный покров за твердую землю,
она неожиданно оступилась... О, если бы я мог этому верить, иметь убеждение,
что тут просто несчастный случай, — какое тяжкое бремя свалилось бы с моей
души! Но в течение нашего завтрака, очень веселого, впрочем, меня все время
беспокоила странная, не покидавшая ее уст улыбка, которой я у нее раньше не
знал, которую мне упорно хотелось считать улыбкой ее новорожденного взгляда;
улыбка, которая струилась, казалось, из ее глаз по лицу, точно слезы, и
рядом с этой улыбкой заурядная радость других воспринималась как
оскорбление. Гертруда не участвовала в общей радости; можно было подумать,
что ей открылась какая-то тайна, которой она, наверное, поделилась бы со
мной, если бы мы остались одни. Она не сказала почти ни слова, но никто
этому не удивился, так как в обществе, тем более очень шумном, она
обыкновенно молчала.

Господи, молю тебя: позволь мне с нею поговорить. Мне необходимо
узнать, а иначе как же мне теперь жить? И, однако, если она действительно
пожелала прервать свою жизнь, то неужели же потому, что она узнала? Что
узнала? О Гертруда, что бы это могло быть такое ужасное? Какой смертельный
яд утаил я от вас, который вы вдруг рассмотрели?
Я больше двух часов провел у ее изголовья, не спуская глаз с ее лба, с
ее бледных щек, с ее нежных век, смеженных над несказуемым горем, с ее еще
влажных, похожих на водоросли волос, разметанных по подушке, — и слушал,
как тяжело и неровно она дышала.
29 мая
Мадемуазель де ла М. прислала за мной сегодня утром, в ту самую минуту,
когда я собирался итти в "Овин". После ночи, проведенной довольно спокойно,
Гертруда освободилась, наконец, от своего оцепенения. Она улыбнулась, когда
я вошел к ней в комнату и сделала мне знак присесть у ее изголовья. Я не
посмел ее расспрашивать, и, по-видимому, она сама боялась вопросов, так как
в ту же минуту сказала, как бы предупреждая всякие излияния:
— Как вы называете эти маленькие голубые цветочки, которые я хотела
нарвать у реки? Они совсем небесного цвета. У вас больше ловкости, чем у
меня, — нарвите мне их целый букет. Я поставлю их здесь, у кровати...
Искусственная веселость ее тона причинила мне боль, и Гертруда
безусловно сама это поняла, потому что прибавила затем гораздо серьезнее:
— Я не могу с вами сейчас говорить; я очень устала. Нарвите мне
цветов, прошу вас. И возвращайтесь скорее.
Но, когда через час я принес ей букет незабудок, мадемуазель Луиза
сказала, что Гертруда опять отдыхает и может принять меня только вечером.
Вечером я с ней увиделся. Груда подушек, подложенных со всех сторон,
поддерживала ее в сидячем положении. Ее волосы были причесаны и заплетены
над лбом, перемежаясь с незабудками, которые я ей принес.
У нее несомненно был жар, и вид был крайне измученный. Она задержала в
своей горячей руке поданную ей мною руку; я остался стоять около нее.
— Мне нужно вам сделать признание, пастор, мак как я боюсь, что
сегодня ночью умру, — сказала она. — Я вам солгала утром. Цветы тут не при
чем... Но простите ли вы меня, если я скажу, что хотела покончить с собой?
Я упал на колени у кровати, не выпуская ее хрупкой руки; но она
высвободила ее и стала поглаживать мою голову, в то время как я спрятал лицо
в одеяло, чтобы скрыть от нее слезы и заглушить свои рыдания.
— Вы находите, что это очень плохо? — нежно спросила она; но я ничего
не ответил и она заговорила опять: — О милый, милый друг, вы знаете, как
много места заняла я в вашем сердце и в вашей жизни. Когда я к вам
вернулась, мне это сразу открылось; вернее, открылось то, что место, которое
я заняла, отнято мной у другой, и что она из-за меня опечалена. Я виновата в
том, что почувствовала это слишком поздно и, во всяком случае, в том, — я и
так ведь все хорошо знала, — что позволили вам любить себя, ни с чем не
считаясь. Но, когда предо мной появилось ее лицо, когда я увидела на этом
жалком лице столько горя, я не могла выдержать мысли, что горе это дело моих
рук... Нет, нет, не упрекайте себя ни в чем; позвольте мне только уйти и
верните ей ее радость...
Рука ее перестала гладить мою голову; я схватил эту руку и покрыл
слезами и поцелуями. Но она нетерпеливым движением освободила ее и стала
мучиться какой-то новой мукой.
— Это не то, что мне хотелось сказать; нет, это не то, что мне
хотелось сказать, — повторила она; и я видел, что на лбу у нее выступил
пот. Затем она закрыла глаза и лежала так некоторое время, словно для того,
чтобы собраться с мыслями или снова вернуть себе свою привычную слепоту; она
заговорила нетвердым, упавшим голосом, который вскоре окреп по мере того,
как она открывала глаза, и усилился почти до раскатов:
— Когда вы вернули мне зрение, глаза мои открылись на мир, еще более
прекрасный, чем тот, о котором я прежде мечтала; в самом деле, я никогда не
представляла себе день таким ясным, воздух — таким прозрачным, небо —
таким огромным... Но я никогда не представляла себе вместе с тем, что лица
людей в такой мере отягощены заботой; и, когда я вступила в ваш дом, знаете,
что я прежде всего заметила?.. О, я все-таки должна вам это сказать: я
прежде всего увидела нашу вину, наш грех... О, не возражайте мне. Вы
помните, что сказал Христос: "Если бы вы были слепы, вы не видали бы греха".
Но теперь, увы, я вижу... Встаньте же, пастор,. Сядьте тут, возле меня.
Выслушайте меня, не перебивая. Когда я находилась в клинике, я читала или,
вернее, я просили, чтобы мне читали из Библии те места, которых я раньше не
знала и которых вы мне никогда не читали. Мне помнится один стих из апостола
Павла, который я потом повторяла целый день: "Сам я, когда не имел еще
закона, я жил; но пришла заповедь, грех ожил, и я умер".

Она говорила в состоянии крайнего возбуждения, очень громким голосом и
почти прокричала последние слова, так что мне стало неловко при мысли, что
ее могут услышать со стороны; потом она снова закрыла глаза и шопотом
повторила как бы про себя последние слова: "Грех ожил, и я умер". Я
задрожал, и сердце мое оледенело от ужаса, Я хотел перевести ее мысль на
другое.
— Кто тебе читал эти стихи? — спросил я.
— Жак, — ответила она, открывая глаза и пристально в меня
вглядываясь. — Вам известно, что он переменил веру?
Сил моих нехватило; я стал просить ее замолчать, но она уже продолжала:
— Друг мой, сейчас я доставляю вам большое огорчение; но не хорошо
будет, если между нами останется какая-нибудь неправда. Когда я увидела
Жака, я сразу поняла, что я любила совсем не вас, а его. У него было как раз
такое лицо, как у вас; я хочу сказать такое лицо, каким я всегда
представляла ваше... О, зачем вы заставили меня оттолкнуть его? Я могла бы
стать его женой.
— Но ты и теперь можешь стать ею, Гертруда, — вскричал я в отчаянии.
— Он поступает в монахи, — порывисто проговорила она. И затряслась от
рыданий. — Мне хотелось бы у него исповедаться...-- простонала она в
каком-то экстазе. — Но вы сами видите, что я скоро умру. Я хочу пить.
Позовите кого-нибудь, прошу вас. Я задыхаюсь. Оставьте меня одну. Ах, я
думала, что после разговора с вами мне будет легче. Оставьте меня. Прощайте.
Я не в силах больше вас видеть.
Я покинул ее. Я попросил мадемуазель де ла М., чтобы она меня заменила;
крайнее возбуждение Гертруды грозило самыми дурными последствиями, но я не
мог не понять, что мое присутствие только усугубляет ее положение. Я
попросил, чтобы меня известили, если ей станет хуже.
30 мая
Увы! Мне пришлось ее увидеть уже усопшей. Она скончалась сегодня утром,
на восходе солнца, после ночи, проведенной в бреду и в забытьи. Жак,
которого по просьбе Гертруды вызвала телеграммой мадемуазель де ла М.,
прибыл через несколько часов после конца. Он сурово меня упрекнул за то, что
я не позвал к ней кюре в то время, когда это было возможно. Но как я мог это
сделать, ничего еще не зная о том, что во время пребывания в Лозанне
(очевидно, по его настоянию) Гертруда отреклась от протестантства. Жак в
одной и той же фразе известил меня о том, что он и Гертруда обратились.
Таким образом, меня сразу покинули обе эти души; казалось, что разлученные
мной в этой жизни, они порешили уйти от меня и соединиться в боге. Я склонен
думать, что обращение Жака продиктовано ему рассудочными доводами, а не
любовью.
— Отец, — сказал он мне, — мне не годится вас осуждать, но мной
руководило единственно зрелище вашего заблуждения.
После отъезда Жака я опустился на колени перед Амелией и попросил ее
помолиться за меня, ибо я нуждался в поддержке. Она просто прочла "Отче
наш", делая между прошениями длинные паузы, заполнявшиеся нашими мольбами.
Мне хотелось плакать, но я чувствовал, что сердце мое бесплодно, как
пустыня.
Андре Жид.
Молодость
OCR: anat_cd pisem.net
В прошлом году, гостя у Жана Шлюмберже, соседа моего по имению в те
времена, когда я был "помещиком" в Кальвадосе, я вновь посетил Лярок, где —
об этом я рассказываю в ином месте — я провел столь прекрасные и долгие
годы детства. Владение огорожено теперь со всех сторон колючей проволокой.
Глядя на это, я чувствую себя в душе коммунистом. Душой я никогда не был
собственником. Самое слово "владелец" кажется мне и смешным и гадким. Я
мучился тем, что знаю точные границы поместья, которое получил в наследство
— совсем молодым — от матери, или скорей — отказывался признать эти
границы, не для того, чтобы вообразить, будто обладаю большим, наоборот,
чтобы удержать себя от мысли, что хотя бы малейшая часть того, что я здесь
любил, была лично и исключительно моей. Когда вечерами я садился на склоне
холма, откуда открывается вид на лесистую местность, — пригорки, рощицы,
вырубки, маленькая речка, прячущаяся подчас меж высокими стреблями кипрея,
ольхой и орешником, нисколько не потеряли бы для меня привлекательности,
перестань они быть моими. Я погружался в созерцание и чувствовал за собой не
больше обязанностей перед родным краем, чем родной край передо мною.
В 1896 году, в один прекрасный день каникул, на меня свалилась, как
катастрофа, новость, которую сообщил мне с победоносным видом Робидэ.
Благодаря его усердным проискам меня выбрали мэром. Он давно подстраивал
это, без моего ведома, разумеется. Но сперва нужно было дождаться, чтобы я
достиг законного возраста и чтобы мэр, чье место я должен был занять,
уступил мне его. Он умер, когда мне шел двадцать пятый год. Робидэ совмещал
уже должности стражника и управляющего, но домогался и должности помощника
мэра, на которую естественным образом выдвигали его громадные услуги,
которые он оказывал коммуне и своему хозяину. Он основывал свои расчеты на
моей нелюбви к начальствованию и думал не без основания, что при моей
молодости и мягком характере вся власть окажется в его руках. Робидэ
владычествовал уже при жизни матери, и я получил его в наследство вместе с
имением; он мало думал, много говорил и о каждом судил по себе. Поведение
его определялось единственно выгодой и уважением к приличиям. "О сударь, это
не принято!" — говорил он мне, когда я хотел, бывало, подвезти по пути на
рынок в Лизье калеку, с трудом тащившегося по дороге; и он, чтобы обогнать
его поскорей, похлестывал лошадь. К тому же — честности весьма
относительной, но знал меру и ловко укрывался за "обычаями", когда мне
случалось взяться за проверку его книг. Он искусно умел — за мой счет —
ладить со всеми. Только тем и можно объяснить, что шесть ферм и леса,
составлявшие мое имение в Ляроке и расположенные в нескольких коммунах,
никогда не приносили мне ничего, кроме хлопот.

Я тогда только что женился. Я прогуливался, помнится мне, по аллеям
сада с женой и Эженом Руаром, и мой друг, увлекавшийся политикой и человек
современный в той же мере, в какой я был несовременен, объяснял мне выгоды
моего избрания. Из мэров — один шаг до генерального совета, оттуда — один
шаг до депутата... Моя карьера была намечена. И Робидэ, дивясь на то, что я
хмурю лоб, поддакивал ему. М. молчала, лучше понимая причину моей внезапной
грусти: вся природа теряла для меня очарование. Сложные отношения
практического порядка препятствовали отныне моей бескорыстной
созерцательности. Мой роман с родимым краем переставал быть платоническим. Я
уже чувствовал на себе гнет новых обязанностей. Кончено с грезами, с
созерцательными прогулками. Однако и сама М. считала, что мне нельзя
отказываться. Дело шло об общем благе, — подчеркивала она. Ибо она
достаточно хорошо меня знала, чтобы видеть, что я не смогу быть мэром
наполовину и относиться ко всему легко. Итак, я согласился. И те, кто считал
меня необщественным человеком, не представляют себе, конечно, с каким
гражданским рвением я нес тяжелое бремя власти.
Одним из первых моих мероприятий было помещение алкоголички в каэнскую
богадельню. Алкоголь исподтишка опустошал округу, в гораздо большей степени,
чем это устанавливали статистические данные; они основывались на официальных
цифрах потребления в выбирающих патент заведениях. А наряду с этим — не
поддающаяся учету подпольная торговля у всех фермеров-самогонщиков. С тех
пор, как заводы ежедневно снимали сливки с области, вытесняя частные
молочные, даже женщины стали пить больше. Алкоголиком был в той или иной
мере каждый житель моей коммуны. Мое обличье, скорее тщедушное по сравнению
с этими здоровенными на вид фермерами, подчас настоящими колоссами, служило
плохим примером в пользу трезвости. Но я могу похвалиться излечением Горэ,
мужа богаделки. Я провожал его в Каэн, он собирался навестить жену,
заболевшую белой горячкой; я взялся напугать его. Я велел ему высунуть язык,
вывернул губы и веки с самым компетентным видом, проверил его рефлексы и
сгибание большого пальца, которое признал симптоматическим и внушающим
большие опасения. "Бедный друг мой, — заявил я ему наконец наставительно в
то время, как правивший коляской Робидэ подтрунивал, разуверяя его, — через
три месяца вы отправитесь следом за женой. Даже раньше, если завтра же не
бросите пить" Робидэ сперва пожимал плечами, но как-то после сказал, что с
этого дня Горэ совершенно исправился.
Робидэ не мог оказать мне лучшей услуги, чем каждый раз заново называя
по именам жителей коммуны. Ему известен был недостаток, который в течение
всей моей жизни разыгрывал со мной самые нелепые шутки и наводил на самые
досадные ошибки: я не запоминал людских лиц. Отсюда — неуверенность в
обращении, которую часто принимали за высокомерие, презрительность,
равнодушие: тот, кого не узнали, с трудом верит, даже после предупреждения,
что его действительно не узнали. Жителей коммуны, слава богу, было немного.
Словно испытывая мои силы, Франция приберегла для самого юного из мэров одну
из самых крошечных коммун. И без того малое число жителей все уменьшалось и
уменьшалось: ежегодно смертность превышала рождаемость. Сейчас я живу в
одной из самых плодовитых областей Франции, и выбор семьи — кандидатки на
коньяковскую премию*, не представил бы никаких затруднений; в Ляроке
большинство семей были бездетны. Не представляйте себе деревни, даже кучки
домов вокруг церкви. Одни лишь разбросанные по полям фермы, подчас больше,
чем за километр одна от другой. Но ни одна не стояла так на отлете, как
ферма Пьера Б., самого молодого из моих фермеров, сына покойного мэра, место
которого мне досталось. Пьер Б. незадолго до этого женился на одной из самых
милых девушек округи. С молодыми жила на ферме прислуга лет
четырнадцати-пятнадцати, сестра жены, по редкой случайности забеременевшей;
потому-то я и заинтересовался особенно этой четой.
_______________
* Сумма, завещанная крупным капиталистом Коньяком Французской академии
для ежегодной раздачи самым многочисленным семействам по рекомендации кюре и
мэра (Прим. перев.). _______________
Г-жа Б. была на последнем месяце, когда, как на грех, музу пришлось
уехать на дальний рынок — покупать скот. Всего два дня отлучки. Дела прежде
всего.
Не успел Пьер Б. уехать, как у жены начались схватки.
— Сдается мне, что роды будут трудные, — сказала молодая женщина
своей сестре-служанке. — Боли сильные, но словно не такие, как нужно. Ну,
не глупо ли, что Пьер уехал!
Потом, попозже:
— Хорошо бы тебе сходить за доктором в Лизье. Пьер ничего не скажет.

Не бойся оставить меня одну. Время еще терпит...
Лизье в двенадцати километрах. Девочка бежит туда. Врач, неопытный
новичок-стажер, приезжает с ней в одноколке (тогда еще не было автомобилей).
Ничего не разузнав у простоватой девочки, он не берет с собой ни одного из
инструментов, требующихся на случай тяжелых родов. К тому же он не хирург.
Он торопился, правда, и девочка почти всю дорогу бежала, но с того момента,
как она покинула сестру, прошло три часа. Когда врач наконец приезжает, —
уже ночь.
Когда на следующее утро Пьер Б. возвратился с рынка, он увидел с
крыльца — дверь в комнату была распахнута настежь — ужасное зрелище. На
смятой постели, вся в крови, бездыханная — его молодая жена с распоротым
животом. У нее в ногах кусок кровавого мяса: все, что осталось от ребенка. В
комнате — невероятный беспорядок; на полу, на столе — окровавленные
инструменты: нож, косарь, шпиговальная игла. Акушерских щипцов оказалось
недостаточно; кухонный инвентарь, пущенный в ход, говорил об отчаянии
слишком юного врача, который один в полутемной комнате, потеряв голову,
хватался за все, что попадется под руку. Перепуганная служанка сбежала, как
только началась операция.
Возмущению моему не было границ. Я решил отправиться на розыски
доктора, возбудить против него судебное дело. Я поехал в Лизье, но остановил
коляску, не доезжая до его дверей. Как сейчас вижу, где я слез. Я вижу,
улицу, дом, вижу, как я хожу взад и вперед, готовя обвинительную речь и
стараясь вообразить, какое смущенное существо передо мной предстанет; юный
врач, карьеру которого я собирался погубить, был, конечно, не орлом, а
неопытным мальчишкой, не старше меня самого, и ответил бы мне, что в таком
ужасном стечении обстоятельств весь опыт мира не помог бы при полном
отсутствии вспомогательных средств. Расхаживая взад и вперед, я представлял
себе его волнение, беспомощные движения в полутьме, его растерянность,
отчаяние, и настолько пережил сам этот кошмар, что в конце концов вернулся в
коляску, чувствуя, что у меня не хватит духа еще удручать беднягу.
Больше настойчивости я проявил в деле Мюло. Все сказанное выше я
написал лишь ради того, чтобы перейти наконец к Мюло. О, его я узнал бы изо
всех! Из-за него одного стоило полюбить родные места. Я привязываюсь
по-настоящему не к местности, — к людям. Я сталкивался в моей коммуне лишь
с мелочными интересами, стяжательством, скрытностью, со всеми элементарными
формами эгоизма, лишь с угрюмыми и хмурыми лицами, лишь с корявыми либо
уродливыми фигурами. Мюло не был местным уроженцем. Даром что нормандец, он
ни на кого не походил, и по изысканности его манер легко бы представить
себе, что он побочный сын какого-нибудь аристократа. А иногда мне хотелось
вообразить его русским по крови, чтобы объяснить мягкую ласковость его
мужицкого взгляда. Он носил бакенбарды, как все кальвадосцы. Он был
некрасив, правда, но в чертах его лица не было ничего вульгарного или
тупого, ничего низкого. А главное, говорил он гораздо правильнее, чем любой
из обитателей коммуны. Когда, став мэром, я начал его примечать, ему было
около сорока лет. Вскоре я очень привязался к нему. При встрече я всегда
разговаривал с ним и часто сворачивал с дороги посмотреть, как он работает.
Его, простого землекопа, "поденщика", Робидэ употреблял на самую черную
работу.
Одной из его специальностей была прокладка и чистка дренажных труб.
Когда-то Робидэ уговорил мою мать осушить несколько расположенных на скате
лугов, откуда по природе почвы плохо стекала вода и где траву заглушали
осока, хвощи и камыш. Дренажные трубы были неудачно проложены, то ли
недостаточно глубоко, то ли слишком узкие, и их быстро забивало, словно
свалявшейся шерстью, корнями каких-то подземных растений, трубы прочищали
длинными железными прутьями, но прутья эти скоро натыкались на какое-то
препятствие, и стоило немного нажать — труба раскалывалась. Тогда
приходилось разрывать землю, обнажать трубы, приподымать их, чистить,
менять. На это уходили целые дни. Каждые полгода — начинай с начала. Работы
стоили дорого и нимало не улучшали лугов, но особенно меня интересовали,
потому что я старался определить, что за растения, корни которых Мюло
вытаскивал громадными пучками, могли так разрастись. Как сейчас вижу, лежит
он на болотной земле, уткнувшись лицом в камыши, промокший, весь в грязи, и
проталкивает железный прут.
— Видите ли, сударь, от этого дренажа никакого проку ни вам, ни лугу.
То-и-дело приходится чистить. Скотина наступает на муфты и давит трубы. Из
десяти шесть надо менять. Похоже, что те, кто заказал работу (он никогда не
называл Робидэ по имени), находят в этом выгоду...

Впрочем, он никогда не жаловался, а говорил:
— Я так работаю только для того, чтобы дать детям возможность избрать
другое ремесло.
У Мюло было два сына и три дочери. Старший, рослый парень лет
шестнадцати, работал у кузнеца на перекрестке; он был развитее других, не
водился с деревенскими и, как только выдавался свободный день, убегал к
товарищам в Лизье. Со мной он еле кланялся при встрече.
— Да, — говорил Мюло, — он у меня гордый. Стесняется говорить с
теми, кто знает, чем занимается отец. Не то что бы он меня презирал, но...
Что ж, не всегда из детей выходит то, что тебе хочется. Зато на остальных
детей я не нарадуюсь.
Мюло жил со своей семьей на заброшенной мельнице, над спущенным прудом.
На стене домика еще видно было подливное колесо, давно переставшее работать.
В доме всегда было чисто и прибрано. Хозяйство вела молодая женщина. По
возрасту ее нельзя было принять за мать детей Мюло. Где-то существовала
настоящая г-жа Мюло, но она так давно уехала, что никто не знал, где она.
После многих хлопот и неприятностей Мюло наконец добился развода.
— Мне никогда не везло, — говорил он. — Но самым худшим я обязан
этой женщине. Видите ли, господин Жид, она знала, как я люблю детей. Она
уехала и всех забрала с собой. Это — чтобы мне досадить: она о них совсем
не думала. Она прожила несколько месяцев неподалеку отсюда с любовником,
который тогда только что получил наследство, и детям у него было бы лучше,
чем здесь. Я хотел судиться с ней из-за детей. И вот как-то вечером прихожу
с работы и вижу — пятеро малышей сидят, меня дожидаются. Надо думать, они
надоели тому. Пришли они пешком; старший нес на руках младшенькую. Они
сказали, что их прогнали. И в каком виде, господин Жид! Чуть не нагишом,
зато головы полны вшей, и худые, и немытые!.. Я чуть не заплакал — и с
горя, и с радости, когда их увидел... Вот! Видите эти корни? По-моему, это
хвощ.
И он протянул мне извлеченный им из трубы пук войлока. Затем продолжал:
— Вы знаете, сударь что я опять хочу жениться?
— Нет, Мюло. Мне никто ничего не говорил.
— Я дожидался развода. Ее и дети отлично знают. Она им словно старшая
сестра, а какая нежная, какая заботливая!..
— Прекрасно! Я не даром мэр, Мюло. Когда вам угодно.
Некоторое время спустя я обновил свой шкаф, собираясь соединить новую
чету. Свадьба состоялась как раз в годовщину моей собственной женитьбы. Так
как я вообще был привязан к Мюло, это обстоятельство растрогало меня, и я
готовился было скромно намекнуть на него; но Робидэ сказал:
— Главное, не вздумайте, сударь, речей говорить. Это — простые люди.
Пожените их поскорее и без затей, не говоря ни слова.
Наша коммуна была так мала, что в ней, собственно говоря, даже не было
мэрии. Мэрию заменяла общая комната одной из моих ферм, стоявшей на краю
дороги, у самой церковки. Фермер исполнял при случае обязанности
трактирщика, и за каждым заседанием совета следовала обильная закуска, и все
выходили из-за стола с багровыми лицами и нетвердо держась на ногах.
Фермерша готовила восхитительно. Поль Фор и Геон, которых я пригласил на
одну из таких трапез, когда они гостили у меня в Ляроке,* помнят, вероятно,
телятину под белым соусом... Помнят они и то, как рюмки по очереди
наполнялись ромом, коньяком и кальвадосом, которым предшествовали к тому же
возлияния непенистого "молодого сидра", хмельней самого благородного из вин.
И вдруг один из членов совета, страдающий язвой желудка, встает, валится на
пол и корчится от жестокой боли.
_______________
* Геон только закончил "Хлеб", Поль Фор — своего "Людовика XI", я —
"Саула", и мы собрались, чтобы прочесть их друг другу. (Прим. автора.)
_______________
Возвращаюсь к Мюло. Не примиряясь с тем, что его держат на черной
работе, я решил назначить его стражником на место Шерома, отъявленного
плута, который меня обирал, торговал дичью, подстреленной им самим и
браконьерами, с которыми он был в прекрасных отношениях. Я поделился этой
мыслью с Робидэ.
— Чтобы быть стражником, надо принести присягу. Мюло не может в силу
своей судимости.
— Мюло был под судом?
— А вы не знали?
— Но за что?
— Если хотите знать, спросите его самого.
В тот же вечер я отправился к Мюло, работавшему у печи для обжога
извести. Он стоял на дне большой ямы, копая землю киркой и лопатой. Я
подошел к краю и наклонился над ямой, как Гамлет в диалоге с могильщиком.
— Так вам рассказали... — сказал он, несколько смутившись сперва и
глядя на меня глазами преданного пса.
о- Нет, Мюло, я ничего не знаю. Я знаю одно, — что вы были под судом.
Но за что?..

Он, казалось, колебался, потом пожал плечами:
— Вы хотите, сударь, чтобы я вам все рассказал? (Из всех жителей
коммуны один Мюло не обращался ко мне в третьем лице).
— Я для этого и пришел, — ответил я.
Он не сразу начал рассказ. Сперва он сказал:
— Да, я мог рассчитывать на лучшее... Я получил образование, господин
Жид.
И сказал таким тоном, что слезы навернулись мне на глаза.
— Что поделаешь! Это грязное дело вечно мешало мне продвинуться. Я
надеялся получить место управляющего в департаменте Орны, — я жил там
прежде, чем переехать сюда. Да, управляющего. Место мне нравилось. Имение
было крупное. Чтобы сделать его доходным, нужно было взять управляющего. Я
явился в усадьбу. Жила в ней одна дама... Вы, может быть, ее знаете (и он
назвал мне имя, которое я слышал впервые). Я, конечно, показал ей свои
бумаги: у меня были хорошие рекомендации от прежних хозяев. Госпожа Х.
сказала мне, что я ей подхожу. Дело было совсем сговорено, и мне оставалось
только переехать туда. Как я был счастлив, если бы вы знали! Прихожу в
назначенный день — г-жа Х. не может меня принять. Она навела справки, ясное
дело!.. Нет, видите ли, господин Жид, с судимостью не на что надеяться. С
тех пор я и не пытался больше. Я приехал сюда. А теперь — сами видите, кем
работаю. Я ведь вовсе не собираюсь вам плакаться. Но... хочется другой жизни
для детей.
И он снова принялся копать, нагнув голову и стараясь, как мне
показалось, скрыть слезы.
— Значит, Мюло, вы не хотите сказать мне, за что вас осудили?
— Нет, господин Жид, не думайте так. Правда, я не люблю об этом
говорить. Но вам я расскажу все, как было. Я был еще молод. Я только что
вернулся с военной службы. Родители были бедны, и мне пришлось самому
зарабатывать себе на хлеб. Мы со страшим братом нанялись работать
землекопами на постройке Западной железной дороги. Меня, брата и еще
нескольких человек послали укреплять осыпавшийся откос на линии Париж —
Гавр. Не то чтобы это было откос, а скорее большой скат, заросший травой и
кустарником. Дело было в охотничью пору. Раздавались выстрелы. Кто-то должно
быть, охотился неподалеку. Но участок вдоль пути принадлежал железной
дороге. И вы, конечно, знаете, что вдоль всей насыпи — железная проволока и
проход воспрещен. Так вот, когда мы увидели зайца, то подумали, что он тоже
знает это и хочет укрыться здесь. Но охотники все-таки подстрелили его. А
затем они пролезли сквозь заграждение подобрать его. Мы ничего не сказали,
конечно. Но как раз на противоположном откосе оказалось двое жандармов, они
прибежали и составили протокол. Что поделаешь? Они исполняли свою
обязанность... Охотники обозлились и, так как застали их с зайцем уже далеко
от линии, потребовали, чтобы жандармы доказали, что заяц подстрелен на
путях. Тогда жандармы, — а они знали, что мы все видели, — записали нас
свидетелями: брата, меня и еще троих. Дело осложнилось тем, что охотники
облаяли жандармов и отказались платить штраф. Словом, вышел процесс, который
плохо мог для них обернуться. Но из четырех охотников один был сыном
депутата, другой — племянником одного из членов правления железной дороги.
Тут свидетелей взял страх. Может быть, и они взяли кое-что за молчание, —
кое-что, от чего я отказался... Я не могу утверждать. Я знаю лишь одно:
когда их вызвали, все они увильнули. Они сказали, будто ничего не видели. А
я ведь не мог сказать, что ничего не видел, когда заяц околел у меня на
глазах.
— Ну?
— Ну, и охотников оправдали.
— Но, Мюло, это не объяснение, за что вас судили; вы здесь ничего не
сделали...
— Ну, как же, за лжесвидетельство. Кто один из всех говорит правду,
оказывается лжецом.
Я был так поражен, что не находил слов. Мюло несколько раз ударил
киркой.
— И знаете, господин Жид, что меня больше всего огорчает во всей этой
истории, — то, что брат не поддержал меня. Он все видел, как и я. Неужели
он не понимал, что отпираясь от всего вместе с остальными, подводит меня под
суд.
Мюло произнес последние слова необычным для него патетическим тоном. Но
он почти сейчас же понизил голос и прибавил с какой-то мягкой покорностью:
— Лжесвидетель!.. Я понимаю, что в стражники или управляющие
предпочтут взять другого. Что поделаешь?
Безграничное негодование охватило меня.
— Но, Мюло, это же чудовищно! Надо... Можно...
— Ничего нельзя, господин Жид. Поверьте мне. Сначала мне было трудно
примириться с этим. Тяжело, вы сами понимаете, быть осужденным за то, чего
не сделал. Но мне некому было помочь. Пришлось покориться. Приговор
утвердили. Я отбыл наказание. Два года тюрьмы. Затем переменил место
жительства. Теперь я не думаю больше об этом. Стараюсь больше не думать.

И он снова взялся за кирку.
Я покинул его с болью в сердце. Я был в том возрасте, когда
несправедливость тяготит нестерпимо. (Я не особенно постарел в этом
отношении!) Я не хотел, я не мог примириться с этим приговором над Мюло. В
конце каникул я еще раз встретил его.
— Я скоро уезжаю в Париж, — сказал я ему, — и я...
— Ничего не надо, сударь. Поверьте мне. Все напрасно.
Но тотчас же по возвращении в город я постарался разузнать у знакомых,
которые могли дать мне полезный совет, каким путем можно добиться
реабилитации Мюло. Я знал, что Леон Блюм, мой одноклассник, тогда простой
аудитор Государственного совета, сведущ в юридических делах. С ним я и решил
посоветоваться. Он сообщил мне, к моему удивлению, что снять обвинение можно
только путем полного пересмотра дела. Шутка сказать! Разыскать первых
свидетелей, заново вызвать их, привлечь к суду оправданных охотников, теперь
ставших влиятельными лицами, для которых оправдание Мюло было бы признанием
их вины... Блюм посоветовал мне отступиться.
Время шло. Я продал Лярок: часть ферм — Шарлю Мерувелю, автору "Chaste
et fletrie", остальное — некоему г-ну М.., который вскоре перепродал его
графу Эли д'Уасель. Ничто больше не влекло меня на родину кроме старинной
дружбы с бывшим соседом по имению. Лет десять-пятнадцать спустя после
продажи земель я встретился у него с Робидэ, который жил попрежнему в этих
краях и купил у Мерувеля мой дом на краю дороги, против кузницы.
— Вы, может быть, помните Мюло? — спросил он меня во время нудного и
нескончаемого разговора: годы не уменьшили его болтливости. — Так вот! Он
теперь мэром в Х. (маленькая соседняя коммуна).
— А его судимость?
— Снята за давностью.
— Очень рад за него.
— Да, он был неплохой человек, хоть и судился за преступление против
нравственности.
— Как — против нравственности?
— Да эта самая его судимость!
— Что вы мне говорите! Мюло осудили за лжесвидетельство.
Несправедливо, к тому же.
На что Робидэ, ухмыляясь:
— Да будет вам! За изнасилование девочки... Правда, в ту пору мы не
смели сказать вам этого.
Андре Жид.
Страницы из дневника
OCR: anat_cd pisem.net
1929 год.
Любовь к истине — не потребность в достоверности, и крайне неосторожно
смешивать одно с другим.
Истину любишь тем больше, чем яснее сознаешь, что никогда не достигнешь
абсолютного, хотя на поиски его толкает нас истина неполноценная.
Сколько раз мне приходилось замечать, что религиозные люди, в
особенности католики, тем слабее тянутся к этой ублюдочной (однако
единственно доступной) истине, чем сильнее они убеждены в обладании истиной
высшей, подчинившей себе осязаемый мир и наше о нем представление. Да и
понятно: тот не производит наблюдений над молнией, кто верит, что она
послана богом, тот не следит ни за прорастанием зерна, ни за метаморфозами
насекомого, кто во всех явлениях природы видит только непрерывное чудо и
слепое подчинение вечному вмешательству божества.
Скептицизм — отправная точка науки; против него и восстает вера.
Я знавал человека, который погружался в черную меланхолию при одной
мысли, что должен время от времени менять ботинки, одежду, шляпу, белье,
галстук. Дело здесь совсем не в скупости, но в муке не видеть ничего
прочного, определенного, абсолютного, на что можно было бы опереться.
Перечел "Orientales" Гюго. Вновь испытываешь то же восхищение, что и в
детстве; достаточно мне один раз их перечесть, чтобы знать наизусть. Какая
поразительная, чисто ораторская изобретательность! Здесь все: сила и
изящество, улыбка и пафос рыданий. Что за богатство приемов! Как высок
поэтический подъем! Какое знание стиха, как свободно он им владеет! Такая
мастерская легкость дается только при полной завороженности словом и его
звучанием. Мысль у него подчинена слову, фразе, образу; вот почему Гюго
(совсем не такой простец, каким его выставляют) всегда предпочитал чувства и
мысли наиболее пошлые, совершенно не заслуживавшие его внимания, — чтобы
отдаться все существом своим наслаждению их поведать, плодить и размножать.
С обычной для него отменной учтивостью, С. Посылает мне два кусочка
амбры, содержащих еле видимых насекомых, и небольшую статью Мориса Трэмбли*
(по поводу открытия им пресноводных полипов). Меня восхищает эта брошюра.
Списываю: "Он знает, когда сомнение ему выгодно и необходимо, и умеет
во-время усомниться в собственных выводах. Он всегда стремится видеть вещи
такими, каковы они в действительности, а не такими, какими он желал бы их
видеть". И добавляет: "В этом смысле Реомюр (ибо здесь речь идет именно о
нем) оказал большую услугу науке, чем Бюффон".

_______________
* Две фразы из письма к Реомюру принадлежат Аврааму Трэмбли, а не внуку
его, Морису Трэмбли, чей доклад, прочитанный в 1902 году перед Швейцарским
обществом любителей естествознания, знакомит нас с перепиской двух ученых по
поводу открытия пресноводных полипов. (Прим. автора.) _______________
Совершенно случайно и не помышляя об астрологии, я открыл, что как раз
21 ноября — в день моего рождения — земля переходит из знака Скорпиона в
знак Стрельца.
Так моя ли вина в том, что по воле вашего же бога я родился между двух
созвездий — плод смешения двух рас, двух стран, двух исповеданий?
Когда мы ощущаем в себе страшную силу и порывистость желаний, то
относим ее не к самому себе, а к предмету наших желаний, который благодаря
ей и влечет нас к себе. И тогда он влечет нас уже неотразимо до такой
степени, что мы уже отказываемся понимать, почему другой человек одаряет
такой же неотразимостью другую группу объектов, к которой его влечет с той
же силой и порывистостью желаний. Кто с самого начала в этом не убедится,
пусть лучше помолчит, когда речь зайдет о половом вопросе. Если вопрос
заранее возникает в форме ответа, можно прямо сказать, что его и не ставили.
И думается мне, причина мистического обожания кроется в том, что чары
божества (именуемые у мистиков атрибутами), по самому своему существу
требующие поклонения ему, в действительности являются проекцией их
собственного рвения.
Читаю "High wind"* Ричарда Хьюза. Странная книга: будь я в состоянии
крепче связать ее с личностью автора и понять, чем вызвана потребность ее
написать, она несомненно привела бы меня в восторг. А вдруг это только игра,
необыкновенно ловко задуманная, в которой автор остается победителем,
однако, не завоевав моего сердца. Всякая книга занимает меня лишь в том
случае, если я в самом деле почувствую, что она родилась из настоятельной
потребности, и если эта потребность разбудит во мне ответное эхо. Теперь
многие авторы пишут неплохие книги, но они с тем же успехом могли бы
написать и другие. Я не ощущаю незримой связи между ними и их творениями, да
и сами они меня нисколько не интересуют; они навсегда останутся
литераторами, они прислушиваются не к своему демону (у них его и нет), а к
вкусам публики. Они приноравливаются к тому, что есть, и это их ничуть не
стесняет, — ведь они не чувствуют, что стесняют других.
_______________
* "Крепкий ветер". (Прим. перев.) _______________
1930 год.
Я верю, что их мир — мир воображаемый, но иначе, чем лучшим,
представить себе не могу.
Иначе говоря: их мир (мир благодати и т. д.) был бы лучшим, если бы не
был только воображаемым.
Люди сами убеждают себя во всем и верят — кто во что горазд. А потом
свои умозрительные построения называют высшей правдой. Так как же она может
быть иной, если верят в нее, как в высшую правду? Да и в какую другую, как
не в высшую правду, можно верить?
А вдруг "бесценная жемчужина", ради которой человек лишает себя всех
благ, окажется фальшивой?..
Не все ли равно, раз он сам того не знает?
"Проблемы", волновавшие человечество, не разрешив которых, казалось,
невозможно жить, постепенно теряют прежний интерес, и не потому, что решение
найдено, а потому, что жизнь отходит от них. Стоит им потерять
злободневность, и они умирают, совершенно незаметно, без агонии, просто —
отмирают.
Возрожденный томизм*1 и статьи Маритэна*2 будут иметь лишь историческую
ценность; сомневаюсь, что кто другой, кроме археолога, ими заинтересуется.
_______________
*1 Томизм (по имени Фомы Аквинского) — богословско-философское учение.
(Прим. перев.)
*2 Маритэн — католический "философ". (Прим. перев.) _______________
Ясно: С. любит в Ницше его агонию. Исцелись Ницше — он отвернулся бы
он него. Как он носился со мной, считая меня удрученным страдальцем, надеясь
сыграть заманчивую роль утешителя! Он ластился ко мне, как кошка.
Однажды, сидя вечером у Р., мы остолбенели, услышав его заявление, что
он может быть дружен только с женщинами. Конечно, в этом признании не мало
гордости: он любит копаться, жалеть и соболезновать. Все бы шло хорошо, если
бы в нем была сильна потребность доставлять счастье, Но суть в ином: любит
он самое горе, скорбь, и в этом усматривает долг христианина. В счастьи он
видит разодухотворение; вот почему он чисто интуитивно отстраняется от
Моцарта. Бесплотность изумительного искусства Моцарта, глубочайшую его
проникновенность, господство разума над страданием и радостью, уничтожающее
всякую болезненность страдания (то, что С. счел бы искупительной
добродетелью), для Моцарта являющегося лишь темно фиолетовой полосой радуги,
нарисованной его гением, он воспринимает лишь постольку, поскольку она его
не стесняет.

Перечел "Under Western Eyes"* в превосходном переводе Нееля. Мастерски
написанная книга; но в ней слишком чувствуется напряженная работа; избыток
добросовестности Конрада (если можно так выразиться) — в длиннотах
описаний. Чувствуешь, как где-то, в глубине книги, скользит увертливая
ирония, но хочется, чтобы она была еще легче и забавнее. Конрад словно
отдыхает на ней и снова становится растянутым и многословным. В общем книга
необыкновенно удачна, но в ней не хватает непринужденности. Не знаешь, чем
восхищаться: искусством сюжета, композицией, смелостью столь широкого
замысла, спокойствием изложения или остроумием развязки. Но читатель, закрыв
книгу, невольно скажет автору: "Теперь недурно и отдохнуть".
_______________
* "Глазами Запада" Джозефа Конрада. (Прим. перев.) _______________
Сильно заинтересован открытым мною, родством "Глазами Запада" с "Лордом
Джимом". (Жалею, что не поговорил об этом с Конрадом). Герой совершает
непоследовательность и, чтобы выкупить ее, закладывает свою жизнь. Ибо как
раз непоследовательности имеют в жизни наибольшие последствия. "Но разве
можно это уничтожить?" Во всей нашей литературе не найти патетичней романа;
романа, который в такой степени ниспровергал бы правило Буало, что "герой
должен проходить через всю драму или роман таким, каким он был вначале".
Пагубное, плачевное влияние Барреса*. Нет более злосчастного
воспитателя, чем он, и все, на чем лежит печать его влияния, — при смерти
или уже смердит. Достоинства его как художника чудовищно раздуты. Разве не
находишь уже в Шатобриане все его лучшие элементы? Его "Дневник" — предел
для него, и с этой стороны он представляет громадный интерес. Его тяга к
смерти, к небытию, его азиатчина; погоня за популярностью, гласностью,
принимаемая им за любовь к славе; его нелюбознательность; избранные им боги.
Но превыше всего возмущает меня жеманность, дряблая красивость некоторых его
фраз, на которых почиет дух Мими Пенсон...
_______________
* Морис Баррес (1862-1923) — французский писатель и политик
махрово-реакционного шовинистического толка. (Прим. перев.) _______________
Нахожу на столе пришедшее в мое отсутствие приложение к "Нувель журне":
"От Ренана к Жаку Ривьеру" ("Дилетантизм и аморализм").
Эти книги — из того же теста, что и Массис*: так же рьяно восстают они
против всего некатолического. Но вот что я там вычитал: "Не настало ли
время, открыв в последний раз замечательную поэму "Фауст",
прокомментированную Ренаном, поразмыслить над скрытым в ней уроком?" (стр.
77).
А Массис писал мне в письме, полученном месяц тому назад в Рокбрэне:
"Книгу Барбэ д'Оревильи о Гете я прочел много лет назад; удовлетворяя
ваше любопытство, должен признаться, что нахожу его суждения великолепными и
целиком под ними подписываюсь. Бенжамен Констан, с присущей ему
проницательностью, сказал то же самое; он назвал Гете неостроумным
Вольтером".
Дальше следовали две страницы, исписанные красивым почерком; но тон их
совсем не тот, каким Массис всегда со мной говорил и который, кстати
сказать, не производил на меня никакого впечатления. Что же ему ответить?
Сказать: "Любезный Массис, вы написали бы мне совсем иначе, знай вы, как я
отличаюсь от того, каким... знай вы, что самый тон ваш, прежде всего,
слишком подозрителен, чтобы меня взволновать"... Нет! Какой смысл? Мы не
можем столковаться, и не столкуемся. Но все же мне очень хотелось послать
ему отрывок из кардинала Ньюмана, процитированный Гриерсоном:
"We may feel great repugnance to Milton and Gibbon as men; we may most
seriously protest against the spirit which ever lives and the tendency which
ever operates, in every page of their writings; but there they are
extinguith them, we cannot dewy their power; an intergral portion of English
literature; we cannot write a new Milton or a new Gibbon; we cannot
expurgate what needs to be exercised. They are great English authors, each
breathing hatred to the catholic church- in his own way, each a proud and
rebellious creature of God, each gifted with incomparable gifts. We must
take things as they are if we take them at all".*
_______________
* "Мы можем испытывать величайшее отвращение к Мильтону и Гиббону, как
к личностям, можем решительно отвергать, тенденцию, проскальзывающую на
каждой странице их писаний, — дух, вечно в них живущий; но они таковы, и мы
не можем отсечь их от английской литературы, с которой они неразрывно
связаны; не можем отрицать их могущества; не можем заменить их произведений
другими; не можем даже очистить их творчество от того, что должно быть
оттуда изгнано. Оба они — великие английские писатели, каждый по своему
ненавидел католическую церковь: оба они — создания божии, гордые и
строптивые; оба исключительно даровиты. Мы должны принимать вещи такими,
каковы они есть, или вовсе их не принимать". (Прим. автора) _______________
Но в обычаях Массиса и иже с ним — отрицать всякую ценность за теми,
кого они не могут к себе приблизить, и приближать к себе тех, чью ценность
они не в состоянии отрицать, заранее решив, что все добропрекрасное
обязательно, по долгу службы является католическим.

Из любопытства отыскал в "Дневнике" Бенжамена Констана места,
относящиеся к Гете. Некоторые из них, посвященные первым встречам, по правде
сказать, довольно непочтительны, во вкусе Массиса. Но затем откапываю:
"Он полон ума, остроумия, глубины, новых идей" (стр. 9).
"Я не знаю в целом мире человека, который был бы так же умен и обладал
такой же тонкостью, силой и разносторонностью, как Гете" (стр. 13).
"Гете — мировой ум и, может быть, пока единственный в мире гений
такого неопределенного жанра, как поэзия, где все и всегда только
неоконченные наброски" (стр. 303).
И наконец в письме к графине де Нассау от 21 января 1804 года:
"Гете и Виланд... Это — люди необычайного ума, особенно Гете".
Совесть вместо добросовестности.
Последние дни сдружился с Попом. В "Essay of criticism"* читаю:
_______________
* "Критические опыты". _______________
These rules of old, discovered, not devised,
Are Nature still but Nature methodised,
Nature like liberty, is but restrain'd
By the same laws which first herself ordained.*
_______________
* Эти издревле известные, нехитрые правила — сама природа,
неподвижная, но упорядоченная. Природа свободна, но обуздана, однако, своими
собственными, раз и навсегда установленными законами. (Прим. перев.)
_______________
Отлично, лучше не скажешь (столь разумная истина и так разумно
высказанная)... Ничего — более антипоэтического (но это не важно).
В полном восторге от "Послания Элоизы к Абелару" Попа. Мое уважение к
нему растет по мере того, как я с ним знакомлюсь, и почему не сознаться, что
его поэзия, перегруженная содержанием, волнует меня теперь несравненно
сильнее, чем мутные извержения какого-нибудь Шелли, который заставляет меня
где-то витать, оставив неудовлетворенной слишком важную часть моего "я".
Мориак* Этюды о Мольере и Руссо.
_______________
* Франсуа Мориак — автор романов католического направления (Прим.
перев.) _______________
Скорей искусны, чем справедливы.
Тяжесть Истины портит чувствительную пружину весов.
Всюду и всегда он находит то, чего искал, и только то, что хотел найти.
"Ты не искал бы меня, если бы уже не нашел", т. е. "Ты бы не нашел меня
там, если бы ты меня туда не поместил".
Французская литература гораздо более старается признавать и изображать
человечество вообще, чем человека в частности. Ах, если бы Бэкона взамен
Декарта! Но картезианство не было обеспокоено мыслью "Every man in his
humour"*, и в конечном счете у него было мало любознательности. Так
называемые чистые науки предпочитались наукам естественным. Бюффон — и тот
плохой наблюдатель.
_______________
* "У каждого свой нрав" — заглавие комедии Бен Джонсона, современника
Шекспира. (Прим. перев.). _______________
Мысль о том, что надо итти от простого к сложному, что можно строить
выводы дедуктивно; обманчивая вера в то, что созданное умом равноценно
многосложности природы; что конкретное можно вывести из абстрактного...
Лансон в прекрасной работе о влиянии картезианства приводит
удивительное признание Монтескье:
"Я видел, как частные случаи, словно сами собой, совпадали с
предложенными мной законами... Когда я раскрыл эти законы, все, что я искал,
предстало передо мной". Значит, он искал лишь то, что было заранее им
найдено. Потрясающая ограниченность. А наряду с этим — восхитительная фраза
Клода Бернара, не помню где мною записанная; поэтому привожу ее заведомо
неточно, расширяя ее смысл: "Исследователь должен гнаться за искомым, не
забывая следить за тем, чего он не ищет; то, что он увидит неожиданно, не
должно захватить его врасплох". Но картезианец не допускает возможности быть
захваченным врасплох. Иначе говоря, он не допускает для себя возможности
чему-нибудь научиться.
Из письма М. Ар.:
"Вчера вечером прочел в "Горе" Мишле: "они хохочут над Ксерксом,
влюбленным в платан", четверть часа спустя — У Дона "Xerxe's stange lydian
love, the platan tree"*.
_______________
* "Ксеркса странная лидийская любовь — платан". (Прим. перев.)
_______________
"Это тем более любопытно, — добавляет М. Ар., — что в тексте Геродота
нем и намека на любовь".
А с другой стороны, Мишле не мог знать Дона. Где же источник, откуда
оба черпали?

Чванливость всегда сочетается с глупостью. Многие плохие писатели
современности потому самодовольны, что они не способны понять всего, что
выше их, оценить по заслугам великих писателей прошлого.
Не считаться с самим собой в течение дней, недель, месяцев. Потерять
себя из виду. Итти туннелем в надежде увидеть за ним неизведанную страну.
Боюсь, как бы слишком долгая работа сознания не связала чересчур логично
будущее с прошлым, не помешала бы прошлому стать будущим. Превращения
возможны только ночью, во сне; не заснув в куколке, гусеница не проснется
мотыльком.
Мне важно не самому попасть в рай, а привести другого. Невыносимо то
счастье, которым не с кем поделиться...
А что тогда сказать о счастьи, обретенном за счет другого?
Торная дорога, конечно, всегда надежней. Но много дичи на ней не
спугнешь.
Это Баррес завел такую моду. Его потребность всюду, без конца
отыскивать назидание, "урок" — мне просто невыносима. Положение вассала,
принижающее дух. Мы учимся у великих мастеров только тогда, когда они
погружают нас в нечто вроде любовного экстаза. Те, что всюду ищут выгоды,
подобны проституткам, которые, прежде чем отдаться, спрашивают: "Сколько
заплатишь?"
Я хочу ощутить аромат каждого цветка, словно это лето для меня —
последнее.
Рыбы, умирая, переворачиваются брюхом вверх и всплывают на поверхность:
таков их способ падать.
Больше всего я ненавижу перевранные цитаты. Так можно заставить
писателя сказать все, что угодно. Максанс, взваливая на меня ответственность
за анекдот из "Фальшивомонетчиков" (который он, кстати, полностью извращает,
сказав: "Мне рассказал этот анекдот один русский писатель" — не значит ли
это, что он не читал книги и что его мнение основывается на слухах?),
напоминает мне Ломброзо, который по "Неумелому стекольщику" Бодлера заключил
о жестокости поэта: не заставлял, ли Бодлер стекольщиков, — говорит
Ломброзо, — подниматься на его мансарду, чтобы тут же выгнать их вор,
расколотив вдребезги их товар за то, что у них не было розовых стекол?
Но из его заявления я привожу следующее:
"Ницше — враг мой, трогательный для меня тем, что даже в его отказе
чувствуется страдание". Да, это верно; и то же самое — С.: они упрекают
меня в безмятежности. Счастье, достигнутое не их путем, кажется им
величайшим преступлением или, по меньшей мере, величайшей духовной
скудостью.
Эм и m-ll Z. говорят о больницах, о безобразных тамошних
злоупотреблениях, о скверной кормежке больных, о беззакониях, кумовстве и
шантаже, которому подчас подвергаются несчастные больные со стороны сиделок.
Однако раскрыть эти преступления значит — сыграть на руку "левым". И об
этом помалкивают. И когда встречаешь в народе ужас перед больницей, он
кажется — увы! — больше чем справедливым.
Помню, однажды я захотел навестить свою племянницу незадолго до ее
конца, нанял авто.
о- На улицу Буало, в лечебницу, — приказал я шоферу.
Тот спрашивает:
— Какой номер?
— Не знаю. Вы сами должны знать. Это — частная лечебница.
Тогда, повернувшись ко мне, он сказал, и в голосе его слышалось все:
ненависть, презрение, насмешка, горечь.
— Мы знаем только Ларибуазьер*.
_______________
* Казенная парижская больница имени жертвователя графа Ларибуазьера.
(Прим. перев.) _______________
Это невинное слово, произнесенное по-деревенски, нараспев, прозвучало
похоронным звоном.
— Да полно, — ответил я ему, — сдохнуть везде одинаково можно: что в
частной больнице, что в государственной...
Но его восклицания у меня по спине мурашки забегали.
М. Н. очень умен; чувствуется, что проблемы свои он подобрал по дороге.
Он их не выносил и не родил в муках.
Мне стоит большого усилия убедить себя, что я теперь в возрасте тех,
кто казался мне дряхлым, когда я был молодым.
О кровосмесительном характере теорий Барреса. По его мнению, нельзя,
невозможно любить людей иной крови.
Баррес (я читаю теперь с ожесточенной усидчивостью второй том его
"Дневников"), видимо, обеспокоен тем, что отец Шопена происходит из Нанта.
(Я писал об этом несколько страниц; нужно их только найти и доразвить.) Он
отмечает факт, чтобы тотчас о нем забыть. Как он ловко сам себя изобличает!
То же самое и о Клоде Желэ, великом лотарингце*.
_______________
* Французский живописец Желэ, подписывающийся Клод Лоррэн, т. е. Клод
из Лотарингии. (Прим. перев.) _______________
Упорство, с каким он отстаивает абсурд, — вот что, может быть, больше
всего и трогает в Барресе.

Но чтобы лианообразная мысль его могла вытянуться ей необходима
подпорка.
"... закон человеческого производства. Мы знаем, что энергия
индивидуума есть не что иное, как сумма душ его покойников, и что она
получается только благодаря непрерывности земного влияния" (стр. 93).
И наивно добавляет:
"Вот где одна из основных идей, почти достаточных для оплодотворения
ума, так часто возможно их применение". И действительно, вся работа его
мысли заключалась в применении этой теории к отдельным случаям.
Нельзя твердо сказать, что эта теория ошибочна, но, как все теории,
она, по прошествии определенного времени и сыграв раз навсегда определенную
роль в прогрессе человечества, станет располагать к праздности и всячески
тормозить его дальнейшее развитие.
И вдруг — поразительное признание (стр. 192):
"Лотарингия — могу ли я сказать со всей искренностью, что я ее
люблю?...*
_______________
* Что он, действительно любит, так это Толедо, Венецию,
Константинополь, Азию. (Прим. авт.) _______________
Но она проникает в не принадлежащую ей жизнь мою и, может быть,
завладевает ею. Не знаю, люблю ли я ее; но, войдя в мое существо через
страдание, она стала одной из причин моего развития".
Лучше не скажешь. Он проявил здесь исключительную проницательность. И
далее — на стр. 215:
"Моя любовь к Лотарингии досталась мне нелегко. В Лотарингии масштабы
всегда ограничены (стр. 190). В десять, двадцать, тридцать лет я чувствовал
себя так, как в ссылке. Я не переставал мечтать о Востоке. Мне всегда
Казалось, что в этих краях я люблю лишь землю мертвецов, кладбище,
сновидения, места призраков, тайны и т. д."
И еще (стр.237): "Вначале она мне не нравилась. Я полюбил ее, лишь
поняв, что и у нее есть мертвецы". Как будто их нет в каждой стране! "Затем
это ответ на вопрос: чего ради?" (стр. 238).
Необходимость искусственно подогревать интерес к ложному образу
рождается у Барреса из глубокого сознания собственного оскудения. У него не
встретишь реальной насущной проблемы. Ему нужно изобретать; без выдумки ему
нечего было бы сказать. Отсюда — острое ощущение небытия, пустоты, смерти;
потребность "довольствоваться малым" (стр. 236).
Перечел с глубокой радостью первую книгу "Wahrheit und Dichtung"*
по-немецки. Попробовал в шестой или седьмой раз (по меньшей мере) осилить
"Also sprach Zaratustra"**. Немыслимо. Я не выношу тона этой книги. И мой
восторг перед ницше не заставит меня претерпеть до конца этот тон. В конце
концов мне кажется, что он перестарался: книга ничего не прибавляет к его
славе. Я постоянно чувствую в нем зависть к Христу; назойливое желание дать
миру книгу, равную Евангелию. Если "Так говорил Заратустра" и более
известна, чем все остальные книги Ницше, то это только потому, что это, в
сущности, роман. Но в силу этого она может удовлетворить вкусы самого
низшего разряда читателей, — для тех, кому еще необходим миф. А я... как
раз люблю Ницше за его ненависть к вымыслу.
_______________
* Гете — "Поэзия и правда". (Прим. перев.)
** "Так говорил Заратустра" Ницше. (Прим. перев.) _______________
"Сцены будущей жизни"*, которые я дочитываю, не дают мне никакого
удовлетворения. Несколько слов предисловия заставили меня ожидать большего.
Если американизм восторжествует и если позднее, после его триумфа, снова
взять эту книгу, — боюсь, как бы она не показалась детским лепетом. Высший
индивидуализм должен мечтать о стандартизации массы. Нужно лишь сожалеть,
что Америка останавливается на первых шагах. Да останавливается ли?
Благодаря ей человечество начинает вглядываться в новые проблемы,
развиваться под новым небом. Под обеззвезденным небом? — Нет, под небом,
звезды которого мы не сумели еще разглядеть.
_______________
* Книга Жоржа Дюамеля. (Прим. перев.) _______________
Я полон уважения к "Демону юга" Бурже и считаю, что большое место,
занимаемое им в литературе, принадлежит ему по праву. Книга эта совсем не
так вяло написана, как я предполагал. В его работе нет внезапных срывов,
психологических ошибок; замечания всегда верны и иногда удивительно разумны.
Но когда, оставив на время "Демона юга", я принимаюсь за Гете, сразу видишь
(не к чему и сравнивать, чтобы это увидеть), как высоко над холмом Бурже
вздымается вершина истинного Парнаса. Он не принадлежит к величественной
горной цепи, вершины которой благодаря вечному снегу всегда нечеловечески
обнажены. Конечно, он счастлив и тем, что раскрывает перед нами пахотные
земли, но я не думаю, что урожай с них может быть всегда съедобен. Аппетит
на такие продукты проходит всегда вместе с эпохой; утилитарное искусство
недолговечно, и как только оно перестает приносить пользу, оно вызывает лишь
исторический интерес. Даже "серьезный" тон его книги вызывает улыбку, а
отсутствие иронии к самому себе быстро вызовет и уже вызывает иронию у
читателя. Ничто так не ветшает, как серьезные книги. Ни Мольер, ни
Сервантес, ни даже Паскаль — не серьезны. Они величественны. Если бы
"Провинциальные письма" были серьезны, никто бы их в руки не взял. И как раз
серьезная сторона творчества Боссюэта больше не имеет хождения. Да, думается
мне — через двадцать (от силы — через пятьдесят) лет Бурже безнадежно
устареет.

Д-р М. находил вполне естественным выражение, теперь такое избитое:
"общий паралитик". Невозможно сразу подыскать примеры, чтобы подчеркнуть
нелепость этого выражения; я спросил его, можно ли сказать в таком случае:
"перемежающийся малярик", — скоротечный чахоточный", "кишечный
туберкулезник".
Докончил выписанную мною очень интересную и убедительную книгу о
болезни Ж. Ж. Руссо. Автор все сводит к задержанию мочи; отсюда —
постепенное отравление крови и т. д.
Помню я, — когда родился Р. "R"., сиделка пришла к отцу и объявила,
что ребенок "криво сикает".
— Лишь бы думал прямо, — воскликнул М., может быть с большей долей
юмора, чем благоразумия.
П., который подозрителен не тем, что плохо понимает мои писания, а тем,
что слишком любезно к ним относится, высказал мне свое негодование по поводу
той непочтительности, с какой я говорю в "Возвращении с озера Чад" о "Смерти
волка"*. Он сказал мне, что все домашние животные ревут и визжат, когда их
режут; но что будь я охотник, я был бы поражен молчаливой агонией диких
животных. И так он довел меня до того, что я пожалел, зачем написал эти
строки.
_______________
* Стихотворение Альфреда де Виньи. (Прим. перев.) _______________
Нет, конечно, я не могу принять предустановленной гармонии, как ее
понимал Бернарден; но я верю, что все стремится к известному гармоническому
порядку по той простой причине, что все хотя бы в малой степени
негармоничное нежизненно; таким образом возмещения, размещения и т. д.
восстанавливают равновесие.
Ни один народ не обладал таким чувством и пониманием гармонии, как
греки. Гармония индивидуума, нравов, общины. Именно из потребности к
гармонии (потребности разума и, в равной мере, инстинкта) уранизму было
предоставлено право гражданства. Я постарался показать это в "Коридоне".
Книгу эту поймут позднее, после того как поймут, что тревога, охватившая
наше общество, и разнузданность его нравов проистекают из стремления изгнать
оттуда уранизм, необходимый для строго упорядоченного общества.
Чем быстрее я приближаюсь к смерти, тем меньше страшусь ее. Как только
почувствуешь, что страх свил в тебе прочное гнездо, и художник сдается ему и
ходит перед ним на цыпочках, я пересиливаю себя и встречаю его полнейшим
презрением. Мне всегда казалось, что главная добродетель человека — уметь
безбоязненно смотреть смерти в глаза; и становится противно и жалко, когда
видишь, что очень молодые люди меньше боятся смерти, чем старые, которые
если и не устали от жизни, то во всяком случае должны были бы с покорностью
ожидать смерти.
"Оставьте мертвых погребать мертвецов". Религия, именующая себя
христианской, меньше всего принимала во внимание эти слова Христа.
Пока я пробегаю обманчивого "Р." М, молодая финка, рядом со мной, с
карандашом в руке, читает его "А". Временами карандаш опускается на книгу;
верно, она нашла в ней одну из своих собственных мыслей; одну из тех, с
которыми я давно уже распрощался.
Нет, я не люблю беспорядка. Но меня приводят в отчаяние те, что кричат:
"Спокойно!", хотя никто еще не уселся по местам.
Январь 1931 год.
С неослабным вниманием читаю Грассэ*; его размышления словно продолжают
книгу Зибурга о Франции.**
_______________
* Бернар Грассэ — "Заметки о счастьи". (Прим. перев.)
** Теодор-Вольф Зибург — "Француз ли бог?" (Прим. перев.)
_______________
Не нравится мне у Грассэ оборот: "Ни один француз не...", ибо я,
француз, придерживаюсь в этом наиважнейшем вопросе совсем другого мнения. Я
не верю в человеческое "постоянство", а Грассэ им аргументирует и строит на
нем свою защитительную речь. Его утверждение: "Существует известный предел
сознания и добра, который человек не может переступить", и "предел этот был
достигнут, лишь тот человек приобрел способность мыслить", — абсурдно, и к
тому же чисто по-французски, (увы, приходится признаться) и по-католически
абсурдно. Человек стал, а не всегда был тем, что он сейчас. Тогда как же
допустить, что он таким не останется на веки веков? Человек пребывает в
состоянии становления. По какому праву отнимаете вы у меня надежду на
прогресс? Тот, кто не допускает, что человек стал тем, что он есть, а не
вышел готовым из рук творца, не может допустить, что он когда-нибудь станет
иным, что его первое слово не было в то же время и последним.
Эта вера кажется тем несокрушимей, чем она дурковатей, так сказать,
простецкая. Так, в пьесе Обей ной говорит о боге: "Как бы он, чего доброго,
не рассердился. Не святой же он в самом деле!" Тому же примеры у Пеги*, но
волнующие: в голосе его слышатся слезы.
_______________
* Пеги — убитый в начале войны писатель, наиболее остро ощутивший
тревогу, которая объяла лучшую часть интеллигенции, но находивший выход в
религии. (Прим. перев.) _______________
Дочитал Курциуса*. Личная часть не так значительна, как хотелось бы.

Как ни превосходны его исторические очерки, жажда моя зачастую остается
неутоленной: куда лучше утоляет ее книга Зибурга.
_______________
* Эрнст-Роберт Курциус — "Очерки Франции". (Прим. перев.)
_______________
Курциус стушевывается — из скрытности, конечно. Но уже и эти
ретроспективные картины, столь рассудочные и поданные в должном освещении,
дают повод поразмыслить.
Хочется, однако, знать, какую же часть занимает наследственное в
психике француза, и не обязан ли он своими так четко выявленными Курциусом
особенностями воспитанию, советам учителей, примеру соседей и т. д. Иначе
говоря, не вышел ли бы он совсем другим, будучи воспитан в другой стране и
не подозревая даже, что он — француз. Соображаю сейчас, насколько
искусственна была, например, карьера Барреса и какой она могла бы стать,
если, не ведая своего происхождения, он отдался бы природным склонностям.
Замечательная речь Валери*. Восхитительной серьезности, широты,
торжественности, без тени напыщенности; язык оригинален, но безличен — до
того он красив и благороден. Гораздо выше всего, что пишется в наши дни.
_______________
* Поль Валери — французский академик, известный поэт. (Прим. перев.)
_______________
Дочитал Книгу Зибурга. Если бы даже упреки, обращенные к нам, были
справедливы (а это почти так, но это "почти" узаконивает все мои надежды),
все равно дилемма, которую Зибург старается нам навязать, осталась бы
неприемлемой. Ничто в его книге не может доказать мне, что для
восстановления европейского равновесия необходимо, чтобы Франция вышла в
отставку. Франция обязана доказать свою способность развиваться, не отвергая
при этом прошлого. Весна, купленная такою ценой, равносильна банкротству.
Прошлое Франции — вот что породит ее будущее. Но как убийственно она цепка!
Вспоминаются слова Валери "Сколько людей гибнут от несчастных случаем, и все
оттого, что не хотят расстаться с зонтиком!"
Франции незачем больше подлаживаться к чужому шагу, ни навязывать свой
шаг чужим народам; сменить ногу самой, усвоить мудрость евангельского
изречения: "Не вливают вино новое в мехи ветхие". Новое вино может быть и
французским, — пусть даже сначала не разберут, что оно французское. Наша
страна приберегает для Зибурга (и для себя самой) немало сюрпризов; ресурсы
ее богаты и не разведаны. Как ни инертно наше тесто, положи чуть закваски —
и оно взойдет. Не многовато ли трех образов на одну мысль? Неважно! Разовьем
последний: тесто не любит закваски. Закваска ему чужда. Часто такая закваска
(в литературе, понятно) создавала произведения восхитительные и нисколько не
терявшие при этом французского духа: итальянская закваска — Ронсара,
испанская — Корнеля, английская — романтиков, немецкая — тоже... Ни одна
литература, может быть, не умела так, как французская (несмотря на упрек,
зачастую справедливые, будто на не разбирается, где свое, а где чужое),
обогащаться, заимствуя и сохраняя в то же время свое лицо, свои особенности.
Можно даже сказать, что при всех качествах французского народа: ясности,
точности, чувстве меры, законченности, никто не нуждается так в иностранном;
без притока извне он рискует смертельно измельчать (не обладай он, с другой
стороны, изобретательностью, которую он обычно пускает в ход гораздо позднее
других стран).
Грассэ безусловно прав, отвечая Зибургу, что Франция с давних пор
исторически перегнала Германию, но заблуждается, считая старость
преимуществом. Не понятое у нас превосходство Германии — именно в ее
молодости.
Совсем недавно начала обращать, внимание на молодежь и Франция. Первый
признак омоложения.
Всем сердцем презираю я мудрость, ключ к которой — охлаждение или
усталость.
Пусть те, кто отказывается верить в прогресс, именуют нас утопистами.
Этим робким и консервативным умам казалось когда-то утопией всякое улучшение
человеческой судьбы.
"Так было, — говорят они, и заключают немедленно: — так будет". Были
войны, будут войны, и т. д. и т. д.
Нет дыма без огня. Отрицающим прогресс необходимо в него не верить,
дабы сберечь и застраховать дорогие им идеи религии, семьи и отечества.
Защищая от нас традиции, они отождествляют их с перешедшим к ним по
наследству капиталом. Ах, как трудно человеку порвать с прошлым! Не
покончить, просто — порвать. Лишь их упрямство и приверженность к прошлому
могут толкнуть нас на насилие. Что мешает им допустить: прежняя опора
становится помехой, человечество не может подняться на высшую ступень, не
оттолкнув ногой ступеньки, на которой стояло. Но человеческой способности
подняться они как раз и не допускают. Дабы установить, что человек не
изменяется и не способен измениться, они предпочитают думать, что он всегда
оставался таким, каков есть.

(Кювервиль)
Нигде так не размаривает, как в этом краю! Это, по-моему, больше всего
способствовало медленности и трудности работы Флобера. Он думал, что борется
со словами, а боролся с воздухом. Возможно, в ином климате, при возбуждающей
творческую фантазию сухости атмосферы, он был бы не так требователен или
добивался своего без особых усилий.
Бывают дни, когда мучительно чувствовать себя счастливым и когда лишь
силком можно заставить себя им быть; даже стремление к счастью кажется мне
тогда нечестивым. Слишком мало людей могут нынче его достичь. Я вспоминаю, в
каком подавленном состоянии духа возвратилась из Азии М., объехав огромные
пространства, где счастье, по ее словам, неведомо, невозможно...
Иные обладают достаточно мягким сердцем, но до того лишены воображения,
что не могут себе представить чужих страданий. Все далекое кажется им
несуществующим; к описаниям нездешних бедствий они относятся так же, как к
рассказам об ужасах прошлого. Это их не трогает. Скорее их взволнует умелый
вымысел романиста: в сочувствии к воображаемым горестям есть нечто
снисходительно-приятное; зрелище настоящего горя — лишняя обуза. "Ничего не
поделаешь", — думают они и в бессилии помочь находят оправдание безделью.
Тем самым они солидаризуюся с угнетателями, с палачами, но это им и в голову
не приходит. Они, очевидно, твердят себе: "Живи мы в странах, где происходят
подобные ужасы, мы бы знали, на чью сторону стать". И не потому ли так
волнуют меня эти рассказы, что я чувствую: а я окажусь на другой стороне. Я
— оптимист, ибо я на стороне угнетенных и знаю: доведись мне разделить их
страдания, мой оптимизм оттого не поколеблется. Он не подвластен насилию.
Глубокий оптимизм всегда на стороне терзаемых.
Я сейчас отнюдь не "гуманней", чем в эпоху, когда мое творчество не
несло в себе и следа обуревавших меня забот. Просто-напросто я запрещал им
туда доступ, не видя в них ничего общего с искусством. Но кто осмелится
говорить сегодня об искусстве? Лучше бросить писательствовать, но не
замалчивать того, что камнем лежит у меня на сердце.
Поверять мысли дневнику, изо дня в день. Если они несколько
экстравагантны (особо имею в виду написанное мною вчера), то здесь это
простительней, нежели в книге, — к слову сказать, я совсем не уверен, сумею
ли сейчас написать книгу.
Написал письмо; копию сохраняю — авось, формулировка пригодится:
"Милостивая государыня!
Не извиняйтесь, пожалуйста: долго ли мне было прочесть ваше
очаровательное письмо! Но не надейтесь, что у меня найдется время на
просмотр вашей рукописи с тем вниманием, какого она безусловно заслуживает.
Я нашел бы, однако, время, и с большой охотой, ежели бы считал мои советы
сколько-нибудь вам полезными. Сам я с давних пор убедился в полезности лишь
тех советов, которые даешь себе сам. Вот вам один хороший совет — вы
найдете его во фразе г-жи Севинье, которую я неоднократно напоминаю
многочисленным молодым людям и особенно девицам, спрашивающим моего мнения
об их литературных трудах: "Когда я слушаю только самое себя, у меня выходят
чудесные вещи".
Примите и т. д.".
Вчера вечером был у G. интересный разговор с В. и М., двумя молодыми
людьми (фамилий не знаю) и С., — мы с ним вместе обедали, и я привел его к
R.; собирался пробыть не больше часа, а засиделись далеко за полночь. Всего
непринужденней чувствую себя с G.: он такой живой и догадливый; о чем бы ему
ни говорили, обо всем он успел подумать вперед тебя. Когда тебя слишком
быстро и глубоко понимают, совсем не так хочется говорить, как это кажется.
Вновь пробежал книгу Дугласа. Возвращаясь к свидетельствам первой его
книги ("Я и Оскар Уайльд"), он признается теперь в их вымышленности, но
первую книгу, говорит он, его принудили написать, причем все лживые места
написаны не им, а он только подписался, так что вышла книга под его именем,
а автор ее — вовсе не он.
В новой книге — никаких уверток, все, что он ни скажет, — истина.
Истинная Истина, по его выражению. Мне он, пожалуй, нравился больше, когда
говорил по другому. Так было откровенней, естественней. Какое от природы
правдивое существо посмеет заговорить об "истинной Истине"?
В критическом приложении к "Клариссе" (том IV, стр. 524) Ричардсон
устанавливает, какую ничтожную роль играет в драматической поэзии (в книге
он цитирует преимущественно Шекспира и Драйдена) забота о будущей жизни.
"Любой из сценических героев, — замечает он, — умирает без надежды, т. е.
умирает весь. Смерть в таком случае представляется ужасом, величайшим из
зол".
Нет лучше отповеди С., старающемуся изобразить Шекспира христианином.
Христианский идеал... да, но идеал греко-латинский сыграл в нашей
формации не менее важную роль. Удивительней всего, как старательно
отождествляют эти два столь различных источника, сливая их в общее понятие
"традиции". А ведь совсем немного нужно, чтобы они столкнулись друг с
другом. И несомненно, наша культура своею ценностью, шириной своего расцвета
обязана именно этой антиномии.

Сейчас от этой традиции я упорно стараюсь отмежеваться, я хочу
констатировать не меньшую власть надо мной греческого идеала, чем идеала
христианского. Искусство Востока учит нас, однако, что великолепие греков —
лишь одна из форм, лишь одна из многочисленных форм красоты. Склад моего ума
(и наследственность, конечно) делает меня мало чувствительным ко всякому
проявлению человеческого благородства, если оно не умерено разумом. Обаяние
греческой красоты заключается в ее разумности. Но как неосторожно давать
полную волю разуму! Христианский идеал тому противится, да и греческий
тоже... В наш век все должно ставить под вопрос. Прогресс человечества
немыслим, если оно не пытается скинуть ярмо авторитета и традиции.
Перечел единым духом "Евгению Гранде", за нее я не брался с семнадцати
лет; помню, с каким восторгом глотал я тогда (дело было в Ляроке, в сарае)
первого прочитанного мною Бальзака! Ведь, по-моему, не из лучших и не
заслуживает своей громкой славы. Стиль весьма и весьма посредственный,
характеры общи до-нельзя, диалоги условны, а то и просто неприемлемы или
механически мотивированы характерами; одна только история спекуляций старика
Гранде кажется мне сделанной мастерски, да и то потому, быть может, что я в
этом деле не компетентен. В целом — некоторое недоумение, от которого
возрадовался бы R. M. du G.,*, но, повторяю я себе, у Бальзака следует
восхищаться "Человеческой комедией", а не тем или иным романом в
отдельности. Есть у него, впрочем, романы восхитительные сами по себе.
"Евгения" — не из их числа.
_______________
* Роже Мартэн дю Гар, автор романа "Старая Франция". (Прим. перев.).
_______________
Два дня как вернулся в Париж. В Вансе, в Грасе, в Сен-Клере плохо
работалось. Мозг работает вхолостую, плодя тоску, отвращение, скуку; зов
весны не встречает отклика в моем сердце. Изменник самому себе и своим
житейским правилам, я тягощусь беспредельной, никчемной свободой. Ухвачусь
за любое занятие, лишь бы оно принуждало. Гораздо счастливей себя
чувствуешь, будучи к чему-то обязан. Без дисциплины мне не удается взять
себя в руки. Вот где торжествует религиозная обрядность. Мыслящее существо,
не имеющее иной цели, кроме себя, поражено отвратительной опустошенностью.
Путешествие лишь одуряет. В моем возрасте я в праве ждать от себя лучшего.
Но у меня ничего не выходит: я разучился требовать.
"Какое удовольствие играть, когда все до одного противники — шулера",
— сказал юный Эммануэль Фей незадолго до самоубийства. Его слова вторят
всем моим мыслям назойливым, оглушительным басом. Растущее самонедоверие.
Дойду до того, что не хватит духу больше писать.
Обутая в атласные туфли Испания поджигает монастыри с такой
свирепостью, какая и не снилась родине Вольтера. Испании не занимать стать
подобных примеров, возмездие это уготовано со времен инквизиции. Да и не к
чему забираться так далеко! Но не вижу, увы, в этой ярости знака настоящего
освобождения. В ней есть нечто спазматическое и, возможно, преходящее.
Пусть возмущающиеся жестокостями скажут, может ли цыпленок вылупиться
из яйца, не разбив скорлупы.
Но особенно хотелось бы мне пожить подольше, чтобы увидеть, как
увенчался успехом русский план и как склоняются перед ним государства
Европы, упорствовавшие в его непризнании. Как могла перестройка столь новая
и столь всеобъемлющая осуществиться без периода глубокой дезорганизации?
Никогда еще не смотрел я в будущее с таким жадным любопытством. От всего
сердца приветствую я эту попытку, столь гигантскую и в то же время столь
человечную. В ее успехе всего охотней сомневаются верующие, те, кто гонит
прочь всякое сомнение, коль скоро оно задевает их религиозные убеждения. Они
не допускают веры, которая настолько отличается от их мистической веры, что
восстает на нее. Перед свершившимся чудом, чудом единственным и реальным
(самое слово "чудо" кажется здесь обмолвкой) они корчат скептиков, а ведь
первое условие осуществления этого плана — беззаветно верить, что он
осуществится.
Третьего дня обедал у Артура Фонтэна; Фонтэн рассказывал мне, как моего
дядю, Шарля Жида*, пригласил однажды (перед войной, по всей видимости)
Сушон, намереваясь свести его с иностранными экономистами, жаждавшими с
дядей познакомиться. Обед ничего не "дал": дядя проронил, обращаясь к
соседям, несколько пустяковых слов. Думали, что он станет разговорчивей за
кофе. Перешли в гостиную; дядя забился в угол, нашел на столе журнал, уселся
в кресло и принялся читать. Гости, одни с большим, другие с меньшим
нетерпением, ждали, пока он прекратит это неуместное чтение, и вот, в конце
концов, дядюшка решается заговорить:
_______________
* Шарль Жид (1849 — 1932) — известный экономист. (Прим. перев.).

_______________
— М... м-да... Очень интересный журнал. Никогда его не читал. Нет ли у
вас предыдущего номера?...
Высокомерие? Гордость? Нет, конечно, нет; напротив, инстинктивное
съеживание, лишь только ему приходилось итти вперед и как-то себя показать.
А еще — невероятная трудность для него примениться к обстоятельствам,
ввязаться в игру, удовлетворить чьи-то ожидания; сам он ничего от
посторонних не ждал. К тому же ничего более естественного, безалаберного,
наивного. Никакого старания выделить себя, как это бывало у Дега. Он,
по-моему, никогда не обращал внимания на себя, да и на других, — он их не
примечал. Способен, правда, на нерушимую привязанность, но всегда чуточку in
abstracto, непроницателен и непроницаем, за исключением мира идей. Отсюда
следствие: соображения, связанные с личным интересом, своим ли, чужим ли,
никогда не оказывали влияния ни на мысли его, ни на поступки. Трудно
представить себе человека, которым бы так восхищались и которого так мало
любили.
Вчера высидел целый час в цирке Медрано. До глубины души деморализован
буйной радостью публики перед прескверно разыгранной и невообразимо дурацкой
клоунадой. Плоско к тому же, и похабно. Нечего делать, нечего ждать от
подобной публики. Но нет более удручающей участи, чем быть (против своей
воли!) одним из избранных и не иметь возможности общения с громадным
большинством человечества.
Многие, хотя и с благими намерениями, переиначили смысл одной моей
фразы из "Numquid et tu"?* Я писал: "Боже мой, сделай так, чтобы ты мне
завтра понадобился," отнюдь не выделяя потребности в боге, в тот же вечер у
меня возникшей. Признаюсь, что эти слова легко переиначить. Надо было
написать: "Боже мой, сделай так, чтобы ты мне и завтра понадобился".
Потребность в боге никогда меня не покидала.
_______________
* "Ужели и ты?" — книга А. Жида, 1926. (Прим. перев.). _______________
Но страницы "Дневника" F. M.* в июньском номере NRF не находят больше
отголоска в моем сердце. Я с трудом понимаю сейчас, о чем идет речь. "Даже в
состоянии благодати, — пишет М., — мои творения рождаются из недр моей
духовной смятенности; они — воплощение того, что существует во мне помимо
меня. Вот так признание! Не значит ли это, что, будь М. безупречным
христианином, ему не о чем было бы писать? Не то ли самое я ему говорил?
_______________
* Франсуа Мориак. (Прим. перев.). _______________
До чего он смятен! Таким он мне больше всего нравится. Но что толку в
его смятенности? Наступит время, и она покажется ему такой же тщетной,
химерической и чудовищной, какой она кажется сейчас мне.
У F. M. привычки закоренели: освободись он от них, он сочтет себя
погибшим. Привычка жить вниз головой заставляет его все видеть
шиворот-навыворот. Попытки выпрямиться принято приписывать гордости. Словно
нельзя сохранить скромность, не простираясь ниц, а стоя прямо! Словно
естественная скромность не равноценна скромности насильственной!
Как бы там ни было, нет ничего искреннее этих страниц. Не потому ли они
так пугают, что эти муки, эта борьба, эти бесплодные химерические споры
перерастают в душе верующего в подлинное смятение, а он еще совершенно
искренно сочувствует нам, что мы, не ведая смятения, бежим его и счастливы.
В "Дневнике" F. M. есть страница, воспроизведенная им впоследствии в
"Страданиях и счастии христианина". Речь идет о его впечатлениях от моего
"Путешествия в Конго"; симпатия ко мне F. M. поразит, возмутит немало его
читателей. Не знаю, сколько смелости теперь надо иметь, чтобы отзываться обо
мне благосклонно в известных кругах. Эту смелость проявляет F. M. Как
трогают меня страницы его "Дневника" как перекликается с ним мое сердце, —
мне хочется выразить это письменно, пусть для самого себя.
"Я пленен, захвачен врасплох, не Африкой, а Жидом, совсем не таким, как
изображают его журналисты, человечным, земным. Он восторгается камнями,
растениями, насекомыми — вот что меня всего больше в нем восхищает и от
чего я как нельзя более далек". Ничто так не исцеляет от смятения, куда
неизбежно приводят нас поиски метафизического, недостижимого бога, как
изучение естественных наук. А те, кому всего полезнее прилежное созерцание,
отвертываются от него, отвертываются от действительности; самая их
смятенность и вера в иную действительность побуждают их рассматривать
действительность реальную как злокозненный мираж, как обман зрения, они с
ней борются, она — соблазн. Но ведь в ней, и только в ней, кроется
достоверная и единственно доступная человеку истина, обладание которой ведет
человечество к прогрессу. Смотрящие на все "глазами души" попросту ничего не
видят.

Существуют два противоположных вида запросов духа: тот, кому не хватает
одного из двух, не соображает, насколько стеснительно это обстоятельство для
людей с другого берега.
Да, мы поклоняемся разным богам. Согласен, что мой, растворенный в
природе (только в такого могу я верить), не заслуживает даже имени бога.
Чтобы его узреть, нужна не вера, а внимание. Тайна его велика — в ней
ничего сверхъестественного.
Тулон.
Выехал из Парижа вместе с R. L., который возвращается из отпуска.
Очаровательный спутник; я к нему из месяца в месяц все больше привязываюсь.
Нет ничего более подкупающего, чем его от природы веселая и хорошая улыбка.
Он бессознательно излучает животворную симпатию. Отдал ему "Ecce Homo"*
в новом (весьма, на мой взгляд, недурном) переводе, перечел его с живейшим
вниманием. Каждый раз, как принимаюсь за Ницше, кажется, и прибавить нечего:
достаточно его цитировать.
_______________
* "Се человек" — книга Ницше. (Прим. перев.). _______________
Ищу в "Истории христианства" Ренана, ищу тщетно, объяснения намеков на
крест в предшествующих распятию евангелиях. Этот пункт и доныне меня
интересует, хотя мой ум отворачивается от такого рода вопросов и отказывает
им в значимости, которую они еще недавно имели в моих глазах. Если эти места
попросту интерполированы, то не иначе, как с намерением отнять от распятия
всякую видимость случайности и, увязав его со всей жизнью "спасителя",
обосновать на этом весь смысл учения Христа.
Крест в таком случае, не нарушая Христова учения, становится еще целью,
объяснением и завершением. Христос пришел на землю, дабы быть распятым и
спасти нас ценою предопределенной жертвы; к тому вела вся его жизнь. Тогда
всякая попытка снять Христа с креста — богохульство: она сводит на-нет его
миссию. Чтобы видеть в распятии пустую случайность, как это делал я, а в
"tradebat autem"* лишь акт высочайшей покорности, надо отрицать Христа как
бога.
_______________
* И предаша его... (Прим. перев.). _______________
Вставленные места особенно их выручают; словно кто-то предвидел, что
они им пригодятся. Они нужны не менее "лже-Генрихов", но способствуют
крушению здания, коль скоро признано их самозванство.
— Нет, нет, не толкай! Наклони малость вправо, — говорил крестьянин
из деревушки близ Ванса, когда автомобиль застрял на узком участке дороги.
— Пусть его. Он сам... от тяжести своей покатится.
Кто-то выбрал за них предмет их желаний и запретил сомневаться, что это
лучшее. Сколько усилий, сколько времени они ни посвятили бы поискам, оно не
кажется им потерянным — вот на что уходят наши лучшие силы. Надо не руины
восстанавливать, а строить заново на надежном месте. Все поставить под
вопрос, все подвергнуть сомнению, принимать одно подлинное, изгоняя из него
всякий мистицизм. Под "мистицизмом" я разумею слепую веру.
Опять Ницше. Мой ум спотыкается о его "Вечное возвращение" и не
извлекает оттуда ничего путного. Мистический хвостик торчит наружу. Жажда
вечной жизни ищет спасения в недоказуемой гипотезе.
Возобновление ab ovo долгих судеб нашей Земли делает иллюзорным всякий
прогресс. Но ведь история повторима лишь при условии предопределенности хода
события. Куда утешительней (это не значит отнюдь, что утешительное
предпочтительнее истинного) идея разнообразия вариантов, идея возможности
хоть на одной из прочих обитаемых планет осуществить побольше счастья!
Предпочту вместо пересказа одной и той же истории бесконечное множество иных
историй, даже некоторый прогресс от одной истории к другой, раз все или
ничто должно начинаться сызнова... Укоротите нос Клеопатры — и лицо мира
станет иным...
Кто скажет тогда, что история повторится только в будущем? что
настоящего еще не было? что все не повторялось множество раз в одно и то же
время? что бесконечное возобновление не увековечивает каждое из таких
переходных состояний? Какое нам дело тогда: в премьере мы участвуем или в
тысячном спектакле? Что значит для нас количество повторений, если число их
непознаваемо? Они сливаются и отождествляются в бесконечности времен.
Переживу ли я вновь день, когда пишу эти строки, переживаю ли сейчас
когда-то прожитой день — какое мне до того дело? Никчемная, бесплоднейшая
гипотеза. Она ничего не прибавляет к системе Ницше; пыл, с которым он ее
излагает, могу почесть лишь симптомом надвигающегося сумасшествия.
Эволюция моей мысли? Без первичной христианской формации (или
деформации) Не было бы, быть может, никакой эволюции. Сентиментальная
привязанность ко всему, освободиться от чего я не мог без сожаления, сделала
ее долгой и затруднительной. До сих пор храню я тоску по мистическому и
жгучему климату, в котором до восторгов поднималось мое существо; навеки
утратил я рвение молодости. Чувственный пыл, которому я затем предался, —
лишь смехотворное тому противоядие. Таким, по крайней мере, представлялся он
мне, по мере того как старели чувства! Ах! как легко мне было бы до сего дня
писать патетический фразы, — а разум завтра бы от них отрекся. Ничто так не
легко, как волновать, если тебе дозволено быть на эффект. Ребяческий лиризм
узаконен иллюзиями. Все же усилия мои сводились к поискам внутреннего, а не
иллюзорного счастья.

Конечно, большую роль играла молодость, биение неостывшего сердца,
любовь... Мое религиозное рвение питалось тем, что вскоре стало для меня
недопустимым.
Крупнейшие научные открытия — результат кропотливого наблюдения над
мельчайшими фактами, столь обособленными, микроскопическими, пухом
ложившимися на чашку весов, что их до поры до времени не соглашались принять
в расчет.
Чувства, и те стареют; есть мода страдать, есть мода любить. К самым
искренним эмоциям почти всегда примешивается наигранное и условное.
"В рыданьях есть всегда частица показного", — чудесно и весьма мудро
заметил Лафонтен. Эта привнесенная частица показного строит и обессмысливает
выражения горя. Вряд ли можно сказать, что даже самое прямое ощущение, т. е.
самое непосредственное, остается неизменным на протяжении всей истории
человечества. Вспоминается "et violae nigrae sunt"* из вергилиева перевода
Феокрита; нельзя ли отсюда заключить, хотя бы предположительно, что глаз
древних дальше синего цвета не видел? Придет время, когда, быть может,
станут видимы и ультрафиолетовые лучи. Предположение мое сочтут рискованным,
но возьмем область звуков: разве не изощрилось необычайно человеческое ухо,
— созвучия, некогда представлявшиеся ему отвратительной какофонией, нынче
ласкают слух. Не могу не отметить, какими ценными и тонкими должны были
показаться в свое время мысли древних, наиболее из с нами сближающие:
"улыбаясь сквозь слезы" Гомера, "Surgit aliquid amare"** и т. д.; наряду с
искусственными, голословными ценностями — искренние, плод точнейшего и
наукообразного наблюдения над мелочами; ценность их, на первый взгляд, лишь
в противопоставлении условному и чересчур легко допущенному. Меньше всего в
авторе стареет то, что современникам казалось самым редким, исключительным и
смелым, если оно притом — результат непосредственного наблюдения.
_______________
* Чернеют фиалки. (Прим. перев.).
** Горечь сердце пронизала... (Прим. перев.). _______________
"Прекрасные чувства" — на три четверти чувства готовые. Настоящий
художник сознательно всегда шьет по особому заказу.
При ином социальном строе, думается мне, глубочайшим образом
переменятся даже проявления любви. Целомудренная сдержанность девушек во
многом объясняется ценою, которую приписывает ей самец; ревность повышает
курс. Жителю советской России противно видеть (и мне противно), как мужчина
рискует жизнью ради девчонки. Как изменчиво понятие чести сообразно эпохам и
странам!
Восхитительные вещи пишет сыну г-жа Ламбер: "Делай глупости и
забавляйся". Большая часть человеческих поступков, даже не продиктованных
заинтересованностью, меняет свое направление от чужого взгляда, тщеславия,
моды... Бывает искренность глубокая, перед самим собой, но она гораздо
труднее достижима и куда реже встречается, нежели просто искренность внешних
выражений. Многие за всю жизнь не испытывают ни одного подлинно искреннего
чувства и не догадываются об этом. Они воображают, что любят, ненавидят,
страдают; даже смерть их — акт подражания.
Я в Кювервиле — всего на день-другой. Я издавна запретил себе, как бы
то ни было, по-настоящему устраиваться; но до чего вынужденная кочевка
мешает работать: с трудом сдерживаюсь временами, чтобы не захандрить. Не
могу предпринять ничего систематического.
С грустью покинул величавое южное лето. Здесь опять холода. Эм. топит
утром и вечером. Экая погода! Туман не дает деревьям в саду завязать плодов,
а мне не дает "завязать" мыслей. Но нигде так не наслаждаешься пением птиц!
Песней они выражают радость, а в Рокбрене светляки судорожными вспышками
говорили: мы живем и счастливы. Обладай мы другими органами чувств, мы
явственно услышали бы веселый гомон множества безгласных для нас существ.
Усилием заставляю себя войти в храмину скуки, иными словами, раскрыть
последний номер "Vigile"*. Какой урок извлекаешь из этих вымученных и
однообразных статеек! Это — оркестр сигнальных звонков. Тем не менее со
вниманием и не без удовольствия читаю "Моцарта" G. Если С., который в конце
концов "не приемлет" Моцарта, удосужится туда заглянуть, то не удержится от
мысли, что любой из доводов G. можно обернуть против его же тезиса. Ибо,
если Моцарт, этот идеальный танцор a la Ницше, всегда "играет" и играет
божественно, как законченный артист, является мысль, не "разыграна" ли
религиозность его месс и внезапная их торжественность, ничем особым,
впрочем, не отличающаяся от характера прочих его преднамеренно олимпийских
произведений или франкмасонского посвящения в "Волшебной флейте". Моцарту
заказали мессы, он их написал. Никто не требовал от него "Юпитера". В этом
отношении С. Куда предусмотрительнее и честней, чем G. Но G., не отваживаясь
отречься от Моцарта, присваивает его себе; также и С. пытается присвоить
себе Китса, от которого тоже не смеет отказаться.

Недопустимо, чтобы между миром и мной не было взаимопроникновения.
Правда, надо хоть немножко снисходительности. Я вкладываю свое, понятно, но
— о природа! не вложила ли и ты столько своего?
Для моего оптимизма камень преткновения не в страдании и не в
несчастьях, а в людском безобразии и злобе. Есть чем обескуражить благие
намерения, сделать посмешищем любую преданность и жертву. Мне и двадцати лет
не было, когда я постиг удручающую истину: акт самопожертвования настолько
возвеличивает жертвующего собой, что жертва его гораздо дороже обходится
человечеству, чем гибель тех, ради кого он собою жертвовал. Но не в
самоотвержении ли кроется его величие? На всесожжении лучшего зиждется вся
античная драма; Ницше прекрасно это понял.
В июльском номере NRF — диалог Годо и Вероники. Одни из лучших страниц
G.; их нежная красота и утешает и обезнадеживает. Я люблю G. лишь
совершенного, но раз так, то страстно.
В "Revue Universelle"* — новая статья Н. М.** насчет М. А. Любопытное
обстоятельство: М. не способен процитировать текста, не извратив его смысла.
Не стесняется тем нимало. Обойдись мы с ним таким же образом, он завопит. Я
не стану утверждать, что он использует сам (ведь он борется за святое дело)
те приемы, пользоваться которыми запрещает нам, или что все средства для
него хороши, лишь бы восторжествовать над нами (ему важно не оказаться
правым, а одержать над нами верх). Нет, мне думается, он даже не подозревает
в себе фальсификатора и, не сомневаясь в своей правоте, плюет на ошибки в
деталях. Нет, мне думается, пошловатое буквоедство и недостаток критического
духа делают его убежденным всерьез. Он не обязательно недобросовестен. Он
верует и не чувствует нужды ни в анализе текстов, коими оперирует, ни в
анализе собственной веры. Несмотря на все совершенные им фальсификации, он
является честным человеком в глазах многочисленных читателей, то ли мало
разборчивых, то ли лишенных критического духа и предубежденных, — а может
быть, и в своих собственных глазах.
Перед известными книгами спрашиваешь себя: кто будет их читать? Перед
известными людьми — что могут они читать?.. Потом то и другое сходится.
Стремление к удобствам, желание как можно комфортабельней устроиться —
отличительная черта посредственности.
До сих пор гонения всегда происходили (или почти всегда) во имя
религии. Когда же свободомыслие в свою очередь кого-нибудь преследует,
религия находит это чудовищным. Но можно ли сказать, что здесь действительно
гонение? Мне всегда было трудно согласиться всерьез с тем, чему нас
заставляют верить. Последние свидетельства этого съезда (заседание
Национального комитета социальных и политических наук) целиком противоречат
первым, да и первые — не что иное, как только сплетня. Но они называют
"гонением" защиту ребенка от калечащего его мозг духовенства. Им хорошо
известно, что никогда нельзя стереть первое впечатление, а если можно, то с
громадным усилием, на которое способны очень немногие.
Что может быть более пустым и глупым, чем фраза, которой R. P.* de J.
заканчивает свою декларацию? Существуют незыблемые принципы, в которых не
дозволено сомневаться. Не потревожив покоя этих прекраснодушных особ,
человечество не идет и не может итти вперед.
_______________
* Reverend pere — преподобный отец. (Прим. перев.) _______________
Только что стало известно о принятии Францией гуверовских предложений;
но она приняла их так неохотно, что другие заинтересованные нации
колеблются, стоит ли ее благодарить, а это означает, что она теряет свое
моральное преимущество, которым могла располагать, отказавшись от долгов.
Политики могут много разговаривать о "моральных преимуществах", но сами
отлично знают, что верят им только простофили.
С тех пор, как у меня пропало хорошее настроение, я постоянно боясь
омрачить радость ближнего. Лучше всего я себя чувствую, когда могу усилить
чью-нибудь радость.
Я постоянно восхищаюсь уравновешенными людьми: они никогда не сделают
промаха. А я благодаря своей бессоннице никогда не могу на себя положиться.
Вот откуда у меня боязнь всевозможных свиданий и приглашений... Вдруг теряю
самообладание; зато я могу представить себе положение тех, кто совсем его
лишен. Я жалок только по временам. Даже падая в пропасть, я чувствую, что
могу вскоре подняться. Тогда я прячусь, словно больной пес; стараясь никого
не видеть, жду, пока это пройдет.
Безнадежная монотонность записок Барреса (третий том). Мысль на привязи
и вечно крутиться вокруг своей конуры. Цепь эту он надел на себя сам, но не
обошлось и без помощи Тэна.
Интересная страница о Гюго ("Воспоминания Мориса", стр. 167 и сл.).
Если ее отбросить, какая скучища эти записки Барреса! Все, что он любит,
все, чем он интересуется, все, чем он любуется, — все это так далеко от
меня... Идя в кафешантан, он боится испортить свой "вкус"! Что за тупые
педанты выйдут из тех, кто поддается его влиянию! Ложный вкус, ложное
достоинство, ложная поэзия и подлинная любовь к ложному величию; но что не
может не трогать в нем, — это его безукоризненная честность. В его
привязанности к Лотарингии есть даже нечто патетическое — "в том, по
крайней мере, могу быть убежден, что здесь не ошибаюсь".

В третьем томе его сочинений тщетно ищешь мучительных признаний,
которые отдали бы его на милость нашей критике и нашим симпатиям.
Когда он говорит о какой-нибудь книге, мне всегда за его словами
чудится услужливый друг-приятель, внушивший ему все это. Когда он цитирует,
я всегда сомневаюсь, чтобы он читал написанное перед цитатой и после нее.
Слишком хорошо я знаю, как он пользовался чужими сведениями. У него почти
совершенно не было интереса к книгам (мне припоминается, что на улице
Лежандр, на полках за фальшивыми переплетами скрывались гребни, щетки и
флаконы духов). В чужих описаниях он ищет чего-нибудь годного для укрепления
и поддержания собственных познаний, а в поэзии, и то лишь иногда, какой-то
смутной экзальтации. Думаю, что у него совершенно отсутствовал интерес к
естественным наукам.
И вдруг две поразительные страницы — "Рассказ о посещении
странноприимного дома" — могут быть сравнены с "Choses vues"* Гюго; они
показывают, что мог бы дать Баррес, если своим советчиком сделал бы самого
себя, а не носился бы со "своими" покойничками. Эти страницы — прекрасны. В
антологию Барреса их непременно нужно включить: они освещают его с самой
лучшей стороны.
_______________
* "Виденное". (Прим. перев.) _______________
Удобные идеи ложны...
Заправский журналист никогда не напишет: "они готовы начать переговоры
с Советами", а непременно: "они готовы игнорировать все преступления
прошлого и нежно пожать кровавую руку московских палачей". Вся статья
"Лозаннской газеты" (от 6 июля) выдержана в этом тоне. Подписано: Эдм. Р. и
озаглавлено: "Америка против Советов". Статья полна "благородного"
негодования.
"А знаешь, ведь нужно говорить, что это скверно", — сказал R. L. с
большей долей откровенности, чем юмора, бросая последние произведения J. M.
на стол Р. А., который и передал мне эти слова. Можно быть католиком и даже
убежденным последователем Фомы Аквинского без J. M. и даже вопреки J. M.; по
крайней мере, меня так убеждал Р. А.; а Р. А. заботится об истине: он честен
насквозь.
Так или иначе, слова своего брата он передавал с восторгом и не без
одобрения. Он сам если и сказал бы это, то из некоторой причуды и уж,
конечно, с иронией...
Прежде чем открыть книгу, они уже знают, что нужно о ней думать, и
нужно ли что-нибудь в ней отметить, и какую траву здесь рвать: сорную или
хорошую; и показывать, конечно, только сорную. Как бороться с подобными
людьми? Как не чувствовать себя заранее побежденным, когда из великого
страха предубеждения они снисходительно относятся к книге врага и с
чрезмерной суровостью к тому, что может вам понравиться. У Массиса —
сплошное недоброжелательство и софизмы. Как предположить, что он не знает
образа жизни Радиге* и Псишари, значение которых раздувает до абсурда?.. Но
(я писал уже об этом) в конце концов сам Массис отдает ли себе отчет в своих
плутнях, и не являются ли эти плутни попросту необходимой принадлежностью
его "веры"?
_______________
* Раймод Радиге, умерший двадцати лет в 1923 году, оставил после себя
юношеские стихи и две повести "Бес в теле" и "Бал графа Доржель",
свидетельствующие о бесспорном таланте и преждевременном дряхлом эротизме.
(Прим. перев.) _______________
Как это непринужденное использование заблуждений предостерегает меня от
религии, его вдохновляющей!
Коротенькая фраза Гамлета, кажется, не очень известная, представляется
мне такой значительной, ибо я бы поставил ее во главе всей драмы, которую
она, думается, некоторым образом объясняет (какое оружие мог бы из нее
сделать Баррес!). Это вопрос Розенкранца или Гильденстерна (проверить,
остерегаться неверных цитат!), обращенный к Гамлету: "Зачем вы ездили в
Виттенберг?"*
_______________
* Если раньше не замечали этой коротенькой фразы, которую я считал
цитатой, то, по правде говоря, потому, что ее нет в тексте Шекспира, где я
тщательно ее искал. Но все же Гамлет приезжает из Виттенберга и собирается
туда вернуться. "For your intent in going to school in Wittenberg", —
говорит королева, отговаривая его от этого плана. Так что мое замечание о
возможном немецком влиянии на характер Гамлета все же остается в силе.
(Прим. А. Жида.) ("А что до твоего желанья в Виттенберг вернуться на
ученье..." ("Гамлет" действие I, c. 2) — это говорит король, а не королева,
как думает Андре Жид. (Прим. перев.). _______________
Принимают ли в расчет при разборе характера Гамлета тот факт, что он
прибыл из германского университета? В свое отечество он занес зародыши
иностранной философии; он весь погружен в метафизику, блестящим плодом
который является знаменитое "быть или не быть". В этом знаменитом монологе
весь немецкий субъективизм. Какова была философия, которую преподавали тогда
студентам? Каковы были их учителя? Без сомнения, собственный характер уже
предрасполагал его к этому; но можно допустить, что останься Гамлет на
родине и не испытай он иностранного влияния, его склонности проявились бы не
так явственно. По возвращении из Германии, он не может больше хотеть, но
только умничает. Ответственной за его нерешительность я считаю немецкую
метафизику. От тамошних учителей его ум получил доступ в область
абстрактного умозрения, которое лишь мнимо покрывает собой область действия.

И этот краткий вопрос, такой простой, становится полным тоски и особого
значения: "О, принц Гамлет, зачем вы ездили в Виттенберг?"
У Шекспира (скажу больше: во всей драматургии вообще) нет типа не
столько германского, сколько более германизированного, чем Гамлет.
Я удерживаясь, чтобы не проглотить зараз записок Барреса. Я разрешаю
себе читать ежедневно лишь по нескольку страничек. А попадаются иногда
такие, что читаются с восторгом (том III, стр. 246 — 247). Правда, они
похожи и на "концертный номер", словно "ария" для первой скрипки. Этому
purple passage* предпочитаю следующий отрывок, навеянный, кажется, m-me N.
Но я не люблю вообще, а тем более у Барреса, моментов, когда автор впадает в
некоторый поэтический пафос и пользуется заранее обреченными на неудачу
заезженными словами: "озеро красоты", "небо красоты", "любовь и меланхолия",
"изумительнейшие светила"... Действительно большой художник никогда не
сгущает красок на своей палитре с целью "опоэтизировать". Здесь нечто от
искусства кондитера; Баррес сам его называет ниже (говоря об искусстве
Праксителя) "помадкой".
_______________
* Парадности, пышности этого отрывка. (Прим. перев.) _______________
Я решительно предпочитаю Барреса, автора "Их лиц", когда он язвителен и
скалит зубы. Я не люблю, когда он душится и азиатски расхлябан. Это —
"вздымание тщетной поэзии", — скажет он и добавляет: "Надо прикрыть эту
вредную поэзию, раз нельзя ее совсем убрать. Может быть, в ней Истина, но
она клянет жизнь. Надо жить, притупляя жало". Ты не желал бы его притупить,
если бы острие уже не было тупым.
Но вот что ценно: он умеет точно передавать беседы — поразительный дар
рассказчика.
Постоянно те же ошибки. Каждый раз, как Баррес берет пример или
вдохновение из мира природы, он ошибается. Он не умеет наблюдать. Я уже
указывал на ухищрения и уловки "природы", старающейся удалить зерно как
можно дальше от растения или дерева, которое его породило (см. стр. 267).
Все, что зарождается в тени, чахнет или калечится...
Между тем хотелось бы при чтении записок Барреса подойти к ним без
предубеждения, благодаря которому замечаешь одно дурное. Одиннадцатая книжка
изобилует красотами. Когда знаешь и приемлешь его пределы, его недостатки и
слабости (часто он сам их преувеличивает), то эти страницы приобретают
хватающий за душу тон. Как не любоваться неизменно прекрасным проявлением
желания, неуклонно направленного на то, чтобы добиться от себя наилучших
результатов? Какая искренность в этих словах "Я вижу, как химеричны грезы. В
двадцать лет я не знал этого... Моя связь с миром значительно слабее, чем я
воображал, когда грезил о власти, о славе, о женщинах..." Его честолюбие...
Только когда он отрекается от честолюбия, рождается моя симпатия к нему.
"Что же, однако, я люблю в прошлом? Его печаль, его тишину и прежде
всего его постоянство; все движущееся меня угнетает". Можно ли вообразить
себе более тяжкое признание? Да разве будущее не должно, в свою очередь,
превратиться в прошлое?
Идея возможного прогресса человечества даже не задевает его мысли.
Соприкасаясь с этими страницами, я лучше понимаю, как идея прогресса
наполняет меня, владеет мною. До какой степени чувствуется влияние
(злосчастное!) и Тэна и Ренана.
Позволил S. S. затащить себя к Рейнгардту на "прекрасную Елену".
Громадный успех: зала полна, несмотря на цены (14 марок). То же неприятное
чувство, что прошлый раз в Париже на "Парижской жизни". Помпезно
поставленная пьеса кажется удивительно пустой: просто повод к выставке
костюмов и голого тела (Венера удивительно красива и крайне смело раздета;
все жалеют, что нельзя ее подольше созерцать). Это все было бы уместнее в
Casino de Paris. Музыка Оффенбаха также страдает подобной раздутостью, и
легкость ее кажется пустой. Публика в восторге.
Бывают дни, когда, если бы я не сдерживал себя, то, наверное, поспешил
бы припасть к святому престолу. Они думают, что меня удерживает гордость.
Нисколько! Просто честность разума.
Испанская революция, борьба Ватикана с фашизмом, финансовый кризис в
Германии, и надо всем этим — невероятное усилие России... Все это меня
отвлекает от литературы. Только что в два дня проглотил книгу Кникербокера о
пятилетнем плане...
Полчаса, чтобы ползком, без подъемника спуститься на дно этих
каменноугольных шахт; полчаса, чтобы подняться. Пять часов работы,
скорчившись, в удушливой атмосфере; недавно набранные на работу крестьяне
отсюда бегут, но на их место становится молодежь, проникнутая новой моралью,
с энтузиазмом стремящаяся достигнуть цели, уже видимой вдали. Это — долг,
который надо выполнить и которому они подчиняются с радостью.

Я хотел бы во весь голос кричать о моей симпатии к СССР, и пусть мой
крик будет услышан, пусть он приобретет значение. Мне хотелось бы пожить
подольше, чтобы увидеть результат этих огромных усилий, их триумф, которого
я желаю от всей души и для которого я хотел бы работать. Увидеть, что может
дать государство без религии*, общество без перегородок; религия и семья —
вот два злейших врага прогресса.
_______________
* Без религии? Возможно, нет, но с религией без мифологии. (Прим.
автора.) _______________
Музыка фразы... Теперь я ей меньше придаю цены, чем ясности, точности и
убедительности, признакам глубокого воодушевления.
Жюльен набирается духу, чтобы отважиться перед мадам Рейналь на первый
жест обольщения. Позднее, после того как он его проделает, раз от разу все с
большей легкостью по отношению к другим женщинам, жест этот станет для него
таким естественным, что ему придется удерживаться от него ценой больших
усилий воли, чем те усилия, с какими он заставил себя его проделать в первый
раз.
Читаю процитированную Брунсвиком фразу из Дарвина ("О самопознании",
стр. 22): "Вполне простительно человеку гордиться тем, что он, хотя и не
собственными усилиями, поднялся на вершину органической лестницы; уже тот
факт, что он поднялся, а не был помещен туда первоначально, дает ему право
надеяться в отдаленном будущем на еще более высокую судьбу".
Тут не столько гордость тем, что достигнуто не тобой, а кем-то другим,
сколько надежда действительно подняться еще выше, добиться от человека и для
человека чего-то большего, все время возрастающего, и горячее желание тому
помочь. Созерцание собственного несовершенства и благоговение перед
богом-творцом не столько учит, сколько усыпляет волю, разубеждает ее в
пользе усилий.
Бороться с кем? Раз за все ответственен человек, а не бог, нельзя ни с
чем примириться.
Совсем не по мне улыбчивая покорность. Если я не договариваю до конца,
то потому, что предполагаю действовать убеждением. Тому, что шокирует,
сопротивляются и протестуют в свою очередь. Надо убедить, а этого, как мне
кажется, достигаешь скорей, призывая читателя поразмыслить, чем его задевая.
С какой легкостью порываю я с тем, что потеряло для меня
назидательность...
1932 г. 8 января.
Между Каркасоном и Марселем перечел "Андромаху" (перед отъездом Шифрин
дал мне прелестный томик Расина).
Тягостное ожидание в Тарасконе, где я за обедом в буфете пишу эти
строки.
Но я не нахожу никакого удовлетворения в беседе с записной книжкой. Она
для меня — словно давным-давно заброшенный друг, которому нечего сказать,
поскольку его не было с тобой. Теперь, вдали от Парижа, когда я свободней,
мне хочется на время возвратиться к привычке каждый день разговаривать с
дневником. Совсем не для того, чтобы не дать перу отяжелеть. Ничего избитее
такого образа. Остановлюсь на нем — пропадет вся охота. Пройдем мимо. Я так
устал за последние дни, что мысль еле плелась и пребывала в личиночном
состоянии. Возвратится ли время, когда она вырывалась, крылатая, из моего
мозга и весело ложилась на бумагу? Иногда, и чересчур часто, я смиряюсь с
участью ничего больше не писать. Месяц работы над изданием полного собрания
моих сочинений возымел досадное действие, призывая к молчанию, будто я все
сказал, что мог сказать. Я не хочу повторяться, я боюсь упадочных
произведений, где сказывается медленное одряхление. Конечно, как только
отдохну, я отрекусь от этих фраз и полупокорности, диктующей мне их сегодня.
Есть, однако, еще причина моего молчания: слишком живой интерес к
подготовляющимся событиям, особенно к положению России, отвлекает меня от
литературных занятий. С несказанным восхищением перечел я "Андромаху, но
мысль моя находится сейчас в новом состоянии, где подобная изысканность не
имеет больше права на существование. Я без конца повторяю себе: прошел тот
век, когда могли цвести литература и искусство... Или, по крайней мере, я
предвижу совсем особую литературу, особую поэзию, с иными возможностями, с
иными поводами для рвения и для энтузиазма, вижу новые пути. Я сомневаюсь
лишь, достаточно ли молодо мое сердце, чтобы биться с ними в унисон.
Больше всего, как мне кажется, устарели любовные терзания...
11 января.
Чаще всего случается, что другому приписывают как раз те чувства, к
которым способны сами. И так именно попадают впросак. Почти все беженцы,
которым мы помогали во Франко-бельгийском убежище, приписывали нашей
благотворительности самые корыстные мотивы: в их глазах мы были наемными
служащими, да еще наживавшимися за их счет на пожертвованиях. К чему было
говорить о бескорыстии, любви, долге, потребности по-своему послужить борьбе
с нищетой! Нам бы расхохотались в глаза...

Уметь поставить себя на место других. Х. так и поступает. Но на чужое
место он всегда ставит себя.
15 января.
Рослая и статная фигура дяди Шарля. Захожу повидаться с ним перед
отъездом из Парижа. Он с некоторых пор страдает сужением пищевода (?) и со
дня на день слабеет.
— Это очень мучительно?
— Нет, совсем не мучительно. Но я начинаю вступать на нисходящую
кривую. (Это в восемьдесят четыре года-то!)
Работает он между прочим не меньше и не хуже, чем прежде. Взгляд его
приобрел какую-то мягкость, приветливость, чего за ним я, помнится, никогда
не знавал. Если бы я мог поговорить с ним, высказать свое преклонение, свою
привязанность!..
Как трудно, однако, добиться, чтобы он тебя услышал. Я говорю не
столько о физической глухоте, сколько о его инстинктивной нелюдимости,
необщительности, на которую натыкаются все обращенные к нему слова и которая
с ранней юности отпугивала всех, самым лучшим образом к нему расположенных.
Вот он решил немного потолковать со мной; я уговариваю его сделать
рентгеновский снимок.
— Ты пишешь насчет своего деда совсем неверные вещи. Неправда, что он
умер, ни разу не посоветовавшись с доктором. Он их, напротив, гибель
перевидал, а под конец жизни, по совету кузена Паскаля, связался с
магнетизером, — тот усыплял его.
Все, что я говорил о моем деде, рассказано мне теткою. Спешу, однако,
исправить неточность, а в портрет его в "Si le grain ne meurt"* постараюсь
внести изменения.
_______________
* "Аще зерно не умрет" — автобиографическая книга А. Жида. (Прим.
перев.) _______________
16 января.
Снова навестил дядю; он очень опустился с тех пор, как мы не видались.
На мой взгляд, он весь как-то съежился от лихорадки. Но дух его попрежнему
неподатлив. Пока он пьет оранжад (твердая пища ему запрещена), я подыскиваю,
чтобы ему сказать поприятней, скорей — прокричать — слышит он все хуже и
хуже.
— Его, бывало, недурно делали в Юзесе.
— Что недурно делали?
— Лимонад.
— Где?
— В Юзесе.
— Кто это тебе сказал?
— Да никто, я сам помню...
— Так почем ты знаешь?
— Да я сам его пивал...
— Ты, что же, выходит, опять ездил в Юзес?
— Нет, я, помню, пил его мальчишкой.
— Тогда не делали лимонада.
— Да нет же, делали: я отлично помню. Лимонад с рисом.
— Почему с рисом?
— Чтобы отбить у лимона горечь. Варили рис и кипятком обливали
нарезанный кусочками лимон.
— Так делали только при расстройстве желудка. Ты не болел в Юзесе.
Зачем бы его стали для тебя делать?
— Как бы то ни было, я его пил, и с большим удовольствием...
... В конце концов дядя Шарль соглашается, что, точно, лимонад был
недурен.
Пусть не увидят в подобном упрямстве действия возраста: таким я его
знал всегда.
Этот обрывок разговора не больше, как пример, каковы почти все мои
беседы с дядей, и как до крайности трудно заставить его тебя выслушать. Он
ни разу в жизни не болел, и это обстоятельство, думается мне, усиливает его
непроницаемость. Всегда ровный, последовательный, верный себе, он не мог
понять человека постороннего иначе, как мыслью, и в нем понимал только
мысли. Способный к эмоциям, самым высоким и живым, но общего порядка, он
уделял как нельзя меньше забот частному, тому, что обособляет людей. Он этим
не только не интересовался, но, думается мне, считал его лишенным всякой
значимости и существующим лишь в тщетном воображении литераторов. Он жил
среди сущностей. Любовь и дружба, и те должны были обезличиваться, прежде
чем найти доступ в его сердце: всего сильней оно билось для коллективного.
29 января.
Ненависть к мистицизму... Да, бесспорно. И все же смятение мое —
мистического порядка. Я не уживаясь с идеей, что столько страдания — и все
вотще. Я не могу, я не хочу этого допустить.
Кювервиль, 30 января.
Прочел антисоветский номер "Je suis partout". прочел целиком: разве
перескочил от силы строчек двадцать. Положим, что данные всех статей верны.

Они, как дважды два — четыре, доказывают банкротство нового режима в СССР.
Тогда, если пятилетка обречена на неизбежное фиаско, к чему все их страхи?
Вы утверждаете, что две трети сельскохозяйственных машин, изготовленных
на "Красном путиловце" или на Сталинградском заводе, почти сейчас же
выбывают из строя, что уголь Донецкого бассейна лежит невывезенным, что
плохая работа транспорта создает неимоверные "пробки". Тогда чего же вы так
перепугались? Вы не можете меня заставить трястись перед чудовищем и
доказывать мне в то же время, что этого чудовища не существует.
Что же прикажете думать об известных неудачах, которые вы возвещаете с
радостью? Возьмем, к примеру, неудачи в борьбе с религией. Вы цитируете с
победным видом "признание" советской газеты ("Безбожник"): "У крестьянина
зачастую нет денег на самое необходимое, а для попа он их всегда найдет... В
деревне Валевке крестьяне истратили по десяти рублей со двора на церковный
праздник. В деревне Колесовке они собрали пятьдесят рублей на церковные
нужды и ни копейки не дали на починку моста..." Вы и вправду думаете, что
есть мне с чего кричать: "Да здравствует религия!.." Это лишь доказывает мне
трудность и в то же время уместность начатой работы: переделки не только
системы производства, — переделки сознания всего народа.
Вы обвиняете переводчиков и гидов Интуриста, что они показывают лишь
удачные итоги плана, но находите совершенно естественным, что на нашей
Колониальной выставке представлено лишь то, чем, по вашему мнению, может
гордиться Франция. Здесь, обходя неудачи и злоупотребления властей, которые
прикрывали и допускали показное благополучие, предпочитая закрыть на это
глаза, вы оправдывали достигнутую цель, а теперь объятые великим страхом,
как бы СССР не достиг своей цели, и надеясь криком помешать ему достигнуть
этой цели, вы во весь голос вопите, что он ее не достигнет.
Я не хочу, однако, притворяться не понимающим вас. Возвещая о
предполагаемой нереальности этого "миража", вы стремитесь сокрушить надежды,
вызванные и узаконенные им. Мираж, — говорите вы... Мне достаточно увидеть
его, чтобы со всем пылом, на который я способен, пожелать ему стать
действительностью.
Немало критиков обрушилось на мои слова из предисловия к "Ночному
полету": "Я ему (Сент-Экзюпери*) особенно благодарен за то, что он пролил
свет на имеющую для меня крупное психологическое значение парадоксальную
норму: "счастье человека не в свободе, а в приятии долга". И ну кричать, что
ничего парадоксального в такой истине нет, а напротив, она издавна признана
и допущена (ими по крайней мере), и парадоксально лишь то, сколько времени я
потратил, чтобы ее себе уяснить. Парадоксально находить эту истину на краю
индивидуализма, чего они как раз себе не уяснили. Добавлю даже: коли эта
истина не кажется им парадоксальной, значит, они ее плохо поняли: она совсем
по-разному выглядит, смотря по тому, считают ли ее предвзятой, или доходят
до нее. То, что открываешь или вновь открываешь, — это истины живые, а то,
чему учит нас традиция, — это трупы истин. И если уж они допускают, что
счастье человека в подчинении, не возьму в толк, чем из возмущает этика
пятилетнего плана?
_______________
* Молодой французский беллетрист, летчик, обративший на себя внимание
энергией своего стиля. (Прим. перев.) _______________
В январском номере "Эмансипасьон" — фраза дяди Шарля, не знаю откуда
выхваченная и приведенная отдельно: "Заставлять кооперацию служить
индивидуальным целям значит снижать ее роль. Ее подлинная роль — в служении
целям коллективным".
Очевидно. Но, как мне кажется, надлежащим образом понятый индивидуализм
тоже должен служить обществу, весьма важно оградить его права, и я считаю
заблуждением противопоставлять его коммунизму. Такое противопоставление
совсем не кажется мне неизбежным, и я не согласен его допустить. Я сказал
"надлежащим образом понятый индивидуализм". Правильно его понять — вот на
что я делаю упор.
14 февраля.
Вопросы стиля. Грешат по неведению, по небрежности и по безрассудству.
Некоторые писатели никогда не услышат упрека, но от этого они отнюдь не
лучше прочих. Мало таких, чей синтаксис, будучи правильным, умеет быть
особенным. Досаден всякий изыск, если его не требует движение чувства и
мысли. Немногие читатели постигнут законность подобного требования;
большинство увидит в нем простую придирку. Чья мысль плоска, тому нет нужды
выражать ее не плоско. Но досаднее всего писатель, у которого смело одно
лишь перо.
Не так уж давно вопросы стиля потеряли для меня первостепенную
важность. Потеряли они ее совсем не потому, что кажутся мне менее важными;
другие вопросы, нараставшие во мне и достигшие ныне зрелости, вышли на
дорогу, увлекая за собой остальное. Да будет так!

Выражать мысль всего сжатей, а не всего красноречивей. Когда мысль
совсем живая, особенно приятно охватить ее фразой, чтобы она выбивалась и ты
чувствовал, как она трепещет под тяжестью слов. Многословие, смешиваемое
зачастую с хорошим стилем, я терплю все меньше и меньше. Что нужды написать
статью, книгу? Где хватит трех строчек, я не пишу ни одной строчкой больше.
16 февраля.
Документальный фильм доктора Мюра "Болезни Конго и Камеруна" — его
демонстрировали тесному кружку в Пастеровском институте. Ужасающий образ
человеческой нищеты. Ушел, объятый моральной тревогой: ее усугубила мысль,
что мало есть зол, которых нельзя избегнуть, если только человек приложит к
ним свой разум и старанье. Несчастный скелетоподобный ребенок, такой легкий,
что мать наверное носит его без натуги; пальцев на руках и ногах нет: они
съедены клещами. Сколько глупости, сколько нерадивости! Несчастные существа,
созданные для одних лишь мук, не имеют представления о лучшей участи и
покоряются неминуемой жизни, как покоряются смерти.
Есть мучительные необходимости, и протестовать против них я считаю
нечестивым. Их в конечном счете куда меньше, чем это кажется невежеству:
человеческая сообразительность сократила многие из них и сократит еще немало
"фатальностей", представляющихся с первого взгляда непреоборимыми. Я,
напротив, считаю нечестием покоряться злу, если человеческая
сообразительность может его предотвратить.
В общем, фильм не научил меня ничему новому. Я признал племена,
населяющие берега реки (Конго); их деревушками мы проезжали в первые недели
нашего путешествия, встречая лишь ублюдочные, измаранные, искалеченные,
исковерканные существа; ни одного человека с чистой кожей; каждый из
несчастных мог бы думать (если эти не эволюционирующие творения способны к
мысли), что все их недостатки присущи человеческой природе, и если им
никогда не попадался здоровый человек, значит, таких и быть не может (так же
как, отягощенная грехами отцов, всякая душа, скажете вы, не может быть
вообразима неоскверненной). Тот среди них, кто заговорил бы о возможности
излечения, сошел бы за утописта, и против него восстали бы, как один,
туземные колдуны и жрецы.
17 февраля
На 147-й странице "Клио" Пеги, переизданной NRF в ходовом формате,
читаю: "C'est comme une gageure d'embrocation l'une dans l'autre". Это слово
embrocation* хорошо помню, я заметил еще в большом издании. Оно здесь вне
всякого сомнения, — вместо imbrication". Самого ли Пеги это ошибка? Она
единственная, что я обнаружил, перечитав несколько больших отрывков в книге,
являющейся головоломным испытанием для корректора, равно как и для простого
читателя. Разум, точно на карусели, двадцать раз проносясь мимо одного и
того же места, временами ухитряется сорвать кольцо (не знаю, подвешивают ли
до сих пор над деревянными конями металлические колечки, которые детской
ловкости предлагается поддеть на деревянную палочку).
_______________
* Embrocation — припарка; imbrication — черепичная кладка. Речь здесь
идет о запутанном и вычурном языке Пеги. (Прим. перев.) _______________
21 февраля.
Нет ничего несносней людей, требующих от вас услуги, не облегчая вам ее
выполнения: призыв на помощь, написанный неразборчивым почерком, или,
скажем, немец-переводчик, спешно запрашивающий свою рукопись и не
указывающий в письме никакого адреса, кроме "Шарлотенбург". Никаких указаний
и на рукописи: послал на удачу письмо по такому скудному адресу — письмо
вернулось обратно. Сколько времени загублено за последние месяцы на розыски
точных сведений о моих корреспондентах!
Приглашенный по телефону, отправился к четырем часам к Р. V.* и провел
больше двух часов в беседе с ним. Те, кто с ним незнакомы, не могут
представить себе необыкновенной приветливости его взгляда, улыбки и голоса,
его привлекательности , многосторонности его ума, забавности острот,
четкости воззрений, — и все это при такой быстрой, путаной и неразборчивой
манере говорить, что мне приходится по нескольку раз переспрашивать его.
Сильная простуда заставляет его сидеть дома; он жалуется на усталость, и вид
у него, действительно, изнуренный. Он весьма встревожен современным
положением и убежден в том, что жалкие усилия политических деятелей увлекают
нас в бездну, а с ним и всю Европу.
_______________
* Поль Валери. (Прим. перев.) _______________
Он читает мне явно индивидуалистическую декларацию Эйнштейна; к ней он
присоединяется куда охотней, чем к Советам.
Невозможно сколотить единый фронт, чтобы противостоять губительным
требованиям националистов. В этом убеждает меня P. V.; беседа с ним очень
меня расстроила, я уверен в его правоте.
Катастрофа представляется мне почти неизбежной. Отныне я всем сердцем
желаю гибели капитализма и всего, что укрылось под его сенью:
злоупотреблений, несправедливости, лжи, всей его чудовищности. И не могу
заставить себя поверить, что Советы фатально и неизбежно должны нести гибель
всему, для чего мы живем. Правильно понятому коммунистическому обществу
необходимо поощрять полноценную личность и извлекать все ценное из личности.

Тогда и личности не к чему противопоставлять себя тому, кто всех ставит на
свое место сообразно их ценности: ведь только так, не правда ли, государство
может добиться от каждого наилучшей производительности?
Кювервиль 25 февраля.
Пока я находил лишь жалкие паллиативы, которые помогали нам справляться
с катастрофическим положением вещей, лживыми верованиями, трусливыми
компромиссами мысли, я мог пребывать в нерешительности. Все это казалось мне
все омерзительней, все яснее и яснее вырисовывалось передо мной то, против
чего дух мой и сердце восставали и рвались в бой. Но я не мог
удовлетвориться одним протестом. Теперь я знаю не только — против чего, но
и за что: я решился.
Я восхищаюсь тем, что все, кто недавно упрекал меня в
"нерешительности", оказались в другой партии. Они бросали мне в лицо
заключительную фразу из письма Шарля-Луи Филиппа, что я сам цитировал
когда-то: "Не будь бабой — выбирай". Словно они не допускали иного выбора,
чем тот, который сделали сами!.. Я знаю в их стане людей большого сердца и
добрых намерений, и хоть я убежден, что они ошибаются, мне крайне тяжело
высказываться против них. Но как не высказаться, если в молчании сейчас же
увидят знак согласия?
Не место безразличию и терпимости, когда они идут на ползу врагу и
когда процветает то, что заведомо считаешь дурным.
26 февраля.
Что идеи Ленина торжествуют над препятствиями, которые стараются
поставить перед ними государства Европы, это становится им ясным и наполняет
их ужасом. Но то, что торжество этих идей следует приветствовать, — вот в
чем они отказываются разобраться. Сколько глупости, сколько невежества,
сколько узколобого упрямства в их отказе! Какой-то дефект воображения мешает
им осознать, что человечество может перемениться, что общество может быть
построено на иных основах, чем те, что были им испокон веку известны (хотя
бы они и находили их дурными), что будущее может быть не продолжением и не
повторением прошлого. "Если коммунизму обеспечен успех, — говорил мне V.,
— это отобьет у меня всякий вкус к жизни", а у меня — наоборот, если он
погибнет.
В чудовищном факте, что капиталистическое общество ищет опоры в
христианстве, повинен не Христос, а духовенство. Оно так уцепилось за
Христа, что кажется, будто нельзя отделаться от духовенства, не отвергнув
вместе с ним и Христа. Некоторые обладают такой живой верой, что явственно
видят, как плачет преданный забвению Христос. Как же такое забвение не
покажется им отвратительным?
Тертр, 5 марта.
Мы, Q и я, спрашиваем себя, кого предпочесть: тех, кто ненавидит нас,
потому что знает нас, или тех, кто ненавидит нас, потому что нас не знает?
Старайся сам любить и ненавидеть только то, что хорошо знаешь.
Всего больше страдаешь от ненависти тех, кого любишь, кто должен был бы
тебя любить и любил бы, если бы только согласился тебя узнать.
Кое-кто из молодых объявляет нас врагами, нимало не побеспокоившись
справиться, не любим ли мы того, что они любят, не ищем ли его вместе с
ними. Почему они не допускают, что мы можем иметь одинаковые с ними взгляды
на наши былые писания, что, не отрекаясь от своего вчерашнего творчества, мы
можем относиться к нему без всякого снисхождения? Чтобы устремиться к
будущему, надо отвергнуть прошлое, — думают они. Они, кажется, и не
подозревают, что мы, стремясь приблизиться к ним, согласны перенести все
обиды и поношения от нашего поколения. Отталкивая нас, они самих себя
ослабляют и самих себя предают.
Какое подкрепление они, напротив, получили бы, признав своими тех, кто,
целиком принадлежа прошлому, осуждает его. Ибо абсурдно осуждать все прошлое
во имя будущего, не признавать здесь, как и повсюду, преемственности,
последовательности, не признавать, что дух, воодушевляющий их ныне, был
более или менее придавлен, но никогда не переставал существовать. Кроме
сытых людей, уютно устроившихся в настоящем, процветая там и жирея, всегда
были беспокойные умы, обуреваемые тайными запросами, не удовлетворенные
себялюбивым благополучием, предпочитавшие итти вперед, а не отдыхать.
Взгляды сегодняшних молодых "ненавистников" представляются мне
ограниченными. Ничто так быстро не устареет, как их модернизм; чтобы
разбежаться в будущее, настоящему приходится опереться о прошлое и затем
лишь оттолкнуться от него.
Я все больше и больше ощущаю, как я несведущ. Политика, экономика,
финансы — в эту область я суюсь наугад и не без опаски, движимый растущей
потребностью знать. И все больше и больше я ощущаю, как непроходимо
перепутаны все проблемы. Эти вопросы так сложны, что, чем больше ими
занимаешься (я, по крайней мере), тем хуже их понимаешь. Тот или иной
специалист военного времени устанавливал, сообразно своим выкладкам, те или
иные предвидения, ту или иную схему будущего, казавшиеся ему непреложными, а
события почти всегда опровергали их*. В таких случаях принято говорить (ибо
выкладки, как-никак, были точными) о "психологическом элементе", о
"невесомом", чего не сумел, не смог или не почел своим долгом учесть ни один
техник, но что является как раз моим делом, моей областью. За пределы мне не
следует выходить.

_______________
* Я исключаю из числа дядю, Шарля Жида, предсказания которого,
напротив, всегда или почти всегда сбывались. (Прим. автора.) _______________
Что за поразительные аргументы находят или придумывают, чтобы доказать
другим или самому себе, сообразно потребности момента, что это законно,
мудро и морально: ограничивать рождаемость или плодить возможно больше
детей, вооружаться до зубов и под предлогом самозащиты нападать, при случае
одобрить действия Японии, и завтра, конечно, притти ей на помощь!
7 апреля.
Докончил без особого интереса и удовольствия "Цемент" Гладкова. В этой
молодой и новой литературе шокируют малейшие ухищрения; их здесь в изобилии,
но качество их чрезвычайно низко... Условная психология кажется новой и
смелой, поскольку Гладков наделяет героиню чувствами (половыми реакциями)
скорей мужскими.
Все же вещь значительная. Человеческое существо до такой степени
податливо, что оно быстро становится тем, во что его убедят превратиться. Я
слышал, что на германскую молодежь "Цемент" оказывает сильное влияние. Ряд
девушек подражает героине романа, думая, что в ней они узнают себя.
С истинным наслаждением прочел томик Чехова (в весьма посредственном
переводе де Рош) "Палата N 6". Рассказ "В овраге" превосходен даже в
мельчайших деталях.
"Рвач" Эренбурга — книга замечательная, подлинной новизны,
исключительного ума и уверенного рисунка.
"Все мы хорошо знаем девиз романтиков: я делаю лишь то, чего не могут
сделать другие*. Культ оригинальности... Артем делал лишь то, что делали
другие. Личная идея, которая отличала бы его от других, казалась ему
бесполезной и недостойной выражения..."
_______________
* Стр. 193. Портрет Артема Лыкова. (Прим. автора.) _______________
Выскажусь яснее: бесконечная радость — чувствовать себя в тесном
общении с другими, в обмене мыслями, чувствами, ощущениями, в единстве
действий; но при условии, чтобы эти "другие" не были плутами. А пока они
лгут и мошенничают перед самими собой, — я смогу быть честным с собой, лишь
отмежевавшись от них, лишь восстав на них. В этом нет никакого романтизма,
по крайней мере — с моей стороны, но простая потребность в правде. Так как
же почувствовать себя индивидуалистом в условиях буржуазного общества? Здесь
Utinam ex vobis unus* становится позорным.
_______________
* Латинская пословица; смысл ее: "О, если бы слиться с вами!" (Прим.
перев.) _______________
9 апреля.
Партия обещала быть интересной; но с каким чувством садишься играть,
если видишь, что противники — все до одного шулера? В их рядах находишь
восхитительные лица, и все-таки не можешь ими любоваться. И если бы еще
можно было всегда любоваться партнерами! Но здесь убеждения должны опережать
симпатии. Что стоит прибавить: "увы"! Вот в чем причина промедления, обычно
принимаемого за нерешительность ума, в то время как оно есть лишь
незавершенная борьба с порывами моего сердца.
Париж, 18 апреля.
Листья каштанов пользуются моментом, чтобы распуститься, когда ничей
взгляд не может их потревожить. Каждый год все тот же сюрприз, та же досада,
что попался врасплох. Весна крадется на цыпочках, как святочный дед. Вновь я
стараюсь подстеречь ее, уловить момент ее прихода. Но она всегда немножко
таинственна и приближается украдкой. На мгновение перестанешь о ней думать:
закрываешь глаза или отводишь взгляд на книгу... Подымаешь голову: она —
здесь. (Так растения ночью достигают предела в быстроте роста. См.
наблюдения и мысли Константэна о "Тропической природа".)
"Нет, — говорит E. G., — это не удастся (речь идет о пятилетке), а
если удастся — мы пропали". ("Мы" — это не Франция: просто-напросто —
крупный банк.) Он произносит эти слова с очаровательной улыбкой, прекрасно
сознавая всю слабость этого довода. Для меня — истинное удовольствие его
повидать. С каждым разом яснее выступают качества его ума и сердца. Они
растут в моих глазах благодаря тому, что он не выставляет их на показ, то ли
не умея, то ли стесняясь. Истинная добродетель не выносит хвастовства; в
этом я все сильнее убеждаюсь.
Я постоянно думаю и твержу себе о том, что многое, чем мы интересуемся,
как дети игрушкой, не будет иметь никакой ценности, никакого значения для
тех, чей проход я предчувствую, и к кому взывает мое сердце, — это-то и
удерживает с набольшей силой мое перо. С ними я хотел бы говорить, для них
хотел бы писать, но они уже не будут меня слушать. Впрочем, — тем лучше для
них, если у них не будет никакого желания прослушать то, что желал бы
высказать я. Они не знали бы, куда им девать мою симпатию, им от нее ни
тепло, ни холодно. Огорчаться этим было бы величайшим безумием.
Апрель.
Неужели вы думаете, что Христос мог бы узнать себя в христианской
церкви? Во имя его вы и должны бороться с церковью. Я ненавижу не Христа, а
церковь, созданную по его завету. Не он вступил в сделку с владыками мира
сего, а духовенство, совершавшее ее, правда, во имя Христа, но в то же время
предавая его; и нельзя считать Христа ответственным за эту сделку. Христос
"воздает кесарево кесарю", — это верно, но тем самым он как бы противостоит
ему и отдает ему лишь оболочку. Во времена Христа социальный вопрос не стоял
и не мог стоять, а если бы и был поставлен, то на чью же сторону перешел бы
тот, кто всегда жил среди трудящихся и обремененных.

Но христова проповедь непротивления восстанавливает СССР против него.
Те, кто следует этой доктрине покорности, становятся жертвами
отвратительного обмана. Церковь скверна тем, что, разоружая угнетенного,
выдает его головой угнетателю. Но угнетатель, допуская это, предает Христа и
околпачивает его. Подогревая надежды на будущую жизнь, религия усыпляет и
обессиливает сопротивление. Кто это понимает, тот может возмущаться
религией, не отходя от Христа. Даже Иуда был менее коварным предателем, чем
те, чьи речи позволяют обществу одурачивать людей, разоруженных их речами.
23 апреля
Я знаю, что натуралисты отвергают обычно наблюдения над домашними
животными. Тем не менее мне кажется, что часто мы могли бы получить от этих
наблюдений весьма полезный урок. Прирученные нами домашние животные ближе
нам, чем дикие. А ведь нас тоже сформировало приручение. Небезынтересно даже
изучить эту формацию и все отклонения от инстинкта, обусловленные
невозможностью теперь самим добывать себе все необходимое. Но было бы крайне
ошибочно заключать, что животные от этого становятся счастливее. Ведь
природа без вмешательства человека устраняет всякое существо, которое не
может само удовлетворять свои потребности и наименее способно к
сопротивлению. Человек покровительствует хилым и больным, искусственно
удлинняет их жизнь; отсюда — следствие: человек не только не уменьшил
страдания на земле, а наоборот, всюду распространил его и усилил, часто даже
из чувства жалости.
Я вновь узнаю это состояние благоговения, когда чувства, мысли и все
существо твое проясняются и устанавливаются в порядке субординации*, совсем
как во времена моей юности. Впрочем, едва ли можно сравнивать теперь мои
убеждения с верой. Я добровольно разубедил себя на очень долгое время во
всяком credo, которое рушится при первом же независимом анализе. Но мое
нынешнее credo родилось как раз из этого анализа. Оно не включает в себя
ничего "мистического" (в обыкновенном смысле этого слова), так как это
состояние не может искать помощи и столь желанного выхода в молитве. Просто,
мое существо направлено к определенной мечте, к определенной цели. Все мои
мысли невольно сходятся на ней. Если понадобится моя жизнь, чтобы обеспечить
успех СССР, я немедленно отдам ее, слившись с множеством тех, кто жертвовал
и пожертвует своей жизнью ради той же цели.
_______________
* Такова уж природа гипотезы, что стоит лишь человеку ее возыметь, как
для нее все оказывается подходящей пищей, и с момента ее зарождения в вашей
голове она находит себе подкрепление во всем, что вы видите, слышите,
читаете или узнаете. Так всегда и "случается". (Стерн — "Тристрам Шенди",
гл. 44). _______________
Я пишу эти строки совершенно хладнокровно и с полной искренностью — из
настоятельной потребности оставить после себя хоть это свидетельство, если
смерть застигнет меня раньше, чем я успею высказаться до конца.
Они слишком твердо верят в то, что нас ничего не стоит одурачить. Я уже
наблюдал это в эпоху Дрейфуса... По их мнению, дрейфусары сплошь состояли
либо из отъявленных негодяев, либо из простофиль. Прекрасно сознавая, что
правда не на их стороне, они дошли до того, что заделались апологетами лжи.
"Существуют, — толковали они, — опасная правда и полезная ложь. Любовь к
истине приводит подчас к глупости; нужно уметь различать; все относительно;
одна религия может стремиться к абсолютному. Но коль скоро спустишься в
определенную эпоху, в историю, тогда событие, лишенное собственного цвета,
принимает окраску падающего на него освещения. Приходится считать за истину
то, что кажется наиболее походящим".
О, с каким презрением отношусь я теперь к столь услужливо преподносимым
нам сведениям, благодаря той поспешности, с какой их принимают на веру! Что
за отказ от критики! Что за отсутствие контроля! Что за внезапное доверие к
показаниям, самым спорным, самым заинтересованным! Я не вижу никакого
истинно критического духа в скептицизме, развивающемся лишь в одну сторону.
Какая другая причина, кроме собственных интересов, заставляет их поверить
этим свидетельствам, а не иным? Как можно составить себе мнение на основании
столь сомнительных данных? Раз вопрос освещается однобоко, то как не
заподозрить плутовства за этими свежеиспеченными мнениями?
Иногда бывает, и, думается мне, довольно часто, что тайная причина
непонятного с виду явления, причина, которую сплетники рады обозвать
постыдной, такова, что ее раскрытие и т. д.... (дополнить) запрещается
целомудрием; это сочли бы хвастовством. Прелестная страница из "Tristram
Shandy" Стерна в главе о пасторе Иорике (стр. 20 издания Таухница).
_______________
* Он предпочитал презрение врагов и насмешку ближних той неловкости,
что ощущаешь, слушая рассказ, в котором тебе отводится такая почетная роль".

(Прим. автора.) _______________
Близ Феца.
Sala de espera (зал ожидания)*. Прекрасен тот язык, что смешивает
ожидание и надежду! Так было, — так будет... Они вещают, что без божьей
помощи человечеству не выйти из своего жалкого состояния. Это утверждение
частично выражает их упование на бога. "Все храмы, кроме храмов божьих,
неминуемо превратятся в вавилонские башни", — заявляют они. Их надежды
бегут прочь от этой жизни и устремляются к жизни будущей. Царство Веры.
Недостоверные утверждения. Неистинная Истина.
_______________
* По-испански esperar. значит и надеяться и ждать. (Прим. перев.)
_______________
8 июня.
Я не обольщаю себя. Ведь я знаю и всегда представляю себе всю массу
новых ошибок, недостатков, самых существенных, заключающихся в новых
теориях, и каждый раз говорю себе, что применение этих теорий не может быть
одинаковым в разных странах и у разных народов... Но это не важно. И
вероятно, я услышу: "Каким прекрасным кажется из Франции советское
государство!", подобно тому, как говаривали прежде: "Какой прекрасной
кажется республика во времена Империи!" Но это государство, о котором и
мечтать нам запрещают, — какой только клеветой не гнушаются, чтобы очернить
его? Неужели вы думаете, что то этого мне покажется менее плачевным то
государство, в котором мы живем? Пусть положение вещей в СССР еще не так
хорошо, как некоторые утверждают, — это вполне возможно, пусть еще очень
многого ему недостает: но на что бы вы ни пускались, вам не удастся
уменьшить мой восторг перед его стремлениями и чаяниями и мое желание ему
помочь.
6 июня.
"Чтобы понять экономические явления современности, нужно прежде всего с
придирчивостью историка и с той ясностью, с какой все видно на расстоянии,
заглянуть в аналогичные явления прошлого", — пишет N. n. в предисловии к
книге Бона "Prosperity" (глава 9-я). А в статье Сент-Бева, кстати довольно
посредственной, я прочел следующие строки о Сийесе: "...в массе работ о
Сийесе говориться обо всем... да, обо всем, кроме истории. Она всегда
попадает в немилость у абсолютного духа..." И Сент-Бев цитирует длинный
отрывок из Сийеса; в нем есть фраза: "...здравая политика заключается не в
знании того, что есть, а того, что должно быть". Сийес подразумевает здесь:
того, что должно было бы быть. Мне думается, что часто историк или просто
ум, настроенный лишь на созерцание прошлого, с вечной заботой отыскать в
минувшем некую аналогию с современностью, отказываются понять, что же в ней
есть неповторимого, доселе еще не испытанного. Вечно-юная Клио улыбается,
когда слышит, что история есть "непрерывное возобновление" и что "нет ничего
нового под солнцем"; она держит для этих мыслителей не один камень за
пазухой; но они не любят неожиданностей. Они слишком охотно верят, что не
может существовать то, чего до них не было.
"Непредусмотрительный, — говорит Валери, — меньше бывает подавлен и
разбит катастрофой, чем тот, кто ее предвидел".
Кювервиль, 11 июня.
Не знаю, какое впечатление я произвожу на других; но на себя —
довольно глупое. Когда я говорю с Х. или Y., единственная моя забота —
делать вид, что я слежу за беседой (имею в виду беседу по-французски). Я
помню разговоры, что еще ребенком тщился понять — разговоры "взрослых".
Ничто не изменилось, но я не могу уже больше оправдываться молодостью. А
если приходится и мне вмешиваться в разговор, я постоянно "пускаю петуха".
"Ну, хоть из жалости не слушайте меня! Мне нечего вам сказать. И не считайте
своим долгом притворяться из вежливости, что для вас так важны мои речи.
Все, что я вам говорю и буду говорить, — чепуха. Так продолжайте беседовать
между собой, как будто меня с вами нет. О, как бы я этого хотел! Для чего вы
меня пригласили?"
13 июня.
Конечно, я не думаю, что башня, где я укрылся, сделана из слоновой
кости. Выйди я из нее — и я ничего не стою. Стеклянная башня, обсерватория,
где я принимаю все лучи, все волны; хрупкая башня, мне худо под ее покровом;
да мне и не от чего укрываться; я уязвим со всех сторон; доверчив несмотря
ни на что; взгляд мой обращен на восток. Мое безнадежное ожидание
окрашивается в цвета надежды.
Крест Христов — одно из их оружий. Оружие нападения или только
обороны?
Это превращение Христа в солдата — самый позорный из всех обманов. "Не
мир, но меч", — говорил сам Христос. Это все, что они оставили от
евангелия. Они так тесно переплели идею религии с идеей отечества, что
вооружение и мобилизация происходят не иначе, как во имя господне. Всякое
укрепление мира возможно осуществить, лишь отбросив сразу и религию и
отечество, как это сделал СССР.
Все же СССР не стремится уничтожить входящие в него различные
государства; наоборот, он их поддерживает, покровительствует им; и поступает
очень мудро; но, с одной стороны, сливая воедино их интересы, переделывая
их, как переделывают церковь под клуб, с другой — он уничтожает то, что
может столкнуть их друг с другом. Только атеизм может водворить теперь мир
на земле.

Но как раз именно это стремление Советов к атеизму и вооружает против
них некоторые истинно верующие умы. Они полагают, что мир без бога неминуемо
разрушится и приведет к гибели человечество без религии, без набожности, без
молитвы... Да поймите же вы, благочестивцы, что смести можно только
лжебогов! Потребность в преклонении живет в сердце человеческом.
Но наша религия, единственная религия, зиждется на откровении, —
говорят они, эти благочестивые умы. Человек может познать истину лишь через
откровение, хранителями которого они считают только себя. Всякое блаженство,
всякая гармония, достигнутые без помощи бога, кажутся им преступными; они не
считают их реальными; они отрицают их, вся их набожность восстает против
них. Они предпочитают видеть человечество несчастным, чем счастливым, но без
бога — без их бога.
"Уж десять лет как в Германии вошло в моду обращение в коммунизм", —
говорит мне С.
У нас — обращение в католицизм. Это называется коротко: "обращение";
как будто существует только одно обращение. Умом и сердцем я всегда был
коммунистом, даже оставаясь христианином; вот почему мне было так трудно
отделить одно от другого, а тем более противопоставить. Один я бы никогда до
этого не дошел. Нужны были люди и события, чтобы научить меня этому. Здесь
дело не в "обращении"; я никогда не изменял направления; я всегда шел
напрямик и продолжаю итти; громадная разница заключается в том, что долгое
время я ничего не видел, и все мои стремления исчезали в пространстве.
Теперь я двигаюсь вперед, ориентируясь на что-то; я знаю, что оформляются
мои смутные желания и сон мой становится действительностью.
Впрочем, я совершенно неспособен к политике. Так не требуйте же от меня
партийности.
14 июня.
Исполнение может быть несовершенным. Меня интересует только пьеса. А
игра?.. О, это дело другое, пусть о ней судят люди более компетентные.
Андре Жид.
Изабель
OCR: anat_cd pisem.net
Посвящается Андре Рюитеру
Isabelle

1912

Перевод А. Рычагова
Жерар Лаказ, у которого мы с Франсисом Жаммом гостили в августе 189...
года, решил показать нам замок в Картфурше (от него вскоре останутся одни
развалины) и заброшенный парк, где вовсю бушевало лето. вход в него к тому
времени уже ничто не преграждало: ров был наполовину засыпан, ограда
обветшала, а полуразвалившаяся решетка поддалась при первом же напоре
плечом. Аллеи как не бывало; на заросших газонах мирно паслись коровы,
поедая обильную, буйно разросшуюся траву или ища прохладу в глубине
поредевшей чащи; в диких зарослях с трудом можно было различить цветок или
необычное растение — многострадальные остатки культурных насаждений, почти
совсем заглушенных сорняками. Мы молча шли за Жераром, потрясенные красотой
представившейся нам в это время года и в этот час дня картины, одновременно
ощущая, сколько запустения и скорби может таить в себе непомерная роскошь.
Мы подошли к замку — нижние ступени крыльца утопали в траве, верхние
потрескались; застекленные двери, ведущие в переднюю, были накрепко
заколочены. Мы проникли в дом через подвальный проем; по лестнице поднялись
в кухню; все двери в доме были открыты... Мы проходили из комнаты в комнату,
осторожно ступая, поскольку пол местами прогибался и, казалось, вот-вот
провалится, приглушая шаги не из боязни, что кто-то услышит, а потому, что в
мертвой тишине пустого дома звуки нашего присутствия раздавались вызывающе,
едва не наводя страх на нас самих. в окнах первого этажа было выбито
несколько стекол; между створками ставен в сумраке столовой пробивались
длинные, бесцветные и немощные ростки бигнонии.
Жерар оставил нас одних, предпочитая, как нам показалось, в одиночестве
вновь увидеть места, с владельцами которых он был некогда знаком, и мы
продолжали осмотр замка без него. Он опередил нас на втором этаже с его
унылыми голыми комнатами: об этом свидетельствовала висящая на стене на
крючке самшитовая ветка, перевязанная выцветшей шелковой ленточкой; мне
показалось, что она еще слабо покачивается, и я вообразил, что Жерар, пройдя
мимо, отломил от нее сучок.
Мы нашли его на третьем этаже, в коридоре около окна с выбитыми
стеклами, через которое снаружи была протянута веревка от колокола; я хотел
потянуть за нее, как вдруг Жерар схватил меня за руку; вместо того чтобы
помешать мне, он только подтолкнул меня — раздался хриплый звон, так близко
и так неожиданно, что мы вздрогнули от испуга; и потом, когда уже, казалось,
вновь воцарилась тишина, прозвучали еще два отчетливых, разделенных
промежутком и уже далеких удара. Я повернулся к Жерару, у него дрожали губы.

— Уйдем отсюда, — сказал он. — Мне нечем дышать.
Как только мы вышли наружу, он извинился, что не может нас
сопровождать, под тем предлогом, что должен повидать одного своего
знакомого, жившего поблизости. По тому, как он говорил, мы поняли, что было
бы бестактно следовать за ним, и вернулись в Р., куда вечером пришел и
Жерар.
— Дорогой друг, — сказал ему некоторое время спустя Жамм, — знайте,
я твердо решил не рассказывать больше ни одной истории, пока вы не выложите
свою, которая не дает вам покоя.
А надо сказать, что рассказы Жамма составляли усладу наших ночных
бдений.
— Я охотно поделился бы с вами тем романом, что имел место в доме,
который вы видели, — начал Жерар, — но из-за того, что сам я смог раскрыть
или восстановить его только частично, боюсь, что внесу в свой рассказ хоть
какой-то порядок лишь ценой той загадочной привлекательности, в которую мое
любопытство некогда облекало каждое событие...
— Вносите в рассказ какой угодно беспорядок, — отвечал Жамм.
— Зачем стараться восстанавливать события в хронологическом порядке?
— сказал я. — Не лучше ли повествовать о них в том порядке, в котором они
происходили?
— Тогда не взыщите, если я буду много говорить о себе, — сказал
Жерар.
— Все мы только этим и заняты! — воскликнул Жамм.
Вот о чем поведал нам Жерар.

I

Сегодня мне трудно понять то нетерпение, с которым я стремился жить. В
двадцать пять лет я мало что знал о жизни, и то из книг, и, конечно, поэтому
считал себя писателем: ведь я и понятия не имел, с какой дьявольской
хитростью события скрывают от нашего взора сторону, заинтересовавшую бы нас
более всего, и как мало они поддаются тем, кто не умеет взять их силой.
Я работал тогда над диссертацией на степень доктора на тему хронологии
проповедей Боссюэ*; не то чтобы меня как-то особенно привлекало церковное
красноречие, я выбрал эту тему из уважения к моему старому учителю Альберу
Десносу, труд которого "Жизнь Боссюэ" как раз выходил в свет. Как только
Деснос узнал о моих намерениях, он предложил мне помочь. один из его старых
друзей, Бенжамен Флош, член-корреспондент Академии надписей и словесности,
обладал источниками, которые, несомненно, могли мне пригодиться, и в
частности Библией с пометками самого Боссюэ. Лет пятнадцать назад г-н Флош
уединился в Картфурше, фамильном владении недалеко от Пон-л'Евека, который
окрестили Перекрестком, где он оставался безвыездно и где был готов принять
меня, предоставив в мое распоряжение рукописи, библиотеку и свою
неисчерпаемую, по словам Десноса, эрудицию.
_______________
* Боссюэ Жак Бенинь (1627 — 1704) — французский писатель, епископ,
отстаивал идею божественного происхождения абсолютной власти монарха.
_______________
Они обменялись письмами. Книг и рукописей оказалось больше, чем
предполагал мой учитель, и речь шла уже не просто о моем визите, а о
длительном пребывании в Картфурше, которое по рекомендации Десноса г-н Флош
мне любезно предложил. Не имея своих детей, г-н и г-жа Флош жили тем не
менее не одни: несколько неосторожных слов Десноса завладели моим
воображением и вселили надежду, что я найду там приятное общество, мыли о
котором тотчас увлекли меня больше, чем пыльные бумаги Великого века*, моя
диссертация была уже не более чем предлог, я мысленно входил во дворец не
как простой школяр, а как Нежданов или Вальмон и предвкушал приключения.
Картфурш! Картфурш! — повторял я это таинственное название; это здесь,
думал я, Геракл оказался на перепутье... Я знаю, конечно, что ждет его на
пути добродетели, но куда ведет другая дорога?.. другая...
_______________
* Век Людовика XIV _______________
К середине сентября, отобрав лучшее из своего скромного гардероба и с
обновленным набором галстуков я отправился в путь.
До станции Брей-Бланжи, расположенной между Пон-л'Евеком и Лизье, я
добрался почти ночью. С поезда сошел я один. Встречал меня человек в ливрее,
крестьянин по виду, он взял мой чемодан и повел меня к коляске, стоявшей по
другую сторону вокзала. При виде лошади и коляски воодушевление мое
поубавилось: более жалкое зрелище трудно было вообразить. Крестьянин (он же
кучер) сходил за моим дорожным сундуком, который я сдал в багаж; под его
тяжестью рессоры повозки осели. Внутри ее стоял удушливый запах курятника...
Я хотел опустить стекло дверцы, но кожаная ручка осталась у меня в руке.
Днем шел дождь, и дорогу развезло, на первом же подъеме что-то случилось со
сбруей. Кучер вытащил из-под сиденья кусок веревки и начал винить постромки.
Я слез с повозки и предложил посветить ему, при свете фонаря я разглядел,
что ливрея бедняги, как и конская сбруя, была штопана-перештопана.

— Кожа несколько поистерлась, — начал было я.
Он взглянул на меня так, будто я его обругал, и произнес чуть ли не
грубо:
— Скажите спасибо, что вас вообще смогли встретить.
— Замок далеко отсюда? — спросил я как можно мягче.
Он ответил уклончиво:
— Ездим сюда не каждый день. — Потом, помолчав, добавил: —
Коляска-то вот уже месяцев шесть как не выезжала...
— А... ваши хозяева часто выезжают на прогулку? — снова начал я,
отчаянно стараясь завязать беседу.
— Вы что ж, думаете, им делать больше нечего!
Неполадки были устранены, он жестом пригласил меня садиться, и мы
тронулись.
Лошадь еле плелась на подъемах, на спусках, спотыкалась, ноги ее
заплетались на ровном месте; иногда совсем неожиданно она останавливалась.
"Так, как мы едем, — подумал я, — мы доберемся до Перекрестка, когда
хозяева уже давным-давно встанут из-за стола, а может быть (опять
остановка), когда уже лягут спать". Я очень проголодался, хорошего моего
настроения как не бывало. Я попытался разглядеть окрестности: оказывается, я
и не заметил, как мы свернули с большой дороги на проселочную, гораздо менее
ухоженную, фонари высвечивали тянувшуюся по обе стороны от нее плотную и
высокую живую изгородь — казалось, она окружает нас, преграждая путь, и
расступается только в тот момент, когда мы ее проезжаем, чтобы затем снова
сомкнуться.
У подножия подъема покруче коляска снова остановилась. Кучер соскочил с
козел, открыл дверцу и бесцеремонно предложил:
— Если бы господин соблаговолил сойти. Подъем трудноват для лошади. —
И, взяв клячу под уздцы, повел ее в гору. На середине склона он обернулся ко
мне:
— Скоро доберемся, — сказал он, смягчившись. — Да вот и парк.
Перед нами выросла темня масса деревьев, заслонявшая небо. Это была
аллея высоких кедров; мы вошли в нее, и она вывела нас к той дороге, с
которой мы съехали. Кучер пригласил меня снова занять место в коляске,
которая вскоре доставила нас к ограде; мы въехали в парк.
Было слишком темно, дом был едва различим; коляска доставила меня к
крыльцу; несколько ослепленный светильником, который держала в руке
малопривлекательная, плотная и плохо одетая женщина неопределенного
возраста, я поднялся по трем ступенькам. Женщина несколько сухо
поприветствовала меня. Я поклонился ей в ответ, сомневаясь, правильно ли
поступаю.
— Вы, видимо... мадам Флош?
— Я просто мадемуазель Вердюр. Господин и госпожа Флош легли спать.
Они просят извинить, что не встречают вас, ведь ужинают и ложатся спать у
нас рано.
— А вам, мадемуазель, пришлось бодрствовать.
— Что ж, я привыкла, — ответила она, и не оборачиваясь, и, проводив
меня в прихожую, предложила: — Вы, должно быть, не прочь перекусить
что-нибудь?
— Пожалуй, должен вам признаться: я сегодня не ужинал.
Она провела меня в просторную столовую, где была приготовлена вполне
приличная ночная трапеза.
— Сейчас печь уже остыла; в деревне приходится довольствоваться тем,
что найдется.
— Но мне это кажется превосходным, — произнес я, усаживаясь перед
блюдом холодного мяса. Она бочком устроилась на стуле возле двери и все
время, пока я ел, сидела опустив глаза и сложив на коленях руки, с
подчеркнутой покорностью. Беседа наша шла на убыль, и я несколько раз
пытался извиниться, что задерживаю ее, но она дала понять, что дождется,
пока я закончу, чтобы убрать со стола:
— А как вы один найдете свою спальню?..
Я заторопился и начал есть быстрее, когда дверь из прихожей отворилась:
вошел седовласый священник с суровым, но приятным лицом.
Он подошел ко мне, протянул для пожатия руку:
— Не хотелось откладывать на завтра удовольствие поприветствовать
нашего гостя. Я не спустился раньше потому, что знал, что вы беседуете с
мадемуазель Олимпией Вердюр, — сказал он, обернувшись к ней с улыбкой,
которая могла означать лукавство, но та, поджав губы, сидела с каменным
лицом.
— Поскольку вы закончили ужинать, продолжал он, пока я поднимался
из-за стола, — мы оставим мадемуазель Олимпию, чтобы она могла навести
здесь порядок; я полагаю, она сочтет более уместным, чтобы мужчина проводил
господина Лаказа в его спальню, и уступит в этом свои обязанности мне.
Он церемонно поклонился мадемуазель Вердюр, которая ответила ему более
коротким, чем следовало, реверансом.
— О! Я уступаю, уступаю... Господин аббат, вам, вы знаете, я всегда
уступаю... Потом вдруг добавила, обернувшись ко мне: — Из-за вас я чуть
было не забыла спросить господина Лаказа, что ему приготовить на завтрак.

— Да что хотите, мадемуазель... А что здесь обычно подают?
— Все. Дамам подают чай, господину Флошу — кофе, господину аббату —
суп-пюре, а господину Казимиру — ракау*.
_______________
* Арабское блюдо из како, муки, крахмала и сахара. _______________
— А вам, мадемуазель, вам ничего?
— Я? Я пью просто кофе с молоком.
— Если позволите, я, как и вы, буду пить кофе с молоком.
— Так-так, мадемуазель Вердюр, — беря меня за руку, сказал священник,
— сдается мне, что господин Лаказ за вами ухаживает!
Она пожала плечами, кивнула мне, и аббат увел меня.
Отведенная мне спальня находилась на втором этаже, почти в конце
коридора.
— Это здесь, — сказал аббат, отворив дверь просторной комнаты,
освещенной пламенем большого очага: — Боже правый! Для вас и огонь
зажгли!.. Вы, может быть, и без него обошлись бы... правда, здешние ночи
очень сырые, а лето в этом году необычайно дождливое...
Он подошел к огню, протянул к нему широкие ладони и откинул голову
назад, как благочестивый от искушения. Казалось, он был расположен скорее
беседовать со мной, чем дать мне поспать.
— Да, — начал он, заметив мой сундук и саквояж, — Грасьен принес ваш
багаж.
— Грасьен — это кучер, который меня привез? — поинтересовался я.
— Он же садовник, ибо обязанности кучера не отнимают у него много
времени.
— И впрямь, он говорил мне, что коляску используют нечасто.
— Всякий раз, когда ею пользуются, — это историческое событие.
Кстати, господин Сент-Ореоль уже давно не содержит конюшни, а в особых
случаях, как сегодня, лошадь берут у фермера.
— Господин Сент-Ореоль? — с удивлением переспросил я.
— Да. Я знаю, что вы приехали к господину Флошу, но Картфурш
принадлежит его шурину. Завтра вы будете иметь честь быть представленным
господину и госпоже Сент-Ореоль.
— А кто такой господин Казимир, о котором я знаю только то, что на
завтрак ему подают шоколадное желе?
— Их внук и мой ученик. Вот уже три года, как я, слава тебе, Господи,
учу его. — Он произнес эти слова, закрыв глаза и с таким смеренным видом,
словно речь шла о принце крови.
— Его родители живут не здесь? — спросил я.
— В отъезде. — Он плотно сжал губы, но тут же заговорил снова: — Я
знаю, господин Лаказ, какие благородные и святые цели привели вас сюда...
— Не преувеличивайте их святость, — смеясь, тотчас прервал я его, —
мои исследования занимают меня только как историка.
— Тем не менее, — произнес он, как бы отстраняя жестом руки
сколько-нибудь неподобающую мысль, — история имеет свои права. Вы найдете в
лице господина Флоша самого любезного и надежного из наставников.
— То же самое утверждал и мой учитель, господин Деснос.
— Как! Вы ученик Альбера Десноса? — Он снова сжал губы.
Я имел неосторожность спросить:
— А что, вы слушали курс его лекций?
— Нет! — жестко ответил он. — То, что я о нем знал, меня от этого
предостерегло... Это — авантюрист мысли. В вашем возрасте легко увлекаются
тем, что выходит за рамки обыденного... — Я ничего не отвечал, и он
продолжал: — Его теории сначала имели некоторое воздействие на молодежь, но
сейчас, как мне говорили, это уже проходит.
Мне гораздо меньше хотелось дискутировать, чем спать.
— Господин Флош будет вам в этом более спокойным собеседником, —
снова начал он, чувствуя, что не получит от меня ответа, и, увидев, как
откровенно я зеваю, добавил:
— Уже поздно; завтра, если позволите, мы сможем продолжить беседу.
После такого путешествия вы, должно быть, устали.
— Признаться, господин аббат, я просто изнемогаю от желания спать.
Как только он вышел, я помешал поленья в камине и настежь распахнул
окно, отворив деревянные ставни. Промозглый потом воздуха поколебал пламя
свечи; я загасил ее, чтобы полюбоваться ночью. Окно моей спальни выходило в
парк, но не со стороны фасада дома, как комнаты длинного коридора, из
которых, очевидно, открывался более обширный вид; мой взгляд сразу
остановился на деревьях; над ними едва оставался кусочек чистого неба, где
появившийся было лунный серп почти тотчас скрылся за облаками. Снова был
дождь, ветви еще слезились его влагой...
"Да, не очень-то праздничный вид", — подумал я, закрывая окно и
ставни. Эта минута созерцания привела в оцепенение мое тело и еще больше
душу; поворошив поленья, я оживил огонь и был рад обнаружить в постели
грелку, положенную туда, конечно же, предупредительной мадемуазель Вердюр.
Тут я вспомнил, что забыл выставить за дверь свои ботинки. Я встал и
вышел на минуту в коридор, в другом его конце я заметил мадемуазель Вердюр.

Ее комната была расположена над моей — я понял это по тяжелым шагам,
которые некоторое время спустя стали сотрясать потолок в моей комнате. Затем
наступила глубокая тишина, и в момент, когда я погружался в сон, весь дом
поднял якоря, чтобы унестись в ночное плавание.

II

Я проснулся довольно рано он шума, доносившегося из кухни, дверь
которой была как раз под моим окном. Отворив ставни, я с радостью увидел
почти безоблачное небо; сад, еще не обсохший от недавнего ливня, сверкал,
воздух светился голубизной. Я намеревался закрыть окно, когда увидел
появившегося со стороны огорода и бегущего в сторону кухни мальчика, трудно
было определить его возраст: взрослое выражение его лица контрастировало с
его маленьким ростом. Совершенно безобразный, он передвигался неуклюже:
кривые ноги делали его поступь невообразимой, он как-то кособоко бежал или
скорее двигался прыжками; казалось, его ноги непременно запутаются, если он
пойдет шагом... Это был ученик аббата, Казимир. Около него резвился и
радостно прыгал с ним заодно огромный ньюфаундленд; мальчик с трудом
справлялся с его буйным натиском, но, когда кухня была совсем рядом, сбитый
собакой с ног, он покатился в грязь. Подоспевшая, чтобы его поднять,
неряшливая толстуха напустилась не него:
— Да, хорош, нечего сказать! Бог знает во что превратились! Сколько
раз вам говорить, чтобы оставляли Терно в сарае!.. Ладно! Идите сюда, я вас
вытру...
Она увела его в кухню. Тут в мою дверь постучали; горничная принесла
горячую воду. Четверть часа спустя позвонили к завтраку.
При моем появлении в столовой аббат сделал несколько шагов мне
навстречу со словами:
— Госпожа Флош, а вот и наш любезный гость.
Г-жа Флош поднялась со стула, но не показалась от этого выше ростом; я
глубоко поклонился; она удостоила меня коротким резким кивком; в свое время
на ее голову, должно быть, упало что-то чудовищное, от чего она так и
осталась непоправимо вдавленной в плечи и сидела там даже несколько криво.
Г-н Флош тоже встал, чтобы пожать мне руку. Старички были одного роста,
одинаково одеты, казались одного возраста, одной плоти... Некоторое время мы
обменивались ничего не значащими любезностями, все трое говоря одновременно.
Затем воцарилось чинное молчание, и тут подоспела м-ль Вердюр с чайником.
— Мадемуазель Олимпия, — произнесла г-жа Флош, не имея возможности
повернуть головы и поэтому поворачиваясь к нам всем телом, — мадемуазель
Олимпия, друг нашей семьи, очень беспокоится, хорошо ли вам спалось и удобна
ли была постель.
Я поторопился заверить, что отдохнул как нельзя лучше и что грелка,
которую я обнаружил, ложась в постель, была очень кстати.
М-ль Вердюр, поприветствовав меня, вышла.
— А шум с кухни утром не очень беспокоил вас?
Я вновь возразил.
— Прошу вас, скажите, сделайте одолжение, нет ничего проще, как
приготовить вам другую комнату...
Г-н Флош не произносил ни слова, лишь покачивал склоненной набок
головой и всей своей улыбкой показывал, что полностью согласен с женой.
— Да, я вижу, дом очень просторный, — отвечал я, — но уверяю вас,
что вряд ли возможно разместиться приятнее.
— Господину и госпоже Флош, — вставил аббат, — нравится баловать
своих гостей.
М-ль Олимпия принесла на блюде кусочки поджаренного хлеба; перед собой
она, подталкивая, вела маленького калеку, которого я только что увидел в
окно. Аббат взял его за руку:
— Ну что же вы, Казимир! Вы же не маленький; подойдите, поздоровайтесь
с господином Лаказом, как подобает мужчине. Подайте руку... Не опускайте
глаза!.. — Затем, повернувшись ко мне и как бы извиняясь за него, пояснил:
— Мы еще не привыкли к светским манерам...
Застенчивость мальчика смущала меня.
— Это ваш внук? — спросил я г-жу Флош, забыв объяснения, полученные
накануне от аббата.
— Наш внучатый племянник, — ответила она, — чуть позже вы
познакомитесь с моей сестрой и шурином — его бабушкой и дедушкой.
— Он не хотел идти домой потому, что заляпал грязью всю одежду, когда
играл с Терно, — объяснила м-ль Вердюр.
— Ничего себе игра, — сказал я, приветливо обернувшись к Казимиру, —
я был у окна, когда он вас сбил с ног... Вам не было больно?
— Надо сказать, господин Лаказ, — пояснил в свою очередь аббат, —
что мы не очень сильны в равновесии...
Чет возьми! Я не хуже его это видел; необходимости подчеркивать это не
было. Этот пышащий здоровьем, с глазами разного цвета аббат стал мне вдруг
неприятен.
Мальчик мне ничего не ответил, но лицо его зарделось. Я сожалел о
произнесенной мной фразе, о том, что он мог почувствовать в ней какой-то
намек на его недуг. Аббат, съев свой суп, поднялся из-за стола и ходил
теперь по комнате; когда он замолкал, он так сжимал губы, что верхняя
превращалась в валик, как у беззубых стариков. Он остановился за спиной
Казимира и, как только тот допил свою чашку, заторопил: — Идемте! Идемте,
молодой человек, Авензоар* ждет нас!

_______________
* Авензоар (Ибн Зохар) — арабский медик из Севильи (XII в.).
_______________
Мальчик встал, они вышли.
После завтрака г-н Флош позвал меня:
— Идемте со мной в сад, мой дорогой гость, и поведайте мне новости
мыслящего Парижа.
Господин Флош витийствовал с утра. Не особенно слушая мои ответы, он
задавал мне вопрос о своем друге Гастоне Буассье и о многих других ученых,
которые вполне могли бы быть моими учителями и с которыми он все еще время
от времени переписывался; он расспрашивал меня о моих вкусах, учебе... Я,
разумеется, ничего не сказал ему о своих писательских намерениях и
представился ему только как исследователь из Сорбонны; затем он заговорил об
истории Картфурша, где он провел почти безвыездно без малого пятнадцать лет,
об истории парка, замка; рассказ об истории семьи, жившей в нем ранее, он
отложил и перешел к тому, как он оказался обладателем рукописей XVII века,
которые могли бы представить интерес для моей диссертации... Он шел мелкими,
частыми шажками, или, точнее, семенил, за мной; как я заметил, брюки он
носил так низко на бедрах, что ширинка доходила ему почти до колен; спереди
ткань ниспадала на ступни множеством складок, а сзади задиралась над
ботинками — непонятно, с помощью какого ухищрения. Некоторое время спустя я
слушал его уже вполуха, так как разомлел от ласкового теплого воздуха и весь
был во власти какой-то безвольной расслабленности.
Идя по аллее очень высоких каштанов, которые образовывали над нами
свод, мы дошли почти до конца парка. Там, скрытая от солнца кустами акации,
стояла скамейка, и г-н Флош предложил мне присесть. А затем задал
неожиданный вопрос:
— Аббат Санталь сказал вам, что мой шурин несколько?.. — он не
договорил, но прислонил ко лбу указательный палец.
Я был слишком удивлен, чтобы сразу ответить, и он продолжал:
— Да, барон де Сент-Ореоль, мой шурин; аббат вам, может быть, не
сказал больше того, что сказал мне... но я тем не менее знаю, что он так
думает; да и я думаю так же... А обо мне аббат не говорил, что я несколько
того?..
— Но, господин Флош, как вы можете думать?..
— Но, мой молодой друг, — по-свойски похлопывая меня по руке, сказал
он, — я бы счел это вполне естественным. Что вы хотите? Здесь мы приобрели
привычку скрываться от мира, несколько... выпадая из общего движения. Ничто
не занимает здесь нашего внимания; как бы это сказать?.. Да, вы оказали нам
большую любезность, приехав к нам, — я попытался что-либо возразить, но он
повторил: — Да-да, вы были очень любезны, и я сегодня же вечером напишу об
этом моему замечательному другу Десносу; но должен вас предупредить; вздумай
вы мне рассказать о том, что близко вашему сердцу, о том, что вас тревожит,
интересует... я уверен, что не пойму вас.
Что я мог сказать на это? Я молча водил кончиком трости по песку.
— Видите ли, — снова начал он, — мы здесь несколько утратили
способность общаться. Да нет, нет! Не возражайте же — это бесполезно! Барон
глух как тыква, но настолько кокетлив, что никак не хочет показать и
предпочитает притворяться, что слышит, а не просит говорить громче. Что
касается меня, то к идеям сегодняшнего дня я так же глух, как и он, и от
этого, кстати, не страдаю. Я даже не очень стараюсь их услышать. Общение с
Массийоном* и Боссюэ заставило меня поверить в то, что идеи, волновавшие эти
великие умы, так же прекрасны и значительны, как те, которые захватывали
меня в молодости, которые этим великим умам, конечно же, было не понять...
так же как я не могу понять проблем, увлекающих сегодня вас... Поэтому я
просил бы вас, мой юный коллега, чтобы вы скорее заговорили о ваших
исследованиях, поскольку они в то же время и мои, и извините меня, если я не
стану расспрашивать вас о ваших любимых музыкантах, поэтах, ораторах или о
форме государственной власти, которую вы считаете наиболее приемлемой.
_______________
* Массийон Жан Батист (1663 — 1742) — французский проповедник,
оратор-моралист, член Французской академии. _______________
Он взглянул на свои карманные часы на черном шнурке и, вставая, сказал:
— Пора возвращаться. День кажется мне потерянным, если я в десять утра
не сяду за работу.
Я предложил ему локоть, он не возражал; время от времени, когда я из-за
него замедлял шаг, он повторял:
— Скорее! Скорее! Мысли как цветы: сорванные утром, они дольше
остаются свежими.
Библиотека Картфурша размещалась в двух комнатах, разделенных простой
занавеской: в одной из них, очень тесной, расположенной на три ступеньки
выше, за столом около окна работал г-н Флош. Вид из окна закрывали бившие в
стекла ветви вяза и ольхи, на столе стояла старинная керосиновая лампа с
зеленым фарфоровым абажуром, под столом виднелась огромная меховая грелка
для ног; в одном углу — небольшая печка, в другом — еще один стол,
заваленный словарями, между ними — шкаф для бумаг. Вторая комната
просторнее; стены до потолка уставлены полками с книгами, два окна,
посредине комнаты — большой стол.

— Вот ваше место, — сказал господин Флош, и, поскольку я снова
попытался возразить, добавил:
— Нет, нет, я привык работать в тесноте, сказать по правде, мне там
лучше: словно бы мысли лучше сосредоточиваются. Занимайте без всяких
стеснений большой стол, и, если хотите, чтобы мы не беспокоили друг друга,
можно опустить занавес.
— Для меня в этом нет никакой необходимости, если бы для работы мне
требовалось одиночество, то я бы до сих пор не...
— Вот и хорошо! — прервал он меня. — Значит, занавешивать не будем.
По правде сказать, мне доставит большое удовольствие подглядывать за вами.
(И впрямь все последующие дни, всякий раз, когда я отрывал глаза от работы,
я встречал взгляд этого добродушного старика, который, улыбаясь, кивал мне
головой или из опасения показаться назойливым быстро отводил глаза, делая
вид, что погружен в чтение.)
Он тут же подготовил все необходимое, чтобы я легко мог располагать
интересующими меня книгами и рукописями, большинство из которых теснились в
книжном шкафу меньшей комнаты; их количество и важность значительно
превосходили предположения г-на Десноса, и, как выяснилось, мне понадобится
минимум неделя для того, чтобы извлечь из них те ценные данные, которые я
искал. Последним г-н Флош открыл стоявший рядом с книжным шкафом маленький
шкафчик и достал из него знаменую Библию Боссюэ, на которой рукой Орла из
Мо* против строф, взятых им за основу и послуживших источником вдохновения,
были начертаны даты проповедей, прочитанных под их воздействием. Я удивился
тому, что Альбер Деснос не воспользовался этими данными в своих работах, но
оказалось, что эта книга появилась у г-на Флоша недавно.
_______________
* Так прозвали Боссюэ. Мо — город, в котором Боссюэ был епископом с
1681 по 1704 г. _______________
— Я подготовил памятную записку по этому поводу, — продолжал он, —
но сегодня рад, что еще никого не познакомил с ней и вы сможете использовать
ее для своей диссертации.
Я опять возразил:
— Тогда всеми достоинствами моей диссертации я буду обязан вам. Вы
позволите мне по крайней мере сделать вам посвящение, господин Флош, в знак
моей признательности?
Он грустно улыбнулся:
— Когда ты так близок к тому, чтобы покинуть землю, то охотно
улыбаешься всему, что обещает тебе хоть какое-то продление жизни.
Я счел неуместным продолжать в том же духе.
— Ну а теперь, — произнес он, — вступайте во владение библиотекой и
вспоминайте о моем присутствии только тогда, когда вам потребуется какая-то
помощь. Берите какие вам нужно документы... и... до свидания!..
Когда я, спустившись на три ступеньки, с улыбкой обернулся к нему, он
помахал рукой:
— До скорого!
Я захватил с собой в большую комнату несколько документов, к работе над
которыми собирался приступить. Не отрываясь от стола, я мог наблюдать за
г-ном Флошем в его каморке: некоторое время он проявлял беспокойство,
выдвигал и задвигал ящики стола, вытаскивал бумаги, снова убирал их с видом
занятого человека... Я подозревал, что он был очень смущен или стеснен моим
присутствием и что малейшее вмешательство в его такой размеренный образ
жизни могло поставить под угрозу его душевное равновесие. Наконец он
успокоился, поглубже засунул ноги в меховую грелку, замер...
Я со своей стороны сделал вид, что целиком погрузился в работу, однако
мне было трудно собраться с мыслями, да я и не старался — они кружили
вокруг Картфурша, как вокруг башни в поисках входа. То, что я тонкая,
чувствительная натура, еще требовалось доказать. "Раз ты писатель, мой друг,
— говорил я себе, — так мы тебя посмотрим в деле. Описать! Э, нет! Не о
том речь, надо раскрыть истину, скрытую под внешней оболочкой... Если за то
короткое время, которое тебе отведено в Картфурше, ты позволишь хотя бы
жесту, хотя бы малейшему движению пройти мимо тебя, не объяснив его с
психологической, исторической и общечеловеческой точки зрения, грош тебе
цена как писателю".
Я перевел глаза на г-на Флоша, сидевшего ко мне в профиль; мне был
виден крупный вислый нос, лохматые брови, скошенный подбородок, который не
переставал двигаться, как будто его обладатель жевал жвачку... и я подумал,
что ничего не делает лицо столь непроницаемым, как маска доброты.
Звонок к обеду прервал на этом мои размышления.

III

Именно за этим обедом г-н Флош неожиданно и без ораторских приемов ввел
меня в общество четы Сент-Ореолей. Но ведь аббат накануне вечером мог бы
меня предупредить. Помню, впервые я испытал подобное оцепенение однажды в
Ботаническом саду при виде Phoenicopterus antiquorum, или утконосого
фламинго*. Я не смог бы сказать, кто из них двоих — барон или баронесса —
был более живописен; они абсолютно подходили друг другу, как, впрочем, и
пара Флошей: в музее естественных наук их без колебаний поставили бы рядом в
одну витрину в разделе "Исчезнувшие виды". Сначала я испытал перед ними
своего рода смутное восхищение, которое испытываешь в первое мгновение перед
совершенным произведением искусства или чудом природы, теряя способность к
анализу. Медленно и с трудом я смог привести в порядок свои впечатления...

_______________
* Жерар ошибся: у Phoenicopterus antiquorum нос не имеет плоской формы
шпателя. — Прим. авт. _______________
Барон Нарцисс де Сент-Ореоль был в коротких штанах, туфлях с очень
броскими пряжками, при муслиновом галстуке и жабо. Адамово яблоко величиной
с подбородок торчало из ворота и пряталось, насколько это было возможно, в
вихре муслина; подбородок при малейшем движении челюсти совершал неимоверное
усилие, чтобы дотянуться до носа, который со своей стороны охотно соглашался
на это. Один глаз был наглухо закрыт; второй, к которому тянулись уголки губ
и все складки лица, сверкал, глубоко засев в скуле, и, казалось, говорил:
"Осторожно! Я один, но ничего от меня не ускользает".
Г-же де Сент-Ореоль вся целиком утопала в облаке дешевых кружев.
Забившись вовнутрь вздрагивающих рукавов, тряслись тонкие пальцы рук,
унизанные огромными кольцами. Что-то вроде чепца из черной тафты, подбитого
белыми кружевами, обрамляло лицо; завязки из той же тафты под подбородком
были испачканы пудрой, осыпавшейся с ужасно накрашенного лица. Когда я
вошел, она вызывающе встала передо мной в профиль, отбросила голову назад и
сильным голосом с непреклонными нотками проговорила:
— Было время, сестра, когда фамилии Сент-Ореоль оказывалось больше
почтения...
На кого она сердилась? Ей, конечно, хотелось дать мне почувствовать и
дать понять сестре, что хозяевами здесь были не Флоши; в подтверждение
этого, подняв в мою сторону правую руку и склонив набок голову, она жеманно
произнесла:
— Мы с бароном рады, сударь, принять вас за нашим столом.
Я ткнулся губами в кольцо и покраснел, выпрямляясь, ибо мое положение
между четой Сент-Ореолей и Флошами становилось щекотливым. Г-же Флош,
однако, казалось, не обратила никакого внимания на выходку сестры. Что
касается барона, то сама реальность его присутствия вызывала у меня
сомнения, хотя он был со мной подчеркнуто любезен. За все время моего
пребывания в Картфурше его так и не удалось заставить называть меня иначе,
как г-н Лас Каз, что позволяло ему утверждать, что он часто встречался с
моими родственниками в Тюильри... главным образом с моим дядей, с которым он
якобы играл в пикет.
— О! Это был большой оригинал! — вспоминал он. — Всякий раз когда он
открывал туза, то громко кричал:
"Домина!"
Все высказывания барона были примерно в таком духе. За столом почти
всегда говорил он один, но тут же после трапезы становился нем, как мумия.
Когда мы выходили из столовой, г-жа Флош подошла ко мне и тихо
попросила:
— Не окажет ли мне господин Лаказ любезность и не побеседует ли со
мной?
Похоже, она не хотела, чтобы беседу эту кто-либо услышал, поскольку
повела меня в сторону сада, громко объясняя, что хотела бы показать мне
ягодные кусты.
— Я по поводу моего племянника, — начала она, убедившись, что никто
нас не слышит. — Я бы не хотела, чтобы у вас создалось мнение, что я
критикую преподавание аббата Санталя, но вы, ныряющий в сами источники
образования (она так и сказала), вы, возможно, могли бы дать нам хороший
совет.
— Продолжайте, сударыня, я к вашим услугам.
— Так вот, я опасаюсь, что тема его диссертации для такого малолетнего
ребенка слишком необычна.
— Какой диссертации? — спросил я, насторожившись.
— Тема диплома на степень бакалавра.
— А, понятно, — сказал я, решив отныне больше ничему не удивляться.
— Какова же она? — спросил я.
— Так вот, господин аббат опасается, что литературные или чисто
философские темы могут усугубить неустойчивость юного сознания, и без того
склонного к мечтательности... (так по крайней мере считает господин аббат).
И потому он предложил Казимиру избрать историческую тему.
— Но, сударыня, это вполне оправданно.
— Извините меня, я боюсь исказить имя... Аверроэс.
— Господин аббат, конечно же, имел свои причины для выбора темы,
которая на первый взгляд и вправду кажется не совсем обычной.
— Они выбрали ее вместе. Что касается причин, которыми руководствуется
господин аббат, то я готова их принять; эта тема, по его словам, содержит
некий особый забавный смысл, способный привлечь внимание Казимира, который
частенько бывает несколько рассеян, кроме того (говорят, экзаменаторы
придают этому самое большое значение), эта тема еще никогда не
затрагивалась.
— Действительно, что-то не припомню...
— И естественно, чтобы найти тему, которой еще никто не касался, нужно
было искать не на проторенных тропинках.

— Разумеется!
— Только у меня, признаться, есть опасения... но не злоупотребляю ли я
вашим доверием?
— Сударыня, поверьте, моя добрая воля и желание быть вам полезным
неистощимы.
— Хорошо, я скажу; я не сомневаюсь, что Казимир сможет достаточно
успешно и довольно скоро завершить свою работу, но опасаюсь, как бы из-за
желания направить ребенка на стезю истории... желания несколько
преждевременного... как бы аббат несколько не упустил общее образование,
например арифметику или астрономию...
— А что думает по этому поводу господин Флош? — спросил я в полной
растерянности.
— О! Господин Флош соглашается со всем, что делает и говорит аббат.
— А родители?
— Они доверили ребенка нам, — ответила она после легкого
замешательства, а затем, остановившись, продолжала: — В порядке любезности,
дорогой господин Лаказ, я бы просила вас побеседовать с Казимиром, чтобы
самому во всем разобраться, но так, чтобы это не выглядело слишком
прямолинейно... и ни в коем случае не в присутствии господина аббата,
которого это может несколько расстроить. Уверена, что вы смогли бы таким
путем...
— Весьма охотно, сударыня. Мне, конечно же, будет нетрудно найти повод
для прогулки с вашим племянником. Он покажет мне какие-нибудь укромные
уголки в парке...
— Он кажется немного застенчивым с людьми, которых еще не знает, но по
своей натуре он доверчив.
— Я не сомневаюсь, что мы быстро подружимся.
Несколько позже полдник снова свел всех нас вместе.
— Казимир, — обратилась г-жа Флош к мальчику, — показал бы ты
господину Лаказу карьер, уверена, что ему это будет интересно, — и,
приблизившись затем ко мне, добавила: — поспешите, пока не спустился аббат,
иначе он захочет пойти вместе с вами.
Мы тотчас вышли в парк; мальчик, ковыляя, показывал мне дорогу.
— У тебя сейчас перерыв в занятиях? — начал я.
Он ничего не ответил. Я продолжал:
— Вы не занимаетесь после полдника?
— Нет, занимаемся, но сегодня мне нечего переписывать.
— Интересно, что же вы переписываете?
— Диссертацию.
— Ах вот как!..
Задав наугад несколько вопросов, я наконец понял, что "диссертацией"
был труд аббата; он заставил мальчика, у которого был правильный почерк,
переписать ее начисто и сделать еще несколько копий. Таким образом,
ежедневно заполняя несколько страничек четырех толстых тетрадей в картонных
переплетах, он делал четыре копии. Впрочем, Казимир уверил меня, что ему
очень нравится "копировать".
— Но почему четыре раза?
— Потому что я с трудом запоминаю.
— Вы понимаете то, что вы переписываете?
— Иногда. А иногда аббат мне объясняет или говорит, что пойму, когда
подрасту.
Аббат просто сделал из своего ученика секретаря-переписчика. Это так-то
представлял он себе свой долг? Сердце у меня сжалось, и решил
незамедлительно переговорить с ним на эту драматическую тему. Возмущенный, я
машинально ускорил шаги, прежде чем заметил, что Казимир с трудом успевает
за мной, весь обливаясь потом. Я пошел медленнее, подал ему руку, он взял ее
и заковылял рядом со мной.
— Диссертация — это все, чем вы занимаетесь?
— Ну, нет! — тут же ответил он; однако, продолжая задавать ему
вопросы, я понял, что все остальное ограничивалось очень малым; мое
удивление очень задело его.
— Я много читаю, — добавил он так, как сказал бы нищий: "У меня есть
еще и другая одежда!"
— А что вы любите читать?
— Про великие путешествия, — ответил он, бросив на меня взгляд, в
котором настороженность уже уступала место доверию. — Вы знаете? Аббат был
в Китае... — в его голосе сквозило безграничное восхищение, преклонение
перед своим учителем.
Мы дошли до того места парка, которое г-жа Флош называла "карьером";
это была своего рода пещера на склоне холма, скрытая густым кустарником. Мы
присели на обломок скалы, еще теплый, хотя солнце уже садилось. Парк
кончился в этом месте, но ограды не было; слева от нас круто спускалась
дорога с невысоким барьером, а в обе стороны от нее тянулся довольно
обрывистый скат, служивший естественной границей.
— А вы, Казимир, — спросил я, — вы уже путешествовали?

Он не ответил, опустил голову... Ложбина внизу под нами заполнилась
тенью, солнце коснулось края холма, скрывавшего от нас перспективу.
Испещренный кроличьими норками известняковый пригорок, увенчанный рощицей
каштанов и дубов, и само это несколько романтичное местечко нарушали гладкое
однообразие окружающей местности.
— Смотрите-ка, кролики, — вскрикнул вдруг Казимир и немного погодя
добавил, показывая пальцем на рощу: — Я был там однажды с господином
аббатом.
На обратном пути мы прошли мимо пруда, затянутого тиной. Я пообещал
Казимиру наладить удочку и поучить его ловить лягушек.
Этот первый мой вечер, завершившийся к девяти часам, нисколько не
отличался ни от последующих, ни от тех, которые ему предшествовали, так как
моим хозяевам хватило здравого смысла не особенно усердствовать из-за меня.
После ужина мы перешли в гостиную, где Грасьен, пока мы были за столом,
развел огонь. Большая лампа, стоявшая на углу инкрустированного стола,
одновременно освещала противоположный край стола, где барон с аббатом играли
в кости, и круглый столик, где дамы оживленно играли в карты.
— Господину Лаказу, привыкшему к парижским развлечениям, наши забавы
покажутся, конечно, несколько скучными... — проговорила г-жа Сент-Ореоль.
Г-н Флош дремал в глубоком кресле возле камина, Казимир, поставив локти
на стол и обхватив голову руками, с открытым ртом, роняя слюну, страницу за
страницей глотал "Путешествие вокруг света". Из приличия и вежливости я
сделал вид, что очень заинтересован игрой; играть в нее можно было как в
вист — без одного, но лучше — вчетвером, поэтому г-жа Сент-Ореоль охотно
согласилась на мое предложение составить им компанию. В первые дни моя игра
невпопад была причиной нашего полного поражения, что приводило в восторг
г-жу Флош, которая после каждой победы позволяла себе незаметно похлопать
меня по руке своей худенькой рукой в митенке. В игре было все: дерзость,
хитрость, изощренность. М-ль Олимпия играла очень осмотрительно,
согласованно с партнером. В начале каждой партии игроки примерялись, в
зависимости от игры насколько могли набивали цену, пользовались возможностью
чуть поблефовать; г-жа Сент-Ореоль с блеском в глазах, раскрасневшись, с
дрожащим подбородком, играла дерзко, азартно; когда у нее шла действительно
хорошая игра, она ударяла меня под столом по ноге; м-ль Олимпия пыталась ей
сопротивляться, но ее сбивал с толку пронзительный голос старушки, которая
вместо того, чтобы объявить новое число, кричала:
— Вердюр, вы лжете!
Каждый раз в конце первой партии г-жа Флош, посмотрев на часы, как
будто и впрямь уже было пора, звала:
— Казимир!Время, Казимир, тебе пора!
Мальчик словно с трудом приходил в себя от летаргического сна, вставал,
протягивал вялую руку мужчинам, подставлял лоб дамам и выходил, волоча ногу.
Когда г-жа Сент-Ореоль призывала нас к реваншу, подходила к концу
первая партия в кости, в этот момент г-н Флош садился иногда вместо своего
родственника; ни г-н Флош, ни аббат не объявляли свою игру, с их стороны
было слышно лишь, как в рожке. и по столу гремят игральные кости; г-н
Сент-Ореоль, погрузившись в кресло, что-то говорил или напевал вполголоса и
иногда неожиданно так сильно и резко совал в огонь каминные щипцы, что
горящие угли разлетались далеко по полу; м-ль Олимпия бросалась к месту
события и исполняла то, что г-жа Сент-Ореоль элегантно зазвала танцем
искр... Чаще всего г-н Флош не мешал схватке барона с аббатом, оставаясь в
кресле; с моего места я мог видеть его, но не спящим, как он утверждал, а
спрятавшим от света голову; в первый вечер во вспышке пламени, неожиданно
осветившей его лицо, я увидел, что он плачет.
_______________
* Рожок, в котором перемешиваются игральные кости. _______________
В четверть десятого, когда безик подходил к концу, г-жа Флош гасила
лампу, м-ль Вердюр зажигала свечи в двух подсвечниках и ставила их по обе
стороны от играющих.
— Аббат, не задерживайте его допоздна, — хлопнув веером по плечу
своего мужа, бросала г-жа Сент-Ореоль.
С первого вечера я счел корректным подчиняться сигналу дам, оставляя
игроков продолжать схватку, а г-на Флоша, который поднимался в спальню
последним, в его раздумьях. В прихожей каждый брал по подсвечнику, дамы, как
и утром, с реверансом желали мне спокойной ночи. Я поднимался в спальню, а
вскоре слышал, как поднимаются к себе мужчины. Потом все стихало. Но еще
долго после этого из-под некоторых дверей просачивался свет. Однако еще и
через час, если по какой-либо необходимости приходилось выйти в коридор,
можно было натолкнуться на г-жу Флош или м-ль Вердюр в ночном туалете,
занятых последними заботами по дому. А еще позже, когда, казалось, уже все
огни потушены, в окне маленького чуланчика, который выходил на улицу, но в
который нельзя было попасть из коридора, можно было увидеть, как в китайском
театре теней, силуэт орудовавшей швейной иглой г-жи Сент-Ореоль.

IV

Мой второй день в Картфурше повторял почти точь-в-точь час за часом
предыдущий; однако любопытство, которое в первый день я еще мог испытывать к
тому, чем занимались его обитатели, резко упало. С утра моросил мелкий
дождь. Прогулка не состоялась, к беседе с дамами я полностью потерял интерес
и почти весь день провел за работой. Мы едва обменялись несколькими фразами
с аббатом, это было после обеда, когда он пригласил меня выкурить сигарету в
расположенном в нескольких шагах от гостиной застекленном сарае, который
здесь несколько помпезно называли оранжереей, — туда в дождливый сезон
вносили несколько скамеек и садовых стульев.
— Но, дорогой мой, — начал он, — когда я с некоторым раздражением
завел речь о воспитании мальчика, — я бы очень хотел просветить Казимира,
передав ему все свои скромные познания, но не без сожалений был вынужден
отказаться от этого. Что бы вы сказали, если бы мне пришло в голову
заставить ребенка с его хромотой плясать на канате? Я очень скоро вынужден
был умерить свои требования. Он занимается со мной Авензоаром только потому,
что я взялся за работу по философии Аристотеля, и вместо того, чтобы
мусолить с мальчиком бог знает какие азы, я не без удовольствия вовлек его в
свою работу. Так ил уж важна тема, гораздо важнее на три-четыре часа в день
занять Казимира. И как бы я смог избежать чувства некоторой досады, если бы
из-за него пришлось напрасно терять это время? И уверяю вас, без пользы для
него... И хватит об этом, не так ли, — с этими словами он бросил погасшую
сигарету, встал и направился в гостиную.
Плохая погода помешала мне пойти с Казимиром на рыбалку, мы отложили ее
на завтра, но мальчик был так расстроен, что я решил найти для него
какое-нибудь другое развлечение; мне попались под руку шахматы, и я обучил
его игре в лису и кур, в которую он с увлечением играл до самого ужина.
Этот вечер начался так же, как и предыдущий, но я уже никого не слушал
и никого не замечал: мной овладела невыразимая скука.
Тотчас после ужина поднялся такой ветер, что м-ль Вердюр дважды,
прервав игру, поднималась в верхние комнаты, чтобы проверить, "не залило ли
их дождем". Мы стали брать реванш без нее, но игра не клеилась. Сидя у
камина в низком кресле, которое все называли "берлиной"*, г-н Флош,
убаюканный шумом ливня, на этот раз действительно уснул; сидевший напротив
него в мягком кресле барон жаловался на ревматизм и ворчал.
_______________
* Разновидность кареты. _______________
— Партия в жаке вас развлечет, — безуспешно предлагал аббат, но, так
и несыскав противника, ушел сам и увел спать Казимира.
Когда я в этот вечер оказался в своей комнате, нестерпимая тоска
овладела мной, моя скука превращалась почти в страх. Стена дождя отделяла
меня от остального мира, от людских страстей, от жизни, я был посреди серого
кошмара, среди странных существ, едва ли людей, с остывшей кровью,
бесцветных, чьи сердца уже давно не бились. Я открыл чемодан, схватил
расписание: на первый же поезд! На любой час дня или ночи... уехать! Здесь
нечем дышать...
Нетерпение долго не давало мне уснуть.
Наутро, когда я проснулся, мое желание уехать было, может быть, не
менее твердым, но мне уже стало казаться, что я не могу, не нарушив,
приличий по отношению к моим хозяевам, уехать вот так, просто, без
какого-либо повода. К тому же я неосторожно сказал, что по меньшей мере
неделю пробуду в Картфурше! Ну да ладно! Скажу, что неприятные вести требуют
моего скорейшего отъезда в Париж... К счастью, я оставил свой адрес, и всю
мою почту должны пересылать в Картфурш; будет чудо, подумал я, если сегодня
же я не получу какой-нибудь конверт, которым смогу ловко воспользоваться...
И я возложил надежду на почтальона. Тот появлялся обычно чуть позже полудня,
когда обед подходил к концу; мы, как всегда, не вставали из-за стола прежде,
чем Дельфина принесет и передаст г-же Флош тоненькую пачку писем и печатных
изданий, которые она раздаст сидящим за столом. К несчастью, в этот день
аббат Санталь был приглашен на обед к настоятелю собора в Пон-л'Евеке; в
одиннадцать часов он стал прощаться с г-ном Флошем и со мной, и я не сразу
сообразил, что, таким образом, он уводит у меня из-под носа и лошадь, и
двуколку.
Итак, за обедом я разыграл задуманную мной маленькую комедию.
— Ну вот! Как неприятно!.. — пробормотал я, распечатав один из
конвертов, который протянула мне г-жа Флош, но, так как из вежливости никто
не обратил внимания на мое восклицание, я, пробегая глазами безобидный
листок и изображая при этом удивление и досаду, продолжал: — Как некстати!
— Какая-нибудь неприятная новость, сударь? — осмелилась наконец робко
спросить г-жа Флош.

— Ничего серьезного, — отозвался я. — Но увы! Мне придется срочно
вернуться в Париж, отсюда моя досада.
За столом воцарилось полное оцепенение, которое настолько превзошло мои
ожидания, что я почувствовал, как краснею от смущения. После нескольких
секунд тягостного молчания г-н Флош спросил чуть дрожащим голосом:
— Возможно ли это, мой молодой друг? А как же работа?! А как же
наша...
Он не смог договорить. Я не нашелся, что ответить, что сказать и,
признаться, сам чувствовал себя изрядно взволнованным. Мои глаза были
устремлены на макушку Казимира, который, уткнувшись носом в тарелку, резал
яблоко. М-ль Вердюр покраснела от негодования.
— Удерживать вас было бы нескромно, — едва слышно подала голос г-жа
Флош.
— Конечно, те развлечения, которые может предложить Картфурш... —
съязвила г-жа Сент-Ореоль.
— Ну что вы, сударыня, поверьте, ничто не могло бы... — попытался
было возразить я, но баронесса, не дослушав меня, уже что было мочи кричала
в ухо сидящему рядом мужу:
— Господин Лаказ собирается покинуть нас!
— Мило! Очень мило! Право, я тронут, — отвечал, с улыбкой глядя на
меня, глухой Сент-Ореоль.
Тем временем г-жа Флош обратилась к м-ль Вердюр:
— Да, но что мы можем сделать?.. Ведь лошадь только что увезла аббата.
Тут я, несколько отступив, сказал примирительно:
— В Париже мне нужно быть завтра рано утром... В случае необходимости
подойдет и ночной поезд.
— Скажите Грасьену, пусть сейчас же узнает, можно ли воспользоваться
лошадью Булиньи. Пусть объяснит, что нужно отвезти человека к поезду... —
и, повернувшись ко мне, спросила: — Вам подойдет семичасовой поезд?
— О! Сударыня, я очень сожалею, столько хлопот...
Обед закончился в молчании. Сразу после него папаша Флош увел меня и,
как только мы оказались в коридоре, ведущем в библиотеку, заговорил:
— Но, сударь... дорогой друг... я все никак не могу поверить... вам же
еще нужно ознакомиться с целым... Так ли уж необходимо?.. Как некстати! Вот
досада! Я как раз ждал, когда вы закончите с первой партией материалов,
чтобы дать вам другие, которые достал вчера вечером: откровенно говоря, я
рассчитывал на них, чтобы заинтересовать и подольше задержать вас. Значит,
все это я должен показать вам сейчас. Идемте со мной, у вас до вечера есть
еще некоторое время... Я не осмеливаюсь просить вас еще раз приехать к
нам...
Мне стало стыдно за свое поведение перед расстроенным стариком. Я, не
отрываясь, работал целый день накануне и все это последнее утро, так что из
первой партии бумаг, которые он мне передал, я уже мало что мог почерпнуть;
но, когда мы поднялись в его обитель, он загадочным видом извлек из глубины
ящика завернутый в ткань и перевязанный тесемкой сверток; сверху под
тесемкой лежала карточка, на которой был алфавитный перечень документов и их
происхождение.
— Возьмите весь пакет, — сказал он, — здесь далеко не все интересно,
но вы быстрее меня разберетесь, что вам пригодится.
Пока он суетился, то открывая, то закрывая ящики, я со связкой
спустился в библиотеку, развязал ее и разложил бумаги на большом столе.
Иные документы действительно имели отношение к моей работе, но таких
было немного, и они не представляли большой ценности; большинство из них,
что было, кстати, помечено рукой самого г-на Флоша, относилось к жизни
Массийона и, стало быть, меня мало касалось.
Неужели и впрямь бедняга Флош рассчитывал удержать меня этим? Я
взглянул на него: он сидел, засунув ноги в меховую грелку, и тщательно
прочищал булавкой дырочки маленького приспособления для дозировки смолы
сандарака. Закончив, он поднял голову, и мы встретились взглядами. Его лицо
озарилось такой дружелюбной улыбкой, что я не поленился встать из-за стола,
чтобы поговорить с ним, — подойдя ко входу в его каморку, опершись о косяк,
я спросил его:
— Господин Флош, почему вы никогда не бываете в Париже? Вам были бы
очень рады.
— В моем возрасте поездки затруднительны, да и дороги.
— А вы не очень сожалеете, что покинули город?
— Что делать! — произнес он, вскинув руки. — Я был готов к тому, что
сожалеть о нем придется гораздо сильнее. Первое время уединение кажется
несколько суровым, особенно для того, кто любит поговорить, потом
привыкаешь.
— Стало быть, вы не по собственной воле перебрались в Картфурш?
Он высвободил ноги из грелки, поднялся и, дружески положив свою руку на
мою, заговорил:
— У меня в академии было несколько коллег, которых я очень люблю, и
среди них ваш учитель Альбер Деснос; я уверен, что был близок к тому, чтобы
вскоре занять место среди них...

Казалось, у него было желание сказать больше, однако я не осмелился
задать вопрос слишком прямо.
— Может быть г-жу Флош так привлекала сельская жизнь?
— Н-н... Нет. Между тем именно ради госпожи Флош я оказался здесь;
саму же ее привело сюда одно небольшое семейное обстоятельство.
Он спустился в большую комнату и заметил пачку бумаг, которую я уже
перевязал.
— А!.. Вы уже все просмотрели, — сказал он с грустью. — Вам,
конечно, мало что пригодилось. Что вы хотите? Я собираю малейшие крохи;
иногда я думаю, что трачу время на ерунду, но, может быть, нужны и такие
люди, как я, чтобы избавить от мелкой работы тех, которые, как вы, могут
добиться с ее помощью блестящих результатов. Когда я буду читать вашу
диссертацию, мне будет приятно сознавать, что и мой труд был для вас
немножко полезен.
Позвонили к полднику.
Как узнать, думал я, что это "небольшое семейное обстоятельство",
заставившее так круто изменить жизнь этих стариков? Известно ли это аббату?
Вместо того чтобы препираться с ним, я должен был приручить его. Ладно!
Теперь уже поздно. И тем не менее г-н Флош достойный человек, и я сохраню о
нем хорошие воспоминания...
Мы вошли в столовую.
— Казимир не осмеливается попросить вас прогуляться с ним немного по
парку; я знаю, что он этого очень хочет, — сказала г-жа Флош, — но, может
быть, у вас нет времени?..
Мальчик, сидевший с опущенной головой перед чашкой с молоком, оживился.
— Я как раз хотел предложить ему пройтись со мной, я завершил свою
работу и до отъезда буду свободен. Кстати, и дождь кончился... — ответил я
и увел ребенка в парк.
На первом повороте аллеи мальчик, обеими руками державший мою руку,
прижал ее к разгоряченному лицу:
— Вы же сказали, что останетесь на неделю...
— Да, малыш! Но я не могу остаться.
— Вам здесь скучно.
— Нет! Но мне нужно ехать.
— Куда вы поедете?
— В Париж. Я вернусь.
Как только у меня вылетело это слово, он взглянул на меня с недоверием.
— Это правда? Вы обещаете?
Он спрашивал с такой надеждой, что у меня не хватило смелости
отступиться от обещания:
— Хочешь, я напишу это тебе на бумажке, которую ты оставишь у себя?
— Да! Да! — обрадовался он, крепко целуя мою руку и неистово
подпрыгивая.
— А сейчас, знаешь, что мы сделаем? Вместо рыбалки нарвем цветов для
тети и отнесем в ее спальню большой букет, чтобы сделать ей приятный
сюрприз.
Я твердо решил не уезжать из Картфурша, не побывав в комнате одной из
старых дам; поскольку они без устали сновали из одного конца дома в другой,
то моему бесцеремонному досмотру могли помешать; поэтому, чтобы оправдать
свое посещение, я рассчитывал на ребенка; как бы неестественно ни выглядело
мое вторжение, даже вместе с ним, в спальню его бабушки или тетки, букет
цветов был тем предлогом, который в случае необходимости дал бы мне
возможность достойно выйти из положения.
Однако нарвать цветы в Картфурше оказалось не так просто, как я думал.
Грасьен столь ревностно следил за всем садом, что строго определял не
только, какие цветы могли быть сорваны, но и то, как их нужно срывать. Для
этого, кроме садовых ножниц или ножа, требовалось еще столько осторожности!
Все это мне объяснил Казимир. Грасьен проводил нас до клумбы с прекрасными
георгинами, с которой можно было бы собрать не один букет и никто бы этого
не заметил.
— Над почкой, господин Казимир, сколько вам говорить! Срезайте всегда
выше почки.
— В это время года это не имеет никакого значения! — воскликнул я, не
сдержавшись.
Он ворчливо возразил, что "это всегда имеет значение" и что "для
плохого дела не существует сезона". Поучающий брюзга всегда внушает мне
ужас.
Мальчик с цветами шел впереди. В гостиной я прихватил вазу...
В комнате царило религиозное умиротворение: ставни были закрыты, около
постели, расположенной в алькове, перед небольшим распятием из слоновой
кости и эбенового дерева стояла скамеечка для молитвы красного дерева,
обтянутая бархатом гранатового цвета, рядом с распятием, наполовину закрывая
его, на розовой ленточке, укрепленной под перекладиной креста, висела тонкая
ветка самшита. Время располагало к молитве, я забыл, зачем пришел, забыл о
своем суетном любопытстве, что привело меня сюда; я доверил Казимиру
поставить цветы на комод и больше ни на что не смотрел в этой комнате.

Здесь, в этой большой постели, думал я, вдали от веяний жизни угаснет скоро
добрая старая Флош... О лодки, просящие бури! Как спокоен этот порт!
Казимир тем временем пытался сладить с цветами: тяжелые георгины взяли
верх, и весь букет рассыпался по полу.
— Вы не поможете мне? — попросил он наконец.
Но пока я усердствовал вместо него, он отбежал в другой угол комнаты и
открыл секретер.
— Я напишу записку, в которой вы обещаете опять приехать.
— Вот, вот, — с притворным согласием ответил я. — Только поторопись.
Тетя будет очень сердиться, если увидит, как ты копаешься в ее секретере.
— О! Тетя занята на кухне, и, потом, она никогда меня не ругает.
Самым старательным почерком на страничке почтовой бумаги он написал
записку.
— А теперь подпишите.
Я подошел.
— Но, Казимир, тебе не нужно было ставить свою подпись, — сказал я,
смеясь. Чтобы придать больше веса этому обязательству, связать словом и
себя, мальчик подумал, что будет неплохо, если и он для верности поставит
свое имя на листке, где было написано:
"Господин Лаказ обещает приехать в Картфурш в будущем году.
Казимир де Сент-Ореоль".
На какое-то мгновение мое замечание и смех привели его в
замешательство: ведь он сделал это от всего сердца. Выходит, я не принимаю
его всерьез? Он был готов расплакаться.
— Дай-ка я сяду на твое место и подпишу.
Он встал и, когда я подписал листок, запрыгал от радости и покрыл мою
руку поцелуями. Я собирался уйти, но он удержал меня за рукав и склонился к
секретеру.
— Я вам что-то покажу, — сказал он, нажимая на пружинку и выдвигая
ящик, секрет которого знал; покопавшись в ленточках и старых квитанциях, он
протянул мне миниатюру в хрупкой рамке: — Посмотрите.
Я подошел к окну.
Как называется сказка, в которой герой влюбляется в принцессу, увидев
ее портрет? Должно быть, это тот самый портрет. Я не разбираюсь в живописи и
мало интересуюсь этим искусством; вероятно, знаток нашел бы эту миниатюру
неестественной: за приукрашенной грацией почти исчезал характер, но эта
чистая грация была такой, что ее невозможно было забыть.
Повторяю, меня мало трогали достоинства или недостатки живописи: передо
мной была молодая женщина, я видел лишь ее профиль с тяжелым черным завитком
волос на виске, с томными, мечтательно грустными глазами, с приоткрытым, как
будто на вздохе, ртом, с нежной, хрупкой, как пестик цветка, шеей; это была
женщина самой трепетной, самой ангельской красоты. Любуясь ею, я потерял
чувство места и времени; Казимир, который отошел, чтобы поставить цветы,
вернулся ко мне и, склонившись, сказал:
— Это мама... Она красивая, правда!
Мне было неловко перед мальчиком из-за того, что я находил его мать
такой красивой.
— А где она теперь, твоя мама?
— Я не знаю...
— Почему она не здесь?
— Ей здесь скучно.
— А твой папа?
Несколько смутившись, он опустил голову и, как бы стыдясь, ответил:
— Мой папа умер.
Мои вопросы были ему неприятны, но я решил продолжать.
— Мама иногда приезжает тебя навестить?
— Да, конечно! Часто! — ответил он уверенно, подняв вдруг голову. И
чуть тише добавил: — Она приезжает поговорить с моей тетей.
— Но с тобой она тоже разговаривает?
— Ну, я! Я не умею с ней разговаривать... И потом, когда она
приезжает, я уже сплю.
— Спишь!?
— Да, она приезжает ночью... — Поддавшись доверчивости (портрет я
положил, и он держал меня за руку), он с нежностью и как бы по секрету
сказал: — Прошлый раз она пришла ко мне и поцеловала, когда я лежал в
постели.
— Значит, обычно она тебя не целует?
— О, нет! Целует... и часто.
— Тогда почему ты говоришь "прошлый раз"?
— Потому что она плакала.
— Она была с тетей?
— Нет. Она вошла одна, в темноте; она думала, что я сплю.
— Она тебя разбудила?
— Нет! Я не спал. Я ее ждал.
— Значит, ты знал, что она здесь?

Он молча опустил голову.
Я продолжал настаивать:
— Как ты узнал, что она здесь?
Мой вопрос остался без ответа. Я продолжал:
— А как ты мог увидеть в темноте, что она плачет?
— Я почувствовал.
— Ты не просил ее остаться?
— Нет, просил. Она наклонилась над кроватью, и я трогал ее волосы...
— И что она сказала?
— Она засмеялась и сказала, что я порчу ей прическу и что ей нужно
уходить.
— Значит, она не любит тебя?
— Нет, любит; она меня очень любит! — внезапно отпрянув от меня и еще
больше покраснев, закричал он с таким волнением, что мне стало стыдно.
Внизу у лестницы раздался голос г-жи Флош:
— Казимир! Казимир! Пойди скажи господину Лаказу, что пора собираться.
Коляска будет подана через полчаса.
Я бросился вниз по лестнице, догнал г-жу Флош в вестибюле.
— Госпожа Флош! Мог бы кто-нибудь отправить телеграмму? Я нашел выход
из положения, который позволит мне, я думаю, провести еще несколько дней
вместе с вами.
— Это невероятно! Сударь... Это невероятно! — повторяла она, взяв
меня за руки и не в состоянии от волнения вымолвить ничего другого, а затем,
подбежав к окну Флоша, позвала: — Мой добрый друг! Мой добрый друг! (Так
она его называла.) Господин Лаказ хочет остаться.
Слабый голос звучал как надтреснутый колокольчик, но все же достиг
цели: я увидел, как раскрылось окно; г-н Флош на миг высунулся, а как только
понял, ответил:
— Иду! Иду!
Казимир присоединился к нему; некоторое время ушло на благодарности и
поздравления, которые посыпались со всех сторон, можно было подумать, что я
— член семьи.
Не помню, что я сочинил, нечто невообразимое, и телеграмма ушла по
вымышленному адресу.
— Боюсь, что во время обеда я была несколько настойчива, упрашивая вас
остаться, — сказала г-жа Флош, — можно ли надеяться, что ваша задержка не
отразится на делах в Париже?
— Надеюсь, нет, сударыня. Я попросил друга взять на себя заботу о моих
делах.
Появилась г-жа Сент-Ореоль; она кружила по комнате, обмахиваясь веером,
и кричала самым пронзительным образом:
— Ах, как он любезен! Тысяча благодарностей... Как он любезен!
Когда она ушла, спокойствие восстановилось.
Незадолго до ужина из Пон-л'Евека вернулся аббат; поскольку он не знал
о моей попытке уехать, то и не мог удивиться тому, что я остался.
— Господин Лаказ, — обратился он ко мне довольно приветливо, — я
привез из Пон-л'Евека несколько газет, сам я небольшой любитель газетных
сплетен, но подумал, что вы здесь лишены новостей и это могло бы
заинтересовать вас.
Он пошарил в сутане:
— Видно, Грасьен отнес их в мою комнату вместе с сумкой. Подождите
минутку, я схожу за ними.
— Не беспокойтесь, господин аббат, я сам поднимусь за ними.
Я проводил его до комнаты; он предложил мне войти. Пока он чистил
щеткой сутану и готовился к ужину, я обратился к нему:
— Вы знали семью Сент-Ореолей до того, как приехали в Картфурш? —
спросил я его после нескольких ничего не значащих фраз.
— Нет.
— А господина Флоша?
— Мой переход от службы в приходе к преподаванию произошел внезапно.
Мой настоятель был знаком с господином Флошем и порекомендовал меня на это
место; нет, до того как приехать сюда, я не знал ни своего ученика, ни его
родственников.
— Значит, вы не знаете, какие обстоятельства заставили господина Флоша
вдруг покинуть Париж лет пятнадцать назад в момент, когда он должен был
стать академиком Института Франции.
— Превратности судьбы, — пробурчал он.
— И что же? Господин и госпожа Флош способны жить за счет
Сент-Ореолей!
— Да нет же, нет, — нетерпеливо ответил аббат, — наоборот,
Сент-Ореоли разорены или почти разорены; Картфурш все-таки принадлежит им, а
чета Флошей довольно состоятельна и живет здесь, чтобы помочь им: они
покрывают расходы по содержанию дома, позволяя, таким образом, Сент-Ореолям
сохранить Картфурш, который потом отойдет по наследству Казимиру; думаю, это
все, на что он может надеяться...

— А невестка не имеет состояния?
— Какая невестка? Мать Казимира не невестка, она собственная дочь
Сент-Ореолей.
— Но какова же тогда фамилия мальчика?
Он сделал вид, что не понял вопроса.
— Разве его зовут не Казимир де Сент-Ореоль?
— Вы так полагаете! — проговорил он с иронией. — Ну что ж! Надо
думать, мадемуазель де Сент-Ореоль вышла замуж за какого-нибудь кузена с той
же фамилией.
— Вполне возможно! — ответил я, начиная понимать, однако колеблясь
сделать окончательный вывод. Он закончил чистить сутану и, поставив ногу на
подоконник, размашисто стряхнул носовым платком пыль с ботинок.
— А вы ее знаете... мадемуазель де Сент-Ореоль?
— Я видел ее два-три раза, но ее наезды сюда мимолетны.
— Где она живет?
Он встал, бросил в угол испачканный в пыли платок и со словами "Это
что, допрос?.." направился в туалет, добавив: "Сейчас позвонят к ужину, а я
не готов!"
Это прозвучало предложением оставить его в покое. За плотно сжатыми
губами аббата хранилось многое, но сейчас они бы не выпустили ничего.

V

Четыре дня спустя я все еще находился в Картфурше, уже не так, как на
третий день, мучимый тревогой, скорее усталый. Ничего нового из того, что
происходило в течение дня, или из разговоров обитателей дома почерпнуть мне
не удалось. Я уже ощущал, как угасает, лишенное пищи, мое любопытство.
Видно, следует отказаться от мысли открыть что-либо еще, думал я, снова
настраиваясь на отъезд; все вокруг отказываются просветить меня: аббат
онемел с тех пор, как понял, какой интерес я проявляю к тому, что он знает;
что касается Казимира, то чем больше он проявляет ко мне доверия, тем
скованнее я чувствую себя перед ним; я не осмеливаюсь задавать ему вопросы,
и потом, теперь мне известно все, что он мог бы мне рассказать, — ничего
сверх того, что он сказал в тот день, когда показал портрет.
Впрочем, нет, мальчик простодушно назвал мне имя своей матери.
Разумеется, с моей стороны было безумием до такой степени восторгаться
ласкающим взор образом, по-видимому, более, чем пятнадцатилетней давности;
даже если Изабель де Сент-Ореоль во время моего пребывания в Картфурше
решилась бы на одно из своих мимолетных появлений, на которые, как я теперь
знал, она была способна, я, конечно же, не смог, не осмелился бы оказаться
на ее пути. Но пусть будет так! Мысль о ней,вдруг завладевшая мной, отогнала
скуку; последние дни летели один за другим как на крыльях, и, к моему
удивлению, прошла уже неделя. О том, чтобы задержаться у Флошей, речи не
заходило, да и моя работа не давала мне для этого никакого повода, но и в
это последнее утро, проходя по осеннему парку, ставшему каким-то более
просторным и звонким, я, сначала вполголоса, а потом громким голосом звал:
Изабель!.. Это имя, которое раньше мне не нравилось, теперь казалось
изящным, исполненным скрытого очарования... Изабель де Сент-Ореоль! Изабель!
За каждым поворотом аллеи мне виделось ее исчезающее белое платье; каждый
луч света, проникающий сквозь трепещущую листву, напоминал мне ее взгляд, ее
меланхоличную улыбку, а поскольку я еще не знал любви, мне представлялось,
что я люблю ее, и от счастья быть влюбленным я с наслаждением вслушивался в
себя.
Как красив был парк! С каким достоинством предавался он грусти этой
поры увядания! Меня пьянил запах мха и опавших листьев. Огромные
побагровевшие каштаны, наполовину сбросившие листву, до земли склонили свои
ветви; сквозь ливень алели кустарники; трава вокруг них казалась
пронзительно зеленой; на садовой лужайке виднелись цветы безвременника;
пониже, в ложбине, от них порозовела вся поляна, которая была видна из
карьера, где я после дождя сидел на том самом камне, где мы с Казимиром
сидели в первый день и где, быть может, некогда любила помечтать м-ль де
Сент-Ореоль... Я воображал, как мы сидим рядом.
Часто меня сопровождал Казимир, но я предпочитал ходить один. Что ни
день дождь заставал меня врасплох; вымокший, я возвращался и ждал, пока
просохнет одежда перед очагом на кухне. Ни кухарка, ни Грасьен не любили
меня, и, как я ни старался, я не смог вырвать из них и двух слов. То же
самое и с Терно: ни ласки, ни лакомства не помогли мне подружиться с ним:
почти весь день проводивший лежа в широком, выложенном кирпичом очаге, он
рычал при моем приближении. Казимир, которого я часто заставал там сидящим
на краю очага с книгой в руках или за чисткой овощей, давал в таких случаях
собаке шлепка, огорчаясь тем, что она не принимает меня за друга. Я брал
книгу из рук мальчика и громким голосом читал дальше; он прижимался ко мне,
и я чувствовал, как он слушает всем своим телом.
В это утро ливень начался так внезапно и был настолько сильным, что я и
подумать не мог вернуться в дом и укрылся в ближайшей постройке — ею
оказался тот самый заброшенный летний домик, который вы могли видеть в
другом конце парка у ограды; он пришел в ветхость однако его первая,
довольно просторная комната сохраняла изящные лепные украшения, как подобает
гостиной летнего павильона, правда, деревянные панели были тронуты
червоточиной и крошились при малейшем прикосновении...

Когда я вошел, толкнув неплотно прикрытую дверь, несколько летучих
мышей закружились по комнате и вылетели в окно с разбитыми стеклами. Я
думал, что ливень быстро кончится, но, пока я ждал, небо окончательно
помрачнело. "Да, застрял я надолго! Была половина одиннадцатого, обед
подавали в двенадцать. Подожду до первого удара колокола, отсюда он
наверняка слышен", — подумал я. У меня с собой было чем писать, и,
поскольку я задерживался с ответом на письма, мне захотелось доказать самому
себе, что занять себя в течение часа не легче, чем в течение целого дня. Но
мысленно я беспрестанно возвращался к своему тревожному чувству: о, если бы
я знал, что однажды она появится здесь, я бы испепелил эти стены страстными
признаниями... Я весь медленно пропитывался мучительной тоской, несущей
слезы. Не найдя на что сесть, я рухнул в угол комнаты и разрыдался, как
потерявшийся ребенок.
По правде сказать, слово "тоска" слишком слабое, чтобы выразить то
неутолимое отчаяние, которому я был подвержен; оно охватывает вас невзначай,
оно непредсказуемо: еще минуту назад все улыбалось вам и вы улыбались всему,
и вдруг из глубины души пробился мрачный дым, разделяющий желание и жизнь,
превращающийся в мертвенно-бледную завесу, отделяющую вас от остального
мира, чьи тепло, любовь, краски, гармония доходят до вас отныне в
преломленном, преобразованном в абстрактное состояние виде, — вы способны
замечать их, но не испытываете волнения; отчаянное усилие, направленное на
преодоление этой изолирующей душу завесы, может толкнуть вас на любое
преступление, на убийство или самоубийство, довести до безумия...
Так размышлял я под звуки дождя. В руке у меня был перочинный нож,
который я раскрыл, чтобы заточить карандаш, но листок записной книжки
оставался чистым; кончиком ножа я пытался вырезать ее имя на ближайшей от
меня деревянной панели стены; я делал это без особого желания, просто знал,
что в порыве чувства влюбленные обычно так делают; сопревшее дерево легко
крошилось, и вместо буквы образовывалась дырка; вскоре я перестал стараться
и от нечего делать, из дурацкой потребности разрушать начал кромсать ножом
панель. Она была прямо под окном; обрамлявшая ее рамка отошла вверху, и она,
как я заметил, нечаянно поддев ее ножом целиком вытаскивалась по боковым
пазам.
Вскоре от панели ничего не осталось. Среди деревянных обломков на полу
оказался конверт — покрытый пятнами, заплесневевший, он настолько по тону
сливался со стеной, что сначала не привлек моего внимания: увидев его, я
ничуть не удивился, я не увидел ничего необычного в том, что он оказался
здесь, и настолько велика была овладевшая мной апатия, что я не сразу вскрыл
его. Какой-то невзрачный, серый, измаранный конверт, мусор, да и только. Я
взял его в руки, от нечего делать машинально разорвал. В нем было два
листка, исписанных неровным крупным почерком, с побледневшим, местами почти
исчезнувшим текстом. Как попало это письмо сюда? Я взглянул на подпись и
остолбенел: внизу стояло имя Изабель!
Она до такой степени занимала мои мысли... на какое-то мгновение у меня
появилась иллюзия, что письмо адресовано мне:
"Любовь моя, это мое последнее письмо... На скорую руку пишу тебе еще
несколько слов, потому как знаю: сегодня вечером я больше ничего не смогу
тебе сказать; рядом с тобой мои губы способны только на поцелуи. Быстро,
пока я еще в состоянии говорить, слушай:
Одиннадцать — это слишком рано, лучше в полночь. Ты знаешь, что я
умираю от нетерпения и что ожидание изводит меня, но для того, чтобы я
бодрствовала для тебя, нужно, чтобы весь дом спал. Да, в полночь, не раньше.
Приходи встретить меня ко входу в кухню (сначала вдоль огорода — там темно,
а дальше будут кусты) и дожидайся меня там, а не возле ограды: я не боюсь
идти одна по парку, но сумка, куда я положу немного одежды, будет очень
тяжелой, и я не смогу ее долго нести.
Ты прав — будет лучше, если коляску оставить в конце улочки, где мы ее
без труда найдем. Так будет надежнее еще и потому, что собаки с фермы могут
залаять и перебудить всех.
Нет, друг мой, ты знаешь, у нас не было другой возможности увидеться
еще раз и обсудить все это. Знаешь ты и то, что я живу здесь пленницей и мои
старики запрещают мне выходить, так же как тебе — приходить к нам. Из какой
же темницы бегу я!.. Да, я обязательно возьму туфли на смену, которые
переодену в коляске, потому что трава внизу парка мокрая.
Как ты можешь спрашивать, решилась ли я и готова ли? Любовь моя, вот
уже несколько месяцев, как я начала готовиться, и давно готова! Долгие годы
живу я ожиданием этого мига! Ты спрашиваешь, не буду ли я сожалеть. Значит,
ты не понял, что я возненавидела всех своих близких, всех, кто удерживает
меня здесь. Неужто нежная и робкая Иза способна так говорить? Друг мой,
любимый мой, что вы сделали со мной?..

Я задыхаюсь здесь; мои мысли далеко, в ином открывающемся мире... Меня
мучит жажда...
Чуть было не забыла сказать тебе, что не смогла взять сапфиры, потому
что тетка не оставляет больше ключи от ларца в своей спальне, а все другие,
которые я перепробовала, к нему не подходят... Не ругай меня: у меня с собой
мамин браслет, цепь с эмалью и два кольца — они, правда, не представляют
большой ценности, поскольку она их не носит, но цепь, по-моему, очень
красива. Что касается денег... я сделаю все возможное; но будет неплохо,
если и ты тоже что-то найдешь.
О тебе все мои молитвы, до скорого
Твоя Иза.
22 октября — день моего рождения (мне двадцать два года) и канун моего
побега".
Я с ужасом подумал о тех четырех-пяти страницах, в которые, если бы мне
пришлось стряпать из этого роман, я раздул бы это письмо: размышления над
прочитанным, недоумение, мучительная растерянность... По правде говоря, я,
как после сильнейшего потрясения, впал в полулетаргическое состояние. Когда
наконец до моего слуха сквозь невнятный шум бушующей во мне крови донесся
повторившийся звон колокола к обеду, я подумал: "Это второй колокол, как же
я не услышал первого?" Я посмотрел на часы: полдень! Выскочив из павильона и
прижимая к сердцу пылкое письмо, я с непокрытой головой бросился под
проливной дождь.
Флоши уже начали за меня беспокоиться.
— Да ведь вы промокли! Совершенно промокли, сударь! — услышал я,
когда прибежал, совсем запыхавшись. Они настояли на том, чтобы не садиться
за стол до тех пор, пока я не переоденусь, и, как только я спустился к
обеду, меня начали с участием расспрашивать; я рассказал, что вынужден был
оставаться в павильоне, напрасно ожидая, когда стихнет ливень, после чего
услышал извинения за плохую погоду, за отвратительное состояние аллей, за
то, что второй раз позвонили к обеду слишком рано, а первый — не так
громко, как обычно... М-ль Вердюр принесла шаль, которой меня умоляли
укрыться, потому что я вспотел и мог простудиться. Между тем аббат наблюдал
за мной, не проронив ни слова, до гримасы сжав губы; мои нервы были
настолько взвинчены, что под его испытующим взглядом я чувствовал, как
краснею и смущаюсь, словно нашаливший ребенок. А надо бы, думал я, задобрить
его, потому что отныне только от него можно что-либо узнать, он один
способен пролить свет на эту темную историю, по следам которой меня ведет
уже скорее любовь, чем любопытство.
После кофе я предложил аббату сигарету, которая послужила предлогом для
разговора; чтобы не стеснять баронессу, мы вышли покурить в оранжерею.
— Мне казалось, что вы останетесь здесь не больше чем на неделю, —
начал он с иронией в голосе.
— Я не учел любезность наших хозяев.
— А как документы господина Флоша?..
— Уже отработаны... Но я нашел, чем себя занять дальше.
Я ждал вопроса, но он не последовал.
— Вы должны знать всю подноготную этого имения, — продолжал я
нетерпеливо.
Он широко раскрыл глаза и наморщил лоб, придав своему лицу
простодушно-тупое выражение.
— Почему госпожа или мадемуазель де Сент-Ореоль, мать вашего ученика
не живет здесь, с нами, чтобы заботиться о ребенке-калеке и о престарелых
родителях?
Чтобы удивление его выглядело более убедительным, он бросил сигарету и
вопрошающе воздел руки.
— Видимо, род занятий вынуждает ее пребывать вдали... — процедил он
сквозь зубы. — Но что за коварный вопрос?
— Не желаете ли еще один, более точный: что сделал госпожа или
мадемуазель де Сент-Ореоль, мать вашего подопечного, однажды ночью, 22
октября, когда за ней должен был прийти возлюбленный, чтобы похитить ее?
— Так-так! Господин романист, — произнес он, уперев руки в бока (из
тщеславия, по слабости я пошел с ним перед этим на такого рода
откровенность, которую должна внушать лишь глубокая симпатия, и с тех пор,
как он узнал о моих намерениях, он стал подтрунивать надо мной таким
образом, что мне это уже стало невыносимо), — не слишком ли вы
торопитесь?.. И не могу ли я в свою очередь спросить вас, откуда вы так
хорошо информированы?
— Письмо, адресованное в тот день Изабеллой де Сент-Ореоль своему
возлюбленному, получил не он, а я.
Здесь уже, никуда не денешься, со мной приходилось считаться; заметив
пятнышко на рукаве сутаны, аббат начал скрести его кончиком ногтя; он прошел
на примирение.
— Я восхищаюсь тем, что... стоит человеку начать считать себя
прирожденным писателем, как он присваивает себе все права. Другой дважды
подумал бы, прежде чем прочесть письмо, которое адресовано не ему.

— Я думаю, господин аббат, что он скорее не прочел бы его вовсе.
Я пристально смотрел на него, но он продолжал скрести сутану, не
поднимая глаз.
— Однако не думаю, что вам дал его почитать.
— Это письмо попало мне в руки случайно; на старом, грязном,
наполовину разорванном конверте не было и следов адреса; открыв его, я
увидел письмо м-ль де Сент-Ореоль, но кому оно было адресовано?.. Так
помогите мне, господин аббат: кто был четырнадцать лет назад возлюбленным
мадемуазель де Сент-Ореоль?
Аббат встал и мелкими шажками начал ходить взад-вперед, опустив голову
и заложив руки за спину; проходя за мои стулом, он остановился, и я вдруг
почувствовал, как его руки легли мне на плечи:
— Покажите мне это письмо.
— А вы никому не скажете?
Я почувствовал, как его руки дрожат от нетерпения.
— Не ставьте условий, прошу вас! Просто покажите мне это письмо.
— Позвольте я схожу за ним, — сказал я, пытаясь освободиться.
— Оно у вас здесь, в кармане.
Его взгляд был направлен именно туда, куда следовало, словно моя одежда
была прозрачной. Но не будет же он меня обыскивать!..
Я был в невыгодном для обороны положении, да и попробуй защититься от
такого здоровяка, явно более сильного, чем я. Но как потом заставить его
говорить? Я повернул голову и почти столкнулся с его отекшим, налитым кровью
лицом, с двумя вздувшимися вдруг крупными венами на лбу и отвратительными
мешками под глазами. Тогда я из опасения все испортить заставил себя
засмеяться:
— Черт возьми, аббат, признайтесь, что и вам знакомо любопытство!
Он отпустил меня, я тут же встал и сделал вид, что ухожу.
— Если бы не ваши разбойничьи выходки, я бы давно его показал, —
сказал я и, взяв его за руку, добавил: — Но давайте подойдем поближе к
гостиной, чтобы я мог позвать на помощь.
Большим усилием воли я сохранял веселый тон, но сердце у меня бешено
стучало.
— Держите, — вытаскивая письмо из кармана, проговорил я, — но
читайте его при мне: я хочу видеть, как аббат читает любовное послание.
Но он вновь овладел собой, и волнение выдавал только небольшой мускул,
чуть подергивающийся на щеке. Он прочел, понюхал бумагу, шмыгнул носом,
сурово нахмурив брови так, словно его глаза были возмущены похотью носа, и
затем, сложив и вернув мне письмо, произнес несколько торжественным тоном:
— В тот день, 22 октября, от несчастного случая на охоте умер виконт
Блез де Гонфревийль.
— От ваших слов меня бросает в дрожь! (Мое воображение тотчас
нарисовало страшную драму.) Знайте, я нашел это письмо за деревянной панелью
летнего павильона, куда он, вероятно, должен был за ним прийти.
Тогда аббат рассказал мне о том, что старший сын Гонфревийлей, владение
которых граничит с имение Сент-Ореолей, был найден без признаков жизни перед
оградой, через которую он, по всей видимости, собирался перелезть, когда от
неловкого движения ружье выстрелило. При этом позже в стволе ружья не было
обнаружено гильзы. Никто так и не смог дать этому объяснения; молодой
человек вышел из дома один, никто его не видел, но на следующий день у
павильона заметили собаку из Картфурша, лизавшую лужицу крови.
— Меня тогда еще не было в Картфурше, — продолжал аббат, — но, по
сведениям, которые мне удалось собрать, мне кажется очевидным, что
преступление совершил Грасьен, который, видимо, стал свидетелем отношений
своей хозяйки с виконтом и, может быть, раскрыл план побега (план, о котором
я сам не знал до того, как прочел письмо); это старый, тупой, при
необходимости даже упрямый слуга, который считает, что для защиты
собственности своих хозяев не должен останавливаться ни перед чем.
— Как получилось, что его не арестовали?
Никто, не был заинтересован в его наказании, и бое семьи, и
Гонфревийлей, и Сент-Ореолей одинаково опасались шума вокруг этой неприятной
истории, поскольку несколько месяцев спустя мадемуазель де Сент-Ореоль
разрешилась несчастным ребенком. Увечье Казимира приписывают тому, что его
мать принимала меры, чтобы скрыть беременность; но Бог учит нас, что часто
за грехи отцов страдают дети. Пойдемте со мной к павильону — мне любопытно
посмотреть место, где вы нашли письмо.
Небо прояснилось, и мы отправились к павильону.
Все было хорошо, пока мы шли к домику, аббат держал меня под руку, мы
шагали в ногу и мирно беседовали. Но на обратном пути все испортилось.
Разумеется, мы оба были несколько возбуждены этой странной историей, но
каждый по-своему: я, обезоруженный улыбчивой готовностью, с которой в
конечном счете аббат стал посвящать меня в тайны, перестал замечать его
сутану, забыл о сдержанности и позволил себе говорить с ним, как с обычным
мужчиной. Вот как началась, мне кажется, наша ссора.

— Кто нам расскажет, — говорил я, — что делала в эту ночь
мадемуазель де Сент-Ореоль? О смерти графа она узнала, очевидно, лишь на
следующий день! Ждала ли она его в парке и до каких пор? О чем она думала,
тщетно ожидая его прихода?
Аббат молчал, никак не реагируя на мой психологический настрой; я же
продолжал:
— Представьте себе это нежное создание, девушку с сердцем, полным
любви и тоски, потерявшую голову: страстная Изабель...
— Бесстыдная Изабель, — процедил аббат вполголоса.
Я продолжал, как будто ничего не слышал, но уже приготовился к отпору
на следующий выпад:
— Подумайте, сколько потребовалось надежды и отчаяния, чтобы...
— К чему задумываться обо всем этом? — прервал он меня сухо. Нам не
дано знать о событиях больше того, в чем мы можем получить подтверждение.
— Но мы воспринимаем их по-разному, в зависимости от того, много или
мало мы о них знаем.
— Что вы хотите этим сказать?
— Что поверхностное представление о событиях не всегда совпадает и
часто даже совсем не совпадает с тем, что мы думаем о них потом, при более
глубоком знакомстве, что вывод, который можно из этого извлечь, будет
другим, что следует сначала все тщательно изучить, прежде чем делать
заключение...
— Мой юный друг, будьте осторожны: критический ум, склонный к анализу
и любопытству, — это зародыш бунтарства. Великий человек, которого вы
избрали в качестве образца, мог бы вас просветить в том, что...
— Вы имеете в виду того, о ком я пишу диссертацию?..
— Экий вы задира! С таким вот настроем и...
— Ну подождите, дорогой господин аббат, хотел бы я знать, не то же ли
самое любопытство заставило вас пойти со мной в такое время, копаться в
щепках, не оно ли побудило вас терпеливо собирать об этой истории все, что
вы мне сообщили?..
Он зашагал быстрее, говорил отрывисто и нетерпеливо бил тростью о
землю.
— Не стараясь, как вы, искать объяснений для объяснений, когда я узнал
о случившемся, я принял это как факт и на этом остановился. Печальные
события, о которых я вам поведал, могли бы мне, если бы в этом еще была
потребность, рассказать о мерзости плотского греха; они служат приговором
разводу и всему, что человек изобрел, чтобы попытаться исправить последствия
своих ошибок. И этого, думаю, достаточно!
— А мне как раз этого недостаточно. Сам факт мне ни о чем не говорит,
если я не узнаю его причину. Знать тайную жизнь Изабель де Сент-Ореоль,
определить, какими благоуханными, волнующими и туманными дорогами...
— Молодой человек, остерегитесь! Вы начинаете влюбляться в нее!...
— Я ждал, что вы это скажете! И это потому, что я не довольствуюсь
видимостью, не полагаюсь ни на слова, ни на жесты... Вы уверены, что не
ошибаетесь в суждении об этой женщине?
— Она — потаскуха!
Мое лицо вспыхнуло от возмущения, которое я с большим трудом сдерживал.
— Господин аббат, странно слышать из ваших уст такое. Мне кажется, что
Христом учит нас скорее прощать, чем жестоко наказывать.
— От снисхождения до попустительства один шаг.
— Он не осудил бы так, как вы.
— Ну, во-первых, вы этого не знаете. И потом, тот, кто безгрешен,
может позволить себе отнестись более снисходительно к грехам других, чем
тот... я хочу сказать, что не нам, грешникам, дано искать более или менее
обоснованное оправдание греха, нам следует просто с отвращением отвернуться
от него.
— Сначала основательно принюхавшись, как вы поступили с письмом...
— Вы — наглец, — ответил он и, резко свернув с аллеи, быстро зашагал
по боковой дорожке, выбрасывая, как парфянские стрелы*, ядовитые фразы, из
которых я мог различить только отдельные слова: современное образование...
сорбоннец... безбожник!..
_______________
* Парфяне (иранское племя сер. I в. до н. э.), делая вид, что
отступают, внезапно стреляли через плечо, поражая противника.
_______________
За ужином он сидел с хмурым видом, но, встав из-за стола, подошел ко
мне с улыбкой и протянул руку, которую я пожал тоже с улыбкой.
Вечер показался мне мрачнее обычного. Барон тихо посапывал у огня; г-н
Флош и аббат молча переставляли свои пешки. Краем глаза я наблюдал за
Казимиром, обхватившим голову руками, ронявшим слюни на книгу и смахивавшим
их время от времени носовым платком. Что до меня, то партии в карты я уделял
ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не дать проиграть моей
партнерше слишком позорно; г-жа Флош обратила внимание на то, что я томлюсь
от скуки, и, забеспокоившись, изо всех сил старалась оживить партию:
— Эй, Олимпия! Ваш ход. Вы спите?

Нет, то был не сон, но смерть, мрачный холод которой уже леденил кровь
обитателей дома; меня самого охватила мучительная тревога, обуял какой-то
ужас. О весна! О вольный ветер, сладостные благоухания простора, здесь вам
никогда не быть! — говорил я себе и думал об Изабель. Из какой могилы
сумели вы высвободиться, обращался я мысленно к ней, и ради какой жизни? В
воображении — здесь, рядом, в спокойном свете лампы — я видел ваши нежные
пальцы, поддерживающие бледное чело, локон темных волос, ласкающий вашу
руку. Как далеко устремлен ваш взор! Жалобу какой несказанной боли вашей
души и тела передает ваш вздох, который они не слышат? Помимо моей воли у
меня самого вырвался громкий вздох, похожий то ли на звук зевоты, то ли на
рыданье, что заставило госпожу де Сент-Ореоль, бросившую свой последний
козырь, воскликнуть:
— Думаю, господину Лаказу очень хочется спать!
Бедная женщина!
В эту ночь мне приснился кошмарный сон, — сон, который начался как
продолжение реальности.
Вечер как будто еще не кончился, я находился в гостиной с моими
хозяевами, но к ним подходили люди, число которых беспрестанно росло, хотя я
не видел, чтобы это были новые лица; я узнал Казимира, сидящего за столом и
раскладывающего пасьянс, над которым склонилось три или четыре человека.
Говорили шепотом, я не мог расслышать ни одной фразы, однако понимал, что
каждый сообщал своему соседу нечто из ряда вон выходящее, от чего тот
приходил в изумление. Все внимание было направлено в одну точку, туда, где
был Казимир и где я вдруг узнал (как я не разглядел ее раньше) сидевшую за
столом Изабель де Сент-Ореоль. Среди людей в темном она одна была одета во
все белое. Сперва она показалась мне очаровательной, похожей на изображение
на медальоне, но потом меня поразили неподвижность ее лица, застывший
взгляд, и я вдруг понял, о чем шептались окружающие: это была не настоящая
Изабель, а похожая на нее кукла, которую посадили на место живой Изабель.
Эта кукла казалась мне теперь отвратительной; мне было страшно неловко из-за
ее до глупости претенциозного вида; можно было подумать, что она неподвижна,
но стоило попристальней вглядеться, и становилось заметно, как она боком,
медленно наклоняется, наклоняется... она бы упала, если бы не бросившаяся из
другого конца гостиной м-ль Олимпия, которая, низко наклонившись, приподняла
чехол кресла и завела пружину какого-то механизма, со странным скрежетом
водрузившего манекен на место и придавшего его рукам гротескные движения
автомата. Потом все встали, поскольку наступил комендантский час, и оставили
искусственную Изабель одну; каждый уходящий приветствовал ее на турецкий
манер, за исключением барона, который подошел к ней непочтительно, сорвал с
нее парик и, смеясь, дважды громко чмокнул ее в темя. Как только все
общество покинуло гостиную, толпясь вышло из дома и наступила темнота, я
увидел, да, увидел в темноте, как кукла побледнела, вздрогнула и ожила. Она
медленно встала, и это была сама м-ль де Сент-Ореоль: бесшумно скользя, она
приближалась ко мне, вдруг почувствовал вокруг шеи ее теплые руки и
проснулся, ощущая ее влажное дыхание и слыша ее слова:
— Для них меня нет, но для тебя я здесь.
Я не суеверен, не труслив и зажег свечу только для того, чтобы прогнать
с глаз долой и из сознания этот навязчивый образ; но это было нелегко.
Помимо воли я прислушивался к любому шороху. Если бы она оказалась здесь!
Напрасно я пытался читать, я так и не смог сосредоточить внимание на
чем-либо другом и заснул под утро с мыслью о ней.

VI

Вот так завершались взлеты моего влюбленного любопытства. Меж тем я уже
не мог дальше откладывать свой отъезд, о котором вновь объявил хозяевам, и
этот день был последним днем, проведенным мной в Картфурше. Этот день...
Мы обедаем. Дельфина, жена Грасьена, должна вот-вот принести почту,
которую она получает от почтальона и передает нам обычно незадолго до
десерта. Как я вам уже говорил, она вручает ее г-же Флош, а та раздает
письма и протягивает"Журнал де Деба" г-ну Флошу, который исчезает за газетой
до конца обеда. В этот раз вишневого цвета конверт, застрявший краем в
обертке газеты, выпал из пачки и оказался на столе рядом с тарелкой г-жи
Флош; я успел узнать крупный размашистый почерк, который накануне уже
заставил сильно биться мое сердце; г-жа Флош, тоже, похоже, узнала его;
поспешным движением она хочет накрыть конверт тарелкой, но тарелка ударяется
о стакан с вином, стакан разбивается, и вино разливается на скатерть;
поднимается большой шум, и добрая г-жа Флош пользуется всеобщим
замешательством, чтобы припрятать письмо в митенку.
— Хотела задавить паука, — неловко, как оправдывающийся ребенок,
говорит она. (Пауками она называла все: и пауков, и мокриц, и уховерток,
выползающих иногда из корзины с фруктами.)
— Могу поспорить, что вы промахнулись, — желчным тоном говорит г-жа
де Сент-Ореоль, вставая и бросая развернутую салфетку на стол. — Придите
потом ко мне в гостиную, сестра.Господа меня извинят: у меня желудочные
колики.

Обед завершается в молчании. Г-н Флош ничего не заметил, г-н де
Сент-Ореоль ничего не понял; м-ль Вердюр и аббат сидят, уставившись в
тарелки, а Казимир — если бы он не сморкался, то, я уверен, мы бы увидели
его слезы...
Погода вполне теплая. Кофе подали на небольшую террасу перед входом в
гостиную. Кофе пьем только мы трое: я, м-ль Вердюр и аббат; из гостиной, где
закрылись две сестры, до нас доносятся громкие голоса, затем все стихает —
они поднялись к себе.
Если я правильно помню, тогда-то и разразилась ссора из-за названия
"бук петрушколистный"
М-ль Вердюр и аббат жили в состоянии войны. Их битвы были не особенно
серьезны, аббат над ними только потешался, однако ничего так сильно не
задевало м-ль Вердюр, как его насмешливый тон, лишавший ее защиты и
позволяющий аббату бить точно в цель. Не проходило и дня, чтобы между ними
не произошло стычки, которые аббат окрестил "Castille"*. Он утверждал, что
старой деве это необходимо для здоровья, и выводил ее из себя, как выводят
погулять собаку. Возможно, он делал это без злобы, но, несомненно, с
хитростью и довольно вызывающе. Это занимало их обоих и скрашивало им день.
_______________
* Дискуссия, стычка, перебранка (исп.). _______________
Небольшой инцидент во время десерта лишил всех нас спокойствия. Я
искал, чем отвлечься, и, пока аббат разливал кофе, нащупал в кармане пиджака
ветку с листьями странного дерева, росшего у ограды около входа в парк,
которую я сорвал еще утром, собираясь спросить название у м-ль Вердюр: не то
чтоб мне это было очень уж интересно, просто я хотел прибегнуть к ее
познаниям.
Она занималась ботаникой. Иногда она ходила собирать травы, повесив на
свои крепкие плечи зеленый короб, который придавал ей причудливый вид
маркитантки; со своим гербарием и "лупой на штативе" она проводила свободное
от домашних дел время... Итак, м-ль Олимпия взяла в руки ветку и без
колебаний заявила:
— Это — бук петрушколистный.
— Любопытное название! — осмелился я заметить. — Однако эти
копьевидные листья не имеют ничего общего с листьями...
Аббат уже многозначительно улыбался:
— Так в Картфурше называют "Fagus persicifolia", — как бы невзначай
промолвил он.
М-ль Вердюр подскочила:
— Вот уж не знала, что вы так сильны в ботанике.
— Нет, но я разбираюсь немного в латыни. — А затем, наклонившись ко
мне: — Дамы невольно впадают в ошибку из-за каламбура. Persicus, уважаемая
сударыня, persicus означает персик, а не петрушка. Fagus persicifolia, на
листья которого господин Лаказ обратил внимание, так точно назвав их
копьевидными, fagus persecefolia — это "бук персиколистный".
М-ль Олимпия побагровела: подчеркнутое спокойствие, с которым говорил
аббат, добило ее окончательно.
— Истинная ботаника не занимается отклонениями и случаями уродства, —
не удостоив взглядом аббата, нашлась она в ответ и, залпом выпив свой кофе,
исчезла.
Аббат поджал губы, сложив их в куриную гузку, и издавал попукивающие
звуки. Я едва сдерживал смех.
— Не слишком ли зло с вашей стороны, господи аббат?
— Да нет! Нет... Этой доброй девице не хватает упражнений, она
нуждается в том, чтобы ее взбадривали. Поверьте, она очень воинственна; и,
если в течение трех дней я бездействую, она сама ввязывается в драку. В
Картфурше не так уж много развлечений!..
Одновременно, не сговариваясь, мы оба подумали о письме.
— Вы узнали почерк? — отважился я наконец спросить.
Он пожал плечами:
— Такие письма приходят в Картфурш, одно — чуть раньше, другое —
чуть позже, дважды в год после получения арендной платы в них она сообщает
г-же Флош о своем приезде.
— Она приедет?! — вскрикнул я.
— Успокойтесь! Успокойтесь, вы ее все равно не увидите.
— Почему же я не смогу ее увидеть?
— Потому что она появляется среди ночи, почти тут же исчезает, избегая
посторонних взглядов, и потом... остерегайтесь Грасьена.
Он посмотрел на меня испытующе — я не шелохнулся.
— Вы не хотите принять во внимание ничего из того, что я сказал, —
продолжал он с раздражением, — это видно по вашему лицу, но я вас
предупредил. Что ж, поступайте как знаете! Завтра утром расскажете.
Он поднялся и покинул меня, не дав мне разобраться, пытался ли он
сдержать мое любопытство или, наоборот, забавлялся тем, что подстегивал его.
До самого вечера мое сознание (я отказываюсь описывать царивший в нем
беспорядок) было полностью занято ожиданием. Мог ли я любить Изабель?

Конечно, нет, но, охваченный таким сильным, тронувшим мое сердце
возбуждением, как мог я не ошибиться, узнав в своем любопытстве весь
трепетный пыл, весь порыв, все страстное нетерпение, присущие любви.
Последние слова аббата только еще больше возбудили меня; да и что мог
сделать Грасьен? Я прошел бы сквозь огонь и воду!
Не было сомнений — в доме шли приготовления к чему-то необычному. В
этот вечер никто не предложил партию в карты. Тут же после ужина г-жа де
Сент-Ореоль пожаловалась на то, что она называла "гастеритом", и без всяких
церемоний удалилась, пока м-ль Вердюр готовила ей настойку. Чуть позже г-жа
Флош отправила спать Казимира, а как только мальчик ушел, обратилась ко мне:
— Мне кажется, у господина Лаказа большое желание сделать то же самое,
— похоже, он падает от усталости. — Не успел я достаточно быстро
отреагировать на такое приглашение, как она продолжала: — Думаю, сегодня
никто из нас не станет засиживаться допоздна.
М-ль Вердюр встала, чтобы зажечь свечи; мы с аббатом последовали за
ней; я увидел, как г-жа Флош наклонилась к дремавшему в кресле у огня мужу;
тот тут же встал, затем под руку увлек барона, который не сопротивлялся,
словно понимал, что это означает. На лестничной площадке второго этажа все
со свечами в руках стали расходиться по своим комнатам.
— Спокойной ночи! Спите спокойно, — сказал мне аббат с двусмысленной
улыбкой.
Я прикрыл дверь своей комнаты и стал ждать. Было еще только девять
часов. Я слышал, как поднялась по лестнице г-жа Флош, затем м-ль Вердюр.
Между г-жой Флош и г-жой де Сент-Ореоль, вышедшей из своей комнаты, снова
вспыхнула ссора, но слишком далеко от меня, чтобы можно было разобрать
слова; потом двери захлопнулись, и наступила тишина.
Я прилег на постель, чтобы обдумать все. Я размышлял над ироническим
пожеланием спокойной ночи, которым аббат сопроводил свое рукопожатие; хотел
бы я знать, готовится ли он ко сну или отдается во власть того самого
любопытства, которое, как он мне доказывал, он не испытывает?.. Но его
спальня располагалась в другом конце дома, симметрично моей, и никакого
более или менее веского повода оказаться там у меня не было. Однако
интересно, кто из нас двоих был бы больше сконфужен, застань мы друг друга в
коридоре?.. За этими рассуждениями я не заметил, как со мной случилось нечто
непонятное, абсурдное, поразительное: я заснул.
Да, видимо, не столько от перевозбуждения, сколько от изнурительного
ожидания и, кроме того, от усталости из-за бессонной предыдущей ночи.
Меня разбудил треск догоревшей свечи или, может быть, смутно услышанный
сквозь сон глухой звук сотрясающегося пола — никаких сомнений: кто-то
прошел по коридору. Я приподнялся на постели. В этот момент свеча погасла, и
я в полном замешательстве остался в темноте. У меня было только несколько
спичек; я зажег одну из них, чтобы посмотреть на часы: около половины
двенадцатого; я прислушался... ни звука. На ощупь подойдя к двери, я открыл
ее.
Нет, мое сердце не билось учащенно, я ощутил в себе легкость и силу,
настроен был спокойно и решительно, мозг работал ясно.
В другом конце коридора из большого окна лился не ровный, как в тихие
ночи, а мерцающий и временами угасающий свет; моросило, луна пряталась за
гонимыми ветром, плотными тучами. Я разулся и передвигался бесшумно... Мне
было достаточно хорошо видно, чтобы благополучно добраться до
наблюдательного пункта, который я себе облюбовал рядом с комнатой г-жи Флош,
где, по всей видимости, и проходила тайная встреча; это была небольшая
свободная комната, которую раньше занимал г-н Флош, теперь соседству жены он
предпочитал соседство своих книг; дверь, ведущая в соседнюю комнату,
тщательно закрытая на засов, несколько искривилась, и я удостоверился, что
прямо под наличником есть щель, через которую все видно — для этого мне
нужно было взобраться на комод, который я и пододвинул.
Через эту щель проникало немного света, который отражался от белого
потолка; он позволял мне перемещаться по комнате. Я нашел свой
наблюдательный пункт таким, каким оставил его днем. Я взобрался на комод,
заглянул в соседнюю комнату...
Изабель де Сент-Ореоль была там.
Она была передо мной, в нескольких шагах... Она сидела на одном из тех
неуклюжих низких сидений без спинки, которые называют, кажется, "пуфами", —
его присутствие в этой старинной спальне несколько удивляло, и я не помню,
чтобы я его здесь видел, когда приносил цветы. Г-жа Флош расположилась в
большом штофном кресле; стоявшая на столике около кресла лампа мягко
освещала их обеих. Изабель сидела ко мне спиной, сильно подавшись вперед,
почти касаясь коленей своей старой тетки, поэтому сначала я не видел ее
лица, но потом она подняла голову. Вопреки моим ожиданиям она не очень
изменилась, но вместе с тем я с трудом узнавал в ней девушку, изображенную
на медальоне: она была не менее красивой, конечно, но это была совсем другая
красота, более земная — ангельская чистота миниатюры уступила место
страстной томности и какому-то пренебрежению, наложившему свою печать на
уголки губ, которые художник в свое время изобразил приоткрытыми. На ней был
большой дорожный плащ, своего рода waterproof, но из обычной ткани, одна его
пола была приподнята, и под ней виднелась черная юбка из блестящей тафты, на
фоне которой опущенная рука со скомканным носовым платком казалась
необыкновенно бледной и хрупкой. На голове — маленькая фетровая шляпка с
перьями и завязками из тафты; локон очень черных волос выбивался из-под
завязки и, когда она наклонялась, спадал ей на висок. Можно было подумать,
что она в трауре, если бы не зеленая лента, повязанная на шее. Ни она, ни
г-жа Флош не говорили ни слова, но правой рукой Изабель гладила руку г-жи
Флош, подносила ее к губам и покрывала поцелуями.

Вот она встряхнула головой, отчего завитки волос взметнулись слева
направо, и, словно продолжая уже начатое, произнесла:
— Все, я испробовала все, клянусь тебе...
— Не клянитесь, дитя мое, я и так вам верю, — перебила старушка,
приложив ей руку ко лбу. Обе они говорили очень тихо, словно боялись быть
услышанными.
Г-жа Флош выпрямилась, осторожно отстранила племянницу и, оперевшись о
подлокотники кресла, встала. М-ль де Сент-Ореоль тоже встала и, в то время
как тетка направилась к секретеру, откуда позавчера Казимир вытащил
медальон, сделала несколько шагов в том же направлении, остановилась перед
столиком, подпирающим большое зеркало, и, пока старушка копалась в ящике,
она по изумрудному блеску заметила надетую на шею ленту, поспешно развязала
ее и намотала на палец... Прежде чем г-жа Флош обернулась, слишком яркая
лента исчезла, Изабель, скрестив перед собой опущенные руки, придала лицу
задумчивое выражение, а взгляду — обреченность...
Бедная старая Флош еще держала в одной руке связку ключей, а в другой
— тоненькую пачку купюр, которую она извлекла из ящика, и собиралась снова
сесть в кресло, когда дверь (напротив той, за которой был я) вдруг широко
распахнулась, и я чуть было не вскрикнул от изумления. Появилась баронесса,
чопорная, нарумяненная, в пышном парадном наряде с декольте и гигантской
метелкой из перьев марабу на голове. Она потрясала, насколько хватало сил,
большим канделябром, все шесть зажженных свечей которого заливали ее
мерцающим светом, роняя восковые слезы на пол. Видимо теряя остатки сил, она
сначала подбежала к столику перед зеркалом, чтобы поставить канделябр, а
затем в несколько небольших прыжков вернулась на прежнее место в дверном
проеме и оттуда снова размеренным шагом двинулась на середину комнаты,
торжественно протянув далеко перед собой унизанную огромными кольцами руку.
Остановившись, она, по-прежнему скованная в движениях, всем телом
повернулась в сторону дочери и пронзительным голосом, способным проникать
сквозь стены, воскликнула:
— Прочь от меня, неблагодарная дочь! Ваши слезы больше не вызовут во
мне жалости, а ваши мольбы навсегда потеряли дорогу к моему сердцу.
Все это было выложено громким монотонным фальцетом. Изабель бросилась к
ногам матери, схватила и потянула к себе полу юбки, из-под которой
показались две смешные, маленькие, из белого сатина туфельки, касаясь при
этом лбом пола в том месте, где был разостлан ковер. Г-жа де Сент-Ореоль ни
на миг не опустила глаз и продолжала смотреть прямо перед собой острым и
холодным, как и ее голос, взглядом:
— Мало было вам принести в дом своих родителей беду, вы желаете и
дальше продолжать...
В этот момент ее голос осекся, и тогда, повернувшись к г-же Флош,
которая вся дрожа, забилась в свое кресло, она проговорила:
— А что до вас, сестра, если вы еще раз проявите слабость... — и
снова повторив: — Если вы проявите преступную слабость и опять поддадитесь
ее мольбам, хоть за поцелуй, хоть за грош, я покину вас, оставлю на божью
милость свои пенаты и вы больше никогда не увидите меня. Это так же верно,
как то, что я ваша старшая сестра.
Я как будто присутствовал на спектакле. Но они-то не знали, что за ними
наблюдают, так для кого же эти две марионетки разыгрывали трагедию? Слова и
жесты дочери казались мне столь же чрезмерно наигранными и притворными, как
и у ее матери... Г-жа де Сент-Ореоль стояла лицом ко мне, и я, таким
образом, видел Изабель со спины, распростертую в позе умоляющей Эсфири;
вдруг я обратил внимание на ее ноги: они были обуты в темно-фиолетовые
ботинки, как мне показалось и насколько это можно было определить под слоем
покрывавшей их грязи; над ботинком был виден белый чулок, на котором мокрая,
перепачканная оборка юбки, приподнимаясь, оставила грязный след... И вдруг
— гораздо громче, чем напыщенные речи старухи, — во мне зазвучало все, что
эта жалкая одежда могла рассказать о жизни, полной случайностей и невзгод.
меня душили слезы, и я решил для себя, что пойду в парк за Изой, когда она
выйдет из дома.
Тем временем г-жа де Сент-Ореоль сделала три шага в сторону кресла г-жи
Флош:
— Дайте! Дайте мне эту пачку! Вы думаете, я не вижу под вашей
перчаткой измятых денег? Вы что, считаете меня слепой или сумасшедшей?
Отдайте мне эти деньги, говорю вам! — И как в мелодраме, поднеся купюры,
которыми она завладела, к пламени свечи, произнесла: — Я скорее предпочла
бы все сжечь, — (нужно ли говорить, что она не сделала ничего подобного),
— чем дать ей хоть грош.
Она спрятала купюры в карман и снова принялась декламировать:
— Неблагодарная дочь! Бесчеловечная дочь! дорогой, которой ушли мои
браслеты и ожерелья, вы сумеете отправить и мои кольца! — Сказав это, она
ловким движением протянутой руки уронила два или три из них на ковер.

Изабель схватила их, как голодная собака хватает кость.
— А теперь уходите: нам не о чем больше говорить, я вас знать не знаю.
Взяв на ночном столике гасильник, она поочередно накрыла им каждую
свечу в канделябре и вышла.
Комната казалась теперь темной. Изабель тем временем встала, провела
пальцами по вискам, откинула назад разметавшиеся волосы и привела в порядок
шляпу. Резким движением поправила несколько сползший с плеч плащ и
наклонилась к г-же Флош, чтобы попрощаться. Мне показалось, что бедная
женщина пыталась заговорить с ней, но таким слабым голосом, что я ничего не
смог разобрать. Изабель молча прижала одну из дружащих рук старушки к губам.
Минуту спустя я бросился за ней по коридору.
У лестницы шум голосов остановил меня. Я узнал голос м-ль Вердюр, с
которой Изабель уже разговаривала в передней, и, перегнувшись через перила,
увидел их обеих. Олимпия Вердюр держала в руке маленький фонарь:
— Ты уедешь, не поцеловав его? — спросила она, и я понял, что речь
шла о Казимире. — Так ты не хочешь его видеть?
— Нет, Лоли, я очень спешу. Он не должен знать, что я приезжала.
Наступило молчание, затем последовала пантомима, смысл которой я не
сразу понял. Фонарь заплясал, бросая прыгающие тени. М-ль Вердюр наступала,
Изабель пятилась назад, обе передвинулись таким образом на несколько шагов,
а потом мне стало слышно:
— Да-да, на память от меня. Я долго хранила его. Теперь, когда я стала
старой, на что он мне?
— Лоли! Лоли! Вы — лучшее, что я здесь оставляю.
М-ль Вердюр обняла ее:
— Бедняжка! Как она вымокла!
— Только плащ... это ничего. Отпусти меня, я спешу.
— Возьми хоть зонт.
— Дождь перестал.
— А фонарь?
— Зачем он мне? Коляска совсем рядом. Прощай.
— Ну же, прощай, бедное дитя! Дай тебе Бог... — остальное потерялось
в рыдании.
М-ль Вердюр стояла некоторое время в ночной темноте, я ощутил поток
свежего воздуха, потом услышал шум захлопнувшейся двери и засовов...
Пройти мимо м-ль Вердюр я не мог. Ключ от кухни Грасьен каждый вечер
забирал с собой. Была еще дверь, через которую я легко мог выйти из дома, но
для этого надо было сделать большой крюк. Изабель уже дошла бы до своей
коляски. А если окликнуть ее из окна?.. Я побежал к себе. Луна снова
скрылась за тучами; я немного подождал, прислушиваясь к шагам; поднялся
сильный ветер, и, пока Грасьен возвращался в дом через кухню, сквозь
беспокойный шепот деревьев я услышал, как удаляется коляска Изабель де
Сент-Ореоль.

VII

Я загостился, и, как только вернулся в Париж, на меня навалились тысячи
забот, направившие наконец ход моих мыслей в другое русло. Мое решение снова
побывать в Картфурше следующим летом смягчало сожаление о том, что мне не
удалось тогда пойти дальше; я уж было начал забывать о случившемся, когда в
конце января получил двойное уведомление о смерти. Супруги Флош, оба, с
разницей в несколько дней, испустили трепетные и нежные души. На конверте я
узнал почерк м-ль Вердюр, однако свое послание с соболезнованиями и
выражениями симпатии направил Казимиру. Две недели спустя пришло письмо
следующего содержания:
Мой дорогой господин Жерар
(Мальчик так и не смог решиться называть меня по фамилии.
— А как Вас зовут? — спросил он меня во время одной из прогулок, как
раз тогда, когда я начал обращаться к нему на "ты".
— Но ты же хорошо знаешь, Казимир, меня зовут господин Лаказ.
— Нет, не это имя, другое? — требовал он.)
Вы очень добры, что написали мне, и письмо Ваше очень хорошее, потому
что в Картфурше теперь очень грустно. У моей бабушки в четверг был удар, и
она не может теперь выходить из своей комнаты; тогда мама вернулась в
Картфурш, а аббат уехал, потому что он стал кюре с Брейе. после этого мои
дядя и тетя умерли. Сначала умер дядя, который Вас очень любил, а потом в
воскресенье умерла тетя, которая болела три дня. Мамы уже не было. Я был
один с Лоли и Дельфиной, женой Грасьена, которая меня очень любит; это было
очень грустно, потому что тетя не хотела меня покидать. Но было нужно. А
теперь я сплю около Дельфины, потому что Лоли вызвал ее брат в Орн. Грасьен
тоже очень добр ко мне. Он показал мне, как сажать черенки и делать
прививки, это забавно, и потом я помогаю валить деревья.
Вы знаете, Ваша записочка, где Вы написали свое обещание, нужно ее
забыть, потому что здесь больше никого нет, чтобы Вас принять. Но мне
грустно от того, что я не смогу Вас увидеть, потому что я Вас очень любил.
Но я Вас не забываю.
Ваш маленький друг Казимир.

Смерть г-на и г-жи Флош оставила меня довольно равнодушным, но это
неумелое простое письмо меня взволновало. В это время я не был свободен, но
решил для себя уже в пасхальные каникулы провести рекогносцировку до
Картфурша. Что из того, что там некому меня принять? Я остановлюсь в
Пон-л'Евеке и найму коляску. Нужно ли добавлять, что мысль о возможной
встрече с загадочной Изабель влекла меня туда не менее сильно, чем чувство
жалости к ребенку. Некоторые места его письма были мне непонятны, я плохо
увязывал события... Удар старухи, приезд Изабель в Картфурш, отъезд аббата,
смерть стариков, во время которой их племянницы не было на месте, отъезд
м-ль Вердюр... нужно ли было видеть во всем этом всего лишь случайную цепь
событий или следовало искать между ними какую-то связь? Казимир не смог, а
аббат не захотел просветить меня на сей счет. Пришлось ждать апреля. И уже
на второй день, как я освободился, я отправился в Картфурш.
На станции Брей я заметил аббата Санталя, собирающегося сесть в мой
поезд, и окликнул его.
— Вы снова в этих краях, — промолвил он.
— Я не думал, что вернусь сюда так скоро.
Он вошел в купе. Мы оказались одни.
— Да, после вашего визита здесь многое переменилось.
— Я узнал, что вы обслуживаете теперь приход в Брейе.
— Не будем сейчас об этом, — и он сделал рукой знакомый жест. — Вы
получили уведомление?
— И тотчас направил свои соболезнования вашему ученику; от него-то я и
узнал потом кое-какие новости, но он сообщил мне немного. Я чуть было не
обратился к вам с просьбой рассказать мне некоторые подробности.
— Надо было написать.
— Я подумал, что вы вряд ли сообщили бы мне что-либо, — добавил я
смеясь.
Но, видимо, не так связанный приличиями, как в те времена, когда он
служил в Картфурше, аббат, казалось, был расположен к разговору.
— Ну, не несчастье ли то, что там происходит? — начал он. — И все
аллеи пойдут туда же!
Сначала я ничего не мог понять, но потом вспомнил строчку из письма
Казимира: "Я помогаю валить деревья..."
— Зачем они это делают? — наивно спросил я.
— Как зачем, дорогой сударь? Спросите у кредиторов. Впрочем, не в них
дело, все делается за их спиной. Имение заложено и перезаложено. Мадемуазель
де Сент-Ореоль берет все, что может.
— А она там?
— Как будто вы этого не знаете!
— Я просто предполагал, судя по некоторым словам...
— Именно с тех пор, как она там, все и пошло как нельзя хуже. — На
некоторое время он овладел собой, но потребность высказаться на этот раз его
пересилила; он больше не ждал моих вопросов, и я счал более разумным не
задавать их.
— Как она узнала, что ее мать парализована? — говорил он. — Я так и
не смог этого понять. Когда она узнала, что старая баронесса не может больше
встать с кресла, она заявилась туда со своими вещами, и г-же Флош не хватило
мужества выставить ее за дверь. Тогда-то я и уехал оттуда.
— Очень жаль, ведь вы, таким образом, оставили Казимира.
— Возможно, но я не мог оставаться рядом с этой... я забываю, что вы
ее защищали!..
— Быть может, я и дальше буду это делать, господин кюре.
— Продолжайте. Да-да, мадемуазель Вердюр тоже ее защищала до тех пор,
пока не увидела смерть своих хозяев.
Я восхищался тем, что аббат почти полностью освободил свою речь от того
изящества, которое было ей присуще, пока он находился в Картфурше; он уже
освоил манеру и язык, свойственные сельским священникам в Нормандии. Он
продолжил свою мысль:
— Ей тоже показалось странным, что оба умерли одновременно.
— Разве?..
— Я ничего не говорю, — и он по старой привычке надул верхнюю губу,
но тут же прибавил: — Хотя в округе говорили всякое. Никому не нравилось,
что племянница стала наследницей. И Вердюр тоже предпочла уйти.
— Кто же остался с Казимиром?
— А! Вы все-таки поняли, что общество его матери не подходит ребенку.
Так вот, он почти все время проводит у Шуантрейлей, ну, вы знаете, садовник
с женой.
— Грасьен?
— Да, Грасьен, который воспротивился было вырубке деревьев в парке, но
ничем не смог помешать. Это нищета.
— Между тем у Флошей деньги были.
— Но все было проедено в первый же день, сударь вы мой. Из трех ферм
Картфурша г-жа Флош владела двумя, которые уже давно были проданы фермерам.
Третья, маленькая ферма де Фон, еще принадлежит баронессе — она не
сдавалась в аренду, за ее состоянием следит Грасьен, но она тоже скоро со
всем остальным пойдет с молотка.

— А само имение Картфурш будет продано?
— С торгов. Но это невозможно сделать до конца лета. А пока, прошу
поверить, девица пользуется этим. Кончится тем, что ей придется сдаться, но
к этому времени в Картфурше останется половина деревьев...
— Кто же покупает у нее лес, если она не имеет права его продавать?
— Вы еще так молоды. Когда все идет за бесценок, покупатель найдется.
— Любой судебный исполнитель может запретить это.
— Судебный исполнитель заодно с дельцом, представляющим интересы
кредитора, который там обосновался и который, — он наклонился к моему уху,
— спит с ней, раз уж вы хотите все знать.
— А как книги и бумаги г-на Флоша? — спросил я, не выказывая волнения
от его последней фразы.
— Мебель и библиотека будут пущены скоро в продажу, или, точнее, на
них будет наложен арест. К счастью, там никто не догадывается о ценности
некоторых произведений, иначе их давно бы уж и след простыл.
— Может найтись какой-нибудь пройдоха...
— Сейчас все опечатано, не беспокойтесь, печати снимут только для
инвентаризации.
— Что говорит обо всем этом баронесса?
— Она ни о чем не подозревает, ей приносят еду в спальню, она даже не
знает, что ее дочь находится там.
— Вы ничего не говорите о бароне.
— Он умер три недели назад, в Каене, в доме для престарелых, куда мы
его недавно устроили.
Мы приехали в Пон-л'Евек. Аббата Санталя встречал священник, аббат
попрощался со мной, порекомендовав мне гостиницу и человека, сдававшего
напрокат коляски.
На следующий день я остановил коляску у входа в парк Картфурша; я
условился с возницей, что он приедет за мной через пару часов, когда лошади
передохнут на одной из ферм.
Ворота в парк были широко открыты; почва аллеи была изуродована
гужевыми повозками. Я готовился к самому страшному разорению и был
неожиданно обрадован при виде моего доброго знакомца — распустившегося
"бука персиколистного"; мне не пришло в голову, что своей жизнью он обязан,
очевидно, лишь заурядному качеству своей древесины; идя дальше, я убедился,
что топор не пощадил самых прекрасных деревьев. Прежде чем углубиться в
парк, мне захотелось увидеть тот павильон, где я обнаружил письмо Изабель,
но вместо сломанного запора на двери висел замок (позже я узнал, что
лесорубы хранили там инструменты и одежду). Я направился к дому. Прямая
аллея, обсаженная низким кустарником, вела не к фасаду, а к службам, к
кухне, напротив которой начиналась невысокая огородная изгородь; еще
издалека я увидел Грасьена, идущего с корзиной овощей; он заметил меня, но
сначала не узнал; я окликнул его, он двинулся мне навстречу и вдруг
воскликнул:
— Вот как! Господин Лаказ! В это время вас уж точно не ожидали! — Он
смотрел на меня, покачивая головой и не скрывая недовольства моим
присутствием, но тем не менее добавил более спокойно:
— Малыш, однако, будет рад вас видеть.
Мы молча сделали несколько шагов в сторону кухни; он попросил меня
подождать и вошел поставить корзину.
— Так вы приехали посмотреть, что происходит в Картфурше? — сказал он
более учтиво, когда вернулся ко мне.
— Похоже, дела идут не очень-то хорошо?
Я взглянул на него: его подбородок дрожал, он ничего не отвечал, потом
вдруг схватил меня за руку и увлек на лужайку перед крыльцом дома. Там
распростерся труп огромного дуба, под которым, помню, я прятался от осеннего
дождя; рядом валялись поленья и щепки от сучьев.
— Вы знаете, сколько стоит такое дерево? — задал он мне вопрос. —
Двенадцать пистолей*. А знаете, сколько они заплатили?! За него, да и за все
остальные... Сто су**.
_______________
* Пистоль — старинная золотая монета того же достоинства, что и луидор
(20 франков).
** Су — старинная французская монета в 5 сантимов, или 1/20 часть
франка. _______________
Я не знал, что в этих краях пистолями называли экю* в десять франков,
но момент был неподходящий для того, чтобы просить разъяснений. Грасьен
говорил сдавленным голосом. Когда я обернулся к нему, он тыльной стороной
руки смахнул с лица то ли слезу, то ли капли пота и, сжав кулаки, заговорил:
_______________
* Экю — старинная французская монета в 10 франков. _______________
— У-у, бандиты! Когда я слышу, сударь, как они орудуют тесаком или
топором, я схожу с ума, их удары бьют меня по голове; мне хочется звать на
помощь, кричать: грабят! Хочется бить самому, убить! Позавчера я полдня
провел в подвале — там не так слышно... Вначале малышу нравилось смотреть,
как работают лесорубы; когда дерево было готово упасть, его звали, чтобы
потянуть за веревку, но потом, когда эти злодеи приблизились к дому,
мальчишка смекнул, что это не так забавно; он все говорил: нет, не это! нет,
не это! "Бедный парень, — говорю я ему, — это или то, все равно это не
твое". Я ему объяснил, что он не сможет жить в Картфурше, но он еще слишком
мал; он не понимает, что все это уже не его. Если бы только нам оставили
маленькую ферму, я бы взял его к себе, это точно; но кто знает, кто ее купит
и какого негодяя возьмут на наше место!.. Знаете, сударь, я еще не так стар,
но я предпочел бы умереть, чем видеть все это.

— Кто живет сейчас в доме?
— Знать этого не желаю. Малыш питается с нами на кухне, так лучше.
Госпожа баронесса не покидает спальню, к счастью для нее, бедняжки... Из-за
них Дельфина носит ей еду через служебную лестницу, не хочет попадаться им
на глаза. У них есть кому прислуживать, но мы с этим человеком не
разговариваем.
— Разве на движимость не должны скоро наложить арест?
— Тогда мы постараемся перевести госпожу баронессу на ферму, пока
ферму не продадут вместе с домом.
— А маде... а ее дочь? — спросил я с запинкой, не зная как ее
называть.
— Она может идти куда хочет, но не к нам. Это ведь все из-за нее!..
Его голос был исполнен такого гнева, что я понял: этот человек мог
пойти на преступление, защищая честь своих хозяев.
— Она сейчас в доме?
— В это время она, должно быть, прогуливается по парку. Похоже, ей от
этого ни жарко, ни холодно; она спокойно смотрит на лесорубов, бывает и
заговаривает с ними без зазрения совести. Но в дождливую погоду не выходит
из своей комнаты; посмотрите, вон та, угловая; она стоит там перед окном и
глядит в сад. Если бы ее любовник не уехал на четверть часа в Лизье, я не
ходил бы здесь, как сейчас. Да, господин Лаказ, это такая публика, что
просто нет слов! Если бы наши старые господа пришли посмотреть, что тут у
них делается, они бы, бедняжки, поспешили вернуться туда, где покоятся.
— А Казимир там?
— Думаю, он тоже гуляет в парке. Хотите, я его позову.
— Не надо, я сам его найду. До скорого. Я, конечно, еще увижусь с вами
до отъезда — и с вами, и с Дельфиной.
Опустошение в парке казалось еще более ужасным в это время года, когда
все готовилось ожить. В потеплевшем воздухе уже набухли и раскрылись почки,
и каждый срубленный сук слезился соком. Я медленно шел, не столько
опечаленный, сколько переполненный скорбью представившейся мне картины,
может быть, несколько опьяненный мощным запахом живой природы, исходящим от
умирающего дерева и оживающей земли. Меня почти не трогал контраст между
этой смертью и весенним обновлением: ведь парк свободнее раскрывался свету,
который одинаково заливал и золотил и смерть, и жизнь; но вместе с тем
трагическая песнь топора вдали, наполняя воздух погребальной
торжественностью, звучала в такт счастливому биению моего сердца, а бывшее
при мне старое любовное письмо, которое я не собирался использовать, но
временами прижимал к груди, жгло его. "Сегодня уже ничто не сможет помешать
мне", — думал я и улыбался от ощущения того, что мои шаги ускоряются при
одной мысли об Изабель; воля моя сопротивлялась, но управляла мной
внутренняя сила. Я восхищался тем, как эта дикость, привнесенная
хищничеством в красоту пейзажа, обостряла мое наслаждение; я восхищался тем,
что нелестные отзывы аббата в столь малой степени отдалили меня от Изабель,
и тем, что все, что я узнавал о ней, лишь подогревало невыразимым образом
мое желание... Что еще связывало ее с этими местами, полными ужасных
воспоминаний? От проданного Картфурша, я знал, ей не оставалось и не
доставалось ничего. Почему она не бежала прочь? Я мечтал увезти ее сегодня
же вечером в своей коляске; я пошел быстрее; я почти уже бежал, когда вдруг
заметил ее вдалеке. Это была, конечно, она — в трауре, с непокрытой головой
сидела она на стволе дерева, лежащего поперек аллеи. Мое сердце забилось так
сильно, что я вынужден был на некоторое время остановиться; затем я медленно
двинулся по направлению к ней, как бы спокойно и безучастно прогуливаясь по
парку.
— Извините, сударыня... я нахожусь в Картфурше?
Рядом с ней на стволе дерева стояла небольшая корзинка для рукоделия,
полная катушек, швейных принадлежностей, мотков и небольших кусочков крепа;
она была занята тем, что прикладывала лоскутки к скромной фетровой шляпе,
которую держала в руке; на земле валялась очевидно, только что сорванная
зеленая лента.
Ее плечи покрывала совсем короткая черная драповая накидка; когда она
подняла голову, я заметил незатейливую застежку у закрытого ворота. Она
наверняка заметила меня издали, поскольку мой вопрос не удивил ее.
— Вы хотите купить имение? — спросила она, и от ее голоса, который я
узнал, быстрее забилось мое сердце. Как прекрасен был ее открытый лоб!
— О нет, я пришел как простой посетитель. Ворота были открыты, я
увидел людей. Но, может быть, это нескромно с моей стороны?
— Теперь сюда может входить кто угодно!
Она глубоко вздохнула, но вновь занялась рукоделием, словно нам не о
чем было больше говорить.
Я не знал, как продолжить беседу, которая могла оказаться единственной
и одновременно должна была стать решающей; проявлять напористость казалось
мне пока неуместным; озабоченный мыслью о том, как бы не допустить
бестактность, с умом и сердцем, полными ожиданий и вопросов, которые я еще
не осмеливался задать, я стоял перед ней, концом трости вороша мелкие щепки,
настолько смущенный и неловкий одновременно, что в конце концов она подняла
глаза, пристально вгляделась в меня, и я подумал, что она вот-вот
рассмеется; но, очевидно, потому, что тогда у меня были длинные волосы, я
носил мягкую шляпу и внешне никак не походил на делового человека, она
просто спросила:
— Вы художник?

— Увы! Нет, — ответил я улыбаясь, — но это ничего не значит, у меня
есть вкус к поэзии. — И, не осмеливаясь еще раз взглянуть на нее, я
почувствовал, как ее взгляд окутывает меня. Притворная банальность нашего
разговора мне омерзительна, и я с трудом об этом рассказываю...
— Как прекрасен этот парк, — снова начал я.
Мне показалось, что она только и ждала, как бы завязать разговор, и,
как и я, не знала, с чего начать, так как тут же охотно ответила, что сейчас
он еще весь продрогший и не отошел от зимней спячки, что в это время года я,
к сожалению, не в состоянии представить себе этот парк в его лучшую пору —
осенью...
— По крайней мере каким он мог бы стать, — продолжала она, — что
останется от него теперь, после ужасной работы лесорубов?..
— Нельзя ли помешать им? — воскликнул я.
— Помешать им! — повторила она иронически, приподняв плечи; мне
показалось, что в доказательство своих невзгод она показывает мне свою
убогую фетровую шляпу, но она просто подняла ее, чтобы надеть на голову,
так, что был виден ее открытый лоб; затем она начала укладывать кусочки
крепа, готовясь уйти. Я наклонился, поднял валявшуюся у ее ног зеленую ленту
и протянул ей.
— К чему она мне теперь? — проговорила она, не взяв ее. — Вы видите,
я в трауре.
Я тотчас заверил ее в том, что с грустью узнал о смерти г-на и г-жи
Флош, а потом и барона; а поскольку она удивилась тому, что я знал ее
родственников, я рассказал ей, что в октябре прошлого года прожил рядом с
ними двенадцать дней.
— Тогда почему вы сделали вид, что не знаете, где находитесь? — резко
спросила она.
— Я не знал, как с вами заговорить.
Затем, еще не очень раскрываясь, я стал рассказывать ей о том, какое
страстное любопытство день за днем удерживало меня в Картфурше в надежде
встретить ее, и о своих сожалениях (я не сказал ей о той ночи, когда так
бесцеремонно выследил ее), с которыми, не увидев ее, я вернулся в Париж.
— Чем же вызвано такое сильное желание познакомиться со мной?
Она уже не делала вид, что собирается уходить. Я подтащил и положил
напротив нее плотную вязанку хвороста и сел; я сидел ниже, чем она, и
смотрел на нее снизу вверх; она по-детски сматывала креповые ленточки, и я
не мог уловить ее взгляд. Я рассказал о миниатюре, поинтересовался, что
стало с портретом, в который я был влюблен; но она об этом ничего не знала.
— Очевидно, он обнаружится, когда снимут печати... И будет пущен с
молотка со всем остальным, — добавила она с сухим смешком, причинившим мне
боль. — За несколько су вы сможете приобрести его, если не раздумаете.
Я стал уверять ее, что очень огорчен тем, что она не принимает всерьез
чувство, давно владеющее мной и лишь выраженное столь неожиданно; однако она
оставалась безучастной и, казалось, решила перестать слушать меня. Время
торопило. Но ведь у меня было кое-что, способное нарушить ее молчание.
Пылкое письмо дрожало в моих пальцах. Я придумал бог весть какую историю о
старых связях моей семьи с семьей Гонфревийлей, надеясь как бы невзначай
вызвать ее на откровенность, но в этой лживой истории я не видел ничего,
кроме абсурдности, и начал просто рассказывать о загадочной случайности, с
помощью которой письмо — я протянул ей его — оказалось у меня в руках.
— О! Я заклинаю вас, сударыня! Не рвите письмо! Верните его потом
мне...
Она покрылась мертвенной бледностью и некоторое время держала раскрытое
письмо на коленях, не читая его; затем с отсутствующим взглядом прошептала:
— Забыла взять обратно! Как я могла забыть его?
— Вы, конечно, решили, что оно дошло, что он пришел за ним...
Она по-прежнему не слушала меня. Я сделал движение, чтобы вернуть
письмо, но она неправильно истолковала мой жест:
— Оставьте меня! — воскликнула она, грубо оттолкнув мою руку.
Затем встала, хотела бежать. Я опустился перед ней на колени, чем
удержал ее.
— Не бойтесь меня, сударыня, вы прекрасно видите, что я не хочу
причинить вам зла.
И поскольку она снова села, или, скорее, упала без сил, я стал умолять
ее не сердиться на меня за то, что случай выбрал меня в ее невольные
наперсники, а продолжать доверять мне, клялся не обмануть ее доверия. Ну
почему бы ей не заговорить со мной как с истинным другом, так, будто я о ней
ничего не знаю, а она сама мне обо всем рассказала.
Слезы, которые я проливал при этом, видимо, произвели на нее большее
впечатление, чем слова.
— Увы! — продолжал я. — Я знаю, какая нелепая смерть унесла в тот
вечер вашего возлюбленного... Но как вы узнали о постигшем вас несчастье?
Что думали в ту ночь, когда ждали его, готовясь бежать с ним? Что сделали,
не дождавшись его?
— Раз уж вы все знаете, — сказала она скорбным голосом, — вы хорошо
понимаете, что после того, как я предупредила Грасьена, мне было некого
больше ждать.

Моя догадка об ужасной истине была такой внезапной, что у меня, как
крик, вырвались слова:
— Что? Это вы заставили его убить?
И тут, уронив на землю письмо и корзинку, из которой высыпались мелкие
предметы, она уткнулась лицом в ладони и заплакала навзрыд. Я наклонился к
ней и пытался взять за руку.
— Нет! Вы неблагодарны и грубы.
Мое неосторожное восклицание положило конец ее доверию — она
замкнулась в себе; между тем я продолжал сидеть рядом, решительно
настроенный не покидать ее до тех пор, пока она не расскажет дальше. Она
наконец перестала рыдать; я понемногу убедил ее, что она уже так много
сказала, что вполне можно было и не продолжать, но что чистосердечная
исповедь не умалит в моих глазах ее достоинства и никакое признание не будет
мне так горестно, как ее молчание. Опершись локтями о колени, закрыв лицо
руками, она начала рассказ.
Ночью, накануне той, которую она назначила для побега, в любовном
бессонном порыве она написала это письмо; наутро она отнесла его в павильон,
сунула в то тайное место, о котором знал Блез Гонфревийль и откуда вскоре он
должен был его забрать. Но по возвращении в дом, когда она оказалась у себя
в комнате, которую навсегда собиралась покинуть, ее охватила невыразимая
тревога, страх перед этой неизвестной свободой, которой она так алкала,
страх перед любовником, которого она еще звала, страх перед самой собой и
перед тем, на что боялась осмелиться. Да, решение было принято, да, приличия
и стыл были забыты, но сейчас, когда больше ничто ее не удерживало, когда
двери перед ней были открыты, решимость оставила ее. Сама мысль о побеге
стала ненавистной, нестерпимой; она побежала к Грасьену и рассказала ему,
что барон Гонфревийль собирается похитить ее у родных сегодня ночью, что
вечером он будет бродить около павильона у решетки, к которой его нельзя
подпускать.
Удивительно, она сама не пошла за письмом, не заменила его другим, в
котором могла бы разубедить своего любовника. Но она все время уходила от
ответов на вопросы, которые я ей задавал, повторяя со слезами, что она
знала: я не смогу ее понять, и сама она не может объяснить, но она не в
состоянии была ни оттолкнуть своего возлюбленного, ни пойти за ним, страх
парализовал ее до такой степени, что было выше ее сил пойти в павильон, в
это время дня ее родители не спускали с нее глаз, и поэтому она вынуждена
была прибегнуть к помощи Грасьена.
— Могла ли я предположить, что он воспримет всерьез мои слова,
вылетевшие у меня в порыве безумия? Я думала, что он только помешает ему...
Я ужаснулась, когда час спустя услышала выстрел со стороны входа в парк, но
мои мысли были далеки от ужасной догадки, которую я отказывалась принять,
наоборот, как только я все сказала Грасьену и очистила сердце и совесть, я
почти испытывала чувство радости... Но когда наступила ночь, когда
приблизился час предполагаемого побега, я помимо воли вновь начала его
ждать, вновь стала надеяться; какая-то вера — я знала, что она ложная, —
примешивалась к моему отчаянию; я не могла допустить, что мимолетная
трусость, внезапная слабость вмиг разрушили мою давнюю мечту, от которой я
не могла очнуться; я, как во сне, спустилась в сад, остерегаясь любого
шороха, любой тени; я все еще ждала... — Она снова зарыдала. — Нет, я уже
не ждала, я пыталась обмануть себя, из жалости к самой себе я убедила себя,
что все еще жду. С опустошенным сердцем, не пролив ни слезинки, я села на
ступеньку у лужайки, больше ни о чем не думая, не зная, кто я, где я, зачем
пришла. Луна, только что освещавшая лужайку, зашла; меня бросило в дрожь;
мне захотелось, чтобы дрожь эта замучила меня до смерти. На следующий день я
тяжело заболела, а врач, за которым позвали, сообщил о моей беременности
матери.
Она помолчала.
— Теперь вы знаете то, что хотели от меня услышать. Если бы я
продолжала рассказывать свою историю, то это была бы история другой женщины,
в которой вы не узнали бы Изабель, изображенную на медальоне.
Я и так уже довольно плохо узнавал ту, в которую был влюблен в
воображении. Да, ее рассказ перемежался отступлениями, где она жаловалась на
судьбу, обвиняла этот мир, в котором поэзия и чувство всегда не правы; но
мне было грустно от того, что в мелодии ее голоса я не ощущал сердечной
теплоты. Ни слова раскаяния, жалость только к самой себе! Это так-то она
умеет любить?..
Я начал собирать вывалившееся из корзинки рукоделие. Желание задавать
ей вопросы прошло, и она сама, и ее жизнь стали вдруг для меня безразличны;
я сидел перед ней, как ребенок перед игрушкой, которую сломал, чтобы узнать
ее секрет, и даже ее привлекательность не находила во мне никакого отклика;
не трогали меня и полные неги глаза, еще недавно приводившие меня в трепет.

Мы заговорили о ее лишениях, и на мой вопрос о том, чем она собирается
заняться, она ответила:
— Я буду давать уроки музыки или пения. У меня очень хорошая методика.
— Вы поете?
— Да, и играю на пианино. Когда-то я много работала. Была ученицей
Тальберга... А кроме того, очень люблю поэзию.
Я не нашелся, что сказать, и она продолжала:
— О! Я уверена, вы столько знаете наизусть! Вы не почитаете мне
что-нибудь?
Отвращение, омерзение от этой пошлости окончательно изгнало любовь из
мой души. Я встал, чтобы откланяться.
— Как! Вы уже уходите?
— Увы! Вы и сами чувствуете, что будет лучше, если я вас покину.
Представьте себе: прошлой осенью, будучи в гостях у ваших родителей, я
заснул в тиши Картфурша, влюбился во сне и сейчас проснулся. Прощайте.
В конце аллеи у поворота показалась ковыляющая фигурка.
— Кажется, это Казимир, он будет рад мне.
— Он сейчас подойдет. Подождите его.
Мальчик приближался мелкими скачками с граблями на плече.
— Разрешите, я пойду ему навстречу. Быть может, он будет стесняться
встретиться со мной в вашем присутствии. Извините... — И самым неловким
образом ускорив прощание, я почтительно откланялся и ушел.
Я больше никогда не видел Изабель де Сент-Ореоль и не знаю о ней ничего
нового. Хотя нет, следующей осенью, когда я наведался в Картфурш, Грасьен
сказал мне, что накануне наложения ареста на имущество, покинутая дельцом,
она сбежала с кучером.
— Видите ли, господин Лаказ, — добавил он поучительно, — она не
может обойтись без мужчины, ей всегда кто-то нужен.
Среди лета была распродана библиотека Картфурша. Несмотря на мои
инструкции, мне об этом не сообщили; думаю, что книготорговцу из Каена,
которого пригласили вести торги, и в голову не пришло пригласить меня или
какого-либо другого серьезного любителя. Позже я с возмущением узнал, что
знаменитая библия была продана местному букинисту за семьдесят франков, а
затем тут же перепродана за триста, кому — не знаю. Что касается рукописей
XVII века, то они даже не были упомянуты и были проданы с торгов как старые
бумаги.
Я намеревался присутствовать хотя бы на распродаже мебели и приобрести
в память о Флошах кое-какие мелкие предметы, но, предупрежденный слишком
поздно, приехал в Пон-л'Евек только во время продажи ферм и имения. Картфурш
был приобретен по ничтожной цене торговцем недвижимостью Мозер-Шмидтом,
который собирался превратить парк в луга, когда один американский любитель
перекупил его, я не очень понимаю зачем, поскольку он больше не возвращался
во Францию и оставил и парк и дом в том состоянии, в котором вы могли его
видеть.
Будучи малосостоятельным в то время, я думал поприсутствовать на торгах
только из любопытства, но в то утро я виделся с Казимиром, и во время
аукциона меня охватила такая жалость при мысли о бедственном положении
мальчика, что я вдруг решил обеспечить ему существование на ферме, которую
рассчитывал занять Грасьен. А вы не знали, что я стал ее владельцем? Почти
не отдавая себе отчета, я надбавил цену — это было безумием с моей стороны,
но зато как я был вознагражден радостью бедного ребенка, смешанной с
печалью...
На этой маленькой ферме у Грасьена я и провел с Казимиром пасхальные, а
затем и летние каникулы. Старуха Сент-Ореоль была еще жива, мы постарались,
насколько возможно, выделить ей лучшую комнату; она впала в детство, но все
же узнала меня и припомнила мое имя.
— Как это любезно, господин Лас Каз! Как любезно с вашей стороны, —
повторяла она, вновь увидев меня.
Она была уверена, что я вернулся сюда только для того, чтобы ее
навестить, и была польщена.
— Они делают ремонт в доме. Будет очень красиво! — говорила она мне
по секрету, как бы объясняя причину своих лишений мне или самой себе.
В день распродажи имущества ее в большом кресле вынесли сначала на
крыльцо гостиной; судебный исполнитель был ей представлен как знаменитый
архитектор, который специально приехал из Парижа, чтобы следить за работами
(она легко верила во все, что ей льстило), потом Грасьен, Казимир и Дельфина
перенесли ее в ту комнату, которую ей не суждено было покинуть и где она
прожила еще года три.
В это первое лето моей деревенской жизни у себя на ферме я познакомился
с семьей Б., на старшей дочери которых позже женился. Имение Р., которое
после смерти родственников жены нам принадлежит, находится, как вы видели,
недалеко от Картфурша; два-три раза в год я прихожу туда поболтать с
Грасьеном и Казимиром, которые очень неплохо обрабатывают свои земли и
регулярно платят мне скромную арендную плату. К ним-то я и ходил после того,
как оставил вас.

Ночь уже давно вступила в свои права, когда Жерар закончил рассказ, И
все же именно в эту ночь Жамм, перед тем как заснуть, написал свою четвертую
элегию:
Когда ты попросил меня сочинить элегию об этом заброшенном имении, где
сильный ветер...
Андре Жид.
Заметки
OCR: anat_cd pisem.net

I

1933 год.
F. V. удивляет богач, высказывающийся за коммунизм. Он находит это
смешным. Не может от этого опомниться.
Меня же гораздо больше удивляет тот богач, который объявляет себя
христианином, т. е. последователем того, кто утверждал, что ни один богач не
может быть его сторонником, и кто ответил богатому юноше, спросившему у
него, как ему жить: "Продай все достояние твое, а деньги раздай неимущим".
Юноша, как сказано в Евангелии, возвратился в глубокой печали, ибо обладал
большим состоянием. Ведь и коммунизм и христианство проповедуют
разбогачивание. Но в то время как коммунизм стремится отнять у богача его
привилегии, христианство предлагает ему самому от них отрешиться. Если он
этого еще не сделал, так чего же он ждет? А пока не сделал, как он смеет
считать себя христианином?
Но церковь разрешила истолковывать столь ясные, не допускающие
кривотолков слова Христа, составляющие основу его учения и красной нитью
проходящие через все Евангелие, таким образом, чтобы ей самой можно было
вступить в сделку с богачами, с тем, что Христос называет маммоной. Этим-то
церковь себя и погубила. Впрочем, протестантство допустило ту же ошибку; оно
уже не довольствуется сделкой, оно рассматривает богатство не как
препятствие для входа в царство божие, а наоборот — как господне
благословение; оказывается: чем богаче банк, тем большим покровительством
пользуется он у господа.
От церкви зависело помешать коммунизму: впитать, всосать в себя все
лучшее от него, как это она умела, и сделать его таким образом ненужным. Это
надо было сделать раньше. Теперь — не сделаешь. Слишком поздно. Слишком
поздно! Партия проиграна... Ибо ничто так не враждебно учению Христа, как
капитализм; кажется, сам папа отдает себе в этом отчет. Но церковь так тесно
сплелась с худшими силами мира, с самыми, по существу своему,
антихристианскими (я имею в виду такие силы, которым ученье Христа наиболее
враждебно, — капитализм, национализм, империализм, армия), что теперь уже
невозможно избавиться от этих гнусных сил, не свалив одним ударом и религию.
Но нельзя считать Христа ответственным за банкротство христианства; ни
тем более, за то, что так называемые христианские народы убивают друг друга.
Он отдает карты в руки коммунизма.
Да, именно причины сентиментального порядка вынудили меня искать точку
примирения, возможного союза христианства с коммунизмом. Но я, увы, слишком
хорошо вижу, как и почему христианство и капитализм заключили союз, и ту
выгоду, что капитализм может получить от религии, которая учит того, кого
общество бьет в правую щеку, подставить левую; которая одурачивает
угнетенного и баюкает его надеждой на загробный мир, перемещает "награду" в
план мистический. Угнетателям же оставляет торжество, убеждая в то же время
угнетенных, что торжество это лишь кажущееся. Как же ему не воспользоваться
католицизмом, зная слова Христа: "Блаженны плачущие", и как "плачущим" не
подчиниться, если они верят, что "последние будут первыми"? Их есть царство
небесное: собственники отдают им его, ибо решено, что плачущие отдают
собственникам царство земное. Итак, все к лучшему, жаловаться некому и не на
что. Христос остается на стороне бедняков — это ясно; богач отдает им его
задаром. Бедняк и за это скажет спасибо, он знает, что он избрал "благую"
участь.
Конечно, не к тому стремился Христос. В его время социальный вопрос и
не мог быть поставлен. Отвечая на каверзный вопрос, он сказал: "Воздайте
кесарево кесарю"... Кесарю уже столько воздавали, что теперь все — его. Но
бедняк знал, что за все, что он потерял в этом мире, потом ему воздастся
сторицей. Более ловкой сделки нельзя себе представить!
Богач находит еще средство залучить к себе Христа, помириться с ним,
хвастаясь своим "милосердием". Ведь он все-таки добрый; он надеется, что
таким путем, нимало не лишаясь своих привилегий на земле, он и после смерти
получит лакомый кусочек.
"Больше радости давать, чем получать". Чорт возьми!.. Это-то и есть
самое отвратительное. Одно из худших страданий и унижений нищеты, отнюдь не
лишенной чувства любви, — "всегда получать и никогда не давать".
Даже из этих слов Христа (приведенных Павлом — Деяния, XX, 35)
капитализм извлекает выгоду, доставляя одним богачам прекрасную, благородную
радость милосердия, открывающую им к тому же двери рая.

В тот же день, когда церковь извратила, обошла такие ясные слова
Христа: "Продай все достояние твое, а деньги раздай неимущим", она сильно
испортила себе игру. Войдя в соглашение с тем, что Евангелие называет
маммоной и что есть, в сущности, самый дух капитализма, она сразу обнаружила
слабость христианства. И опять виноват здесь не Христос; эта слабость не
могла бы обнаружиться, не была бы слабостью, если бы его, Христово, учение
было полностью проведено в жизнь; т. е. если бы церковь не пыталась
истолковать слова Христа, а просто осуществила бы их на деле. Поэтому можно
сказать, что коммунизм вырос из предательской деятельности христианства и
что в существовании коммунизма не было бы смысла, если бы не обанкротилось
христианство. Эта ранее не замеченная слабость заключается в том, что
христианство (конечно — косвенно, невольно, но ощутимо) играло на-руку
капитализму*; так что в прямых интересах капиталистов было
покровительствовать христианской религии и даже, как ни парадоксально это
покажется, объявить себя христианами.
_______________
* Как оно играло на-руку феодальному строю. (Прим. автора.)
_______________
Большинство католиков, убежденных христиан (я знаю таких, и притом —
замечательных), не видят всего этого; не могут видеть. Они живут
восторженной мечтой о христианстве, каким оно должно быть, каким они хотели
бы его видеть, и которого нет.
— А не поступаете ли вы так же по отношению к коммунизму? —
спрашивают они меня.
— Между нами то большое различие, что вы в самих себе осуществляете
свою религию, в то время как я один не могу осуществить коммунизм.
Христианство может, таким образом, достигать в иных душах совершенства.
Как же они могут считать его ответственным за те злоупотребления,
которые совершаются под прикрытием христианства?

II

Монтерлан, конечно, прав, когда говорит (и прекрасно говорит), что
молодость отвергает идею мира, не утоляющую ее жажды славы, ее потребности в
энтузиазме. Коммунизм же предлагает войну войне, требующую от нас большей
доблести и большего героизма, чем сама война. Последняя, действительно,
требовала от нас только слепого подчинения.
Будущая гнусная война, которую нас заставляют предугадывать, не
допустит героизма; таким образом, и этот ее последний атрибут, ее чары,
которыми она завлекает самую благородную нашу молодежь, будут у нее отняты.
Новое понятие благородства, новые формы святости, преданности, героизма
(а совсем не новые удобства, о которых вы говорите) — вот что нам нужно.
Этого не понимают лишь по глупому недоразумению, по глубокому незнанию
человеческой природы и ее скрытых побуждений. Вы же ей,напротив, предлагаете
застойный уют наследства, который вы только и стараетесь сохранить*.
_______________
* Еще в 1920 году я писал: "Баррес, Баррес! Неужели вы не понимаете,
что не уюта нам нужно (я имею в виду духовный уют), а героизма?" (Прим.
автора.) _______________
"На пятьдесят процентов — иллюзий", — говорят они, когда речь идет о
доверии к СССР... Как будто они могут сказать иначе о всякой любви, о всякой
вере! Как будто не на этой же самой иллюзии спекулируете вы, когда ведете
людей на войну и которую вы подтверждаете, когда дело зайдет об отечестве.
Бросьте! Именно эта иллюзия поведет за собой все остальное, она-то и
превратит мечту в действительность.
...Меня возмущают еще те, кто говорит: "Рабочие или крестьяне, словом
чернь, совсем неинтересны". И даже прибавляют, что если бы только я знал ее
лучше, я был бы того же мнения. Не думаю. Ибо вы оседлали класс трудящихся,
страдающий, угнетенный, и на спине его устраиваете собственное благополучие!
Не понимать, вы же сами довели, заставили его быть таким, каков он теперь,
вот это мне кажется чудовищным. Сами же его одурачили, унизили, очернили, а
теперь имеете наглость говорить: смотрите, какой он грязный!.. Дайте ему
очиститься, воспитаться, образоваться, расцвести на солнце, а тогда
говорите, чем он может стать, — вот что мне важно. Но как раз этого-то вы и
боитесь. Ведь вы прекрасно знаете, что его "унижение" ему навязано.
Позвольте им только выпрямиться, — тем, кого вы согнули ( да разве от вас
когда-нибудь дождешься такого позволения!), тогда увидим, чего они стоят.
Конечно, неравенство среди людей останется всегда: было бы глупо и опасно
это отрицать; но "превосходство", основанное на деньгах или на
происхождении, не имеет ничего общего с истинной ценностью. Что меня
восхищает в СССР, так это равенство возможностей, равенство шансов и
уничтожение отвратительной формулы: "В поте лица своего будешь добывать мой
хлеб".

III

Вы говорите: советский режим стесняет человека, давит его,
противодействует его инстинктам. О каком "человеке" вы говорите? О каких
инстинктах?.. Пример старших, руководство со стороны родителей, воспитание и
образование в раннем детстве, затем, позднее, спектакли и книги, — все для
того, чтобы создать человека, сформировать его и приспособить к той
общественной системе, которую мы поносим. Нет, чорт возьми! этого человека
вновь не переделать. Надо изменить самую природу человеческую. Вы сделали из
человека собственника, возвышающегося над остальными, занятого только тем,
чтобы удержать возможно больше материальных благ или денег. Никакого
сомнения в том, что если бы с раннего детства лишить его возможности иметь
собственность, большую, чем у других, если бы он не видел вокруг себя
примера исключительного права собственности, захвата, — его удовольствия,
желания, стремления приспособились бы к новому порядку вещей. Никакого
сомнения в том, что русский ребенок, воспитанный по-новому и растущий в
атмосфере нового общества, не будет заражен, не сможет заразиться духом
кулака или рантье. Вы все это прекрасно знаете; знаете, что то, чему вы
учите детей, формирует их для жизни; что от этого первого отпечатка не
освободишься никогда, или — с большим трудом (на это способны весьма
немногие); следовательно все ваши рассуждения лживы. Вместе с экономической
системой нужно переделать и самого человека; одно без другого не
переделаешь. Именно поэтому ни одна похвала не может быть так приятна, как
обвинение Массиса, который с 1923 года бросал справедливый упрек моим
книгам: "Здесь дело идет о самом понятии человека, которым мы живем".*
_______________
* Статья напечатана во II томе "Суждений", январь 1924 г. (Прим.

автора.) _______________
Андре Жид.
Подземелья ватикана
OCR: anat_cd pisem.net
Перевод М.Л.Лозинского
"Подземелья Ватикана" вышли в свет в 1914 году.
Жаку Копо
Книга первая
АНТИМ АРМАН-ДЮБУА
Что до меня, то мой выбор сделан. Я остановился на социальном атеизме.
Этот атеизм я излагал на протяжении пятнадцати лет в ряде сочинений...
Жорж Палант.
Философская хроника "Mercure de France" (декабрь 1912 г.).

I

Лета 1890, при папе Льве ХIII, слава доктора Х, специалиста по
ревматическим заболеваниям, привлекла в Рим Антима Армана-Дюбуа,
франк-масона.
— Как! — восклицал Жюлиюс де Баральуль, его свояк, — вы едете в Рим
лечить тело! О, если бы вы поняли там, насколько тяжелее больна ваша душа!
На что Арман-Дюбуа со снисходительным состраданием ответствовал:
— Мой бедный друг, вы посмотрите на мои плечи.
Незлобивый Баральуль невольно подымал взгляд к плечам свояка; они
дрожали, словно сотрясаемые глубоким, неодолимым смехом; и было поистине
прискорбно видеть, как это крупное, наполовину параличное бело тратит на
подобное кривляние остаток своей мышечной пригодности. Нет, что уж! Каждый,
видно, оставался при своем; красноречие Баральуля здесь не могло помочь.
Разве что время? Тайное воздействие святых мест... С видом безмерного
сокрушения Жюлиюс говорил всего только:
— Антим, мне очень больно за вас (плечи тотчас же переставали плясать,
потому что Антим любил свояка). Если бы через три года, к юбилею, когда я к
вам приеду, я мог увидеть, что вы одумались!
Вероника, та ехала в совсем ином умонастроении, нежели ее супруг она
была так же благочестива, как и ее сестра Маргарита и как сам Жюлиюс, и это
продолжительное пребывание в Риме отвечало одному из самых заветных ее
желаний; свою однообразную, неудавшуюся жизнь она загромождала мелкой
церковной обрядностью и, не имея потомства, дарила идеалу всю ту
заботливость, которой от нее не требовали дети. Увы, у нее не было особой
надежды привести к богу своего Антима! Она давно уже знала, на какое
упрямство способен этот широкий лоб, загородившийся отрицанием. Аббат Флонс
ее предупреждал:
— Самые неколебимые решения, сударыня, — говорил он ей, — это
дурные. Надейтесь только на чудо.
Она даже перестала печалиться. С первых же дней их поселения в Риме
каждый из супругов порознь наладил свою обособленную жизнь: Вероника —
занимаясь хозяйством и молитвами, Антим — научными исследованиями. Так они
жили рядом, вплотную, и поддерживали друг друга, повернувшись друг к другу
спиной, благодаря чему между ними царило своего рода согласие, над ними
витало как бы полублагополучие, причем каждый из них находил в оказываемой
другому поддержке тайное применение для своей добродетели.
Квартира, которую они сняли при посредстве агентства, обладала, подобно
большинству итальянских жилищ, наряду с неожиданными достоинствами,
ощутительными неудобствами. Занимая весь второй этаж палаццо Форджетти, на
виа ин Лучина, она располагала весьма недурной террасой, где Вероника тотчас
же задумала разводить аспидистры, которые в Париже так плохо растут в
комнатах; но для того, чтобы попасть на террасу, надо было пройти через
теплицу, которую антим немедленно превратил в лабораторию, условившись, что
через нее он будет пропускать от такого-то до такого-то часа.
Вероника бесшумно отворяла дверь и шла крадучись, потупив взор, подобно
послушнику, проходящему мимо непристойных "граффити", ибо ей претило видеть,
как в глубине комнаты, выступая из кресла с прислоненным к нему костылем,
огромная спина Антима склоняется над каким-то зловредным делом. Антим, со
своей стороны, делал вид, будто ее не слышит.Но, как только она проходила
обратно, он тяжело вставал с места, волочился к двери и раздраженно, сжав
губы, повелительным движением указательного пальца — чик! — задвигал
задвижку.
Близилось время, когда, через другую дверь, Беппо-добытчик должен был
явиться за поручениями.
Мальчуган лет двенадцати-тринадцати, ободранный, сирота, бездомный, он
попался на глаза Антиму вскоре же после его приезда в Рим. Возле гостиницы
на виа ди Бокка ди Леоне, где на первых порах остановились супруги
Арман-Дюбуа, Беппо привлекал внимание прохожих при помощи саранчи,
спрятанной под пучком травы в камышевой мережке. Антим дал за насекомое
шесть сольдо и, пользуясь своими скудными сведениями в итальянском языке,
кое-как объяснил мальчугану, что на квартире, куда он завтра переезжает, на
виа ин Лучина, ему скоро понадобится несколько крыс. Все, что ползает,
плавает, ходит и летает, служило ему материалом. Он работал на живом теле.

Беппо, прирожденный добытчик, приволок бы капитолийского орла или
львицу. Этот промысел ему нравился и отвечал его грабительским наклонностям.
Ему платили по десять сольдо в день; кроме того он помогал по хозяйству.
Вероника вначале косилась на него, но, увидев, что он крестится, проходя
мимо мадонны, украшавшей северный угол их дома, она простила ему его
лохмотья и позволила носить в кухню воду, уголь, дрова, хворост; он даже нес
корзину, сопровождая Веронику на рынок по вторникам и пятницам, то есть в те
дни, когда Каролина, привезенная из Парижа служанка, бывала слишком занята.
Веронику Беппо не любил; но зато он привязался к ученому, который,
немного погодя, вместо того, чтобы самому с трудом спускаться во двор за
принесенными жертвами, позволил мальчугану являться в лабораторию. В нее был
ход прямо с террасы, которая сообщалась с двором потайной лестницей. В
угрюмом уединении, сердце Антима слегка билось, когда по каменным плитам
приближалось тихое шлепанье босых ножонок. Но он не подавал виду; ничто не
отвлекало его от работы.
Мальчуган не стучался в стеклянную дверь: он об нее скребся; и так как
Антим, согнувшись над столом, не отвечал, то он переступал порог и звонким
голосом восклицал: "permesso?", наполнявшее комнату лазурью. По голосу его
можно было принять за ангела; это был подручный палача. Какую новую жертву
принес он в этом мешке, который он кладет на пыточный стол? Иной раз,
поглощенный работой, Антим не сразу развязывал мешок; он кидал на него
быстрый взгляд; если холст шевелился, он был спокоен: крыса, мышь, воробей,
лягушка, — все было впору этому Молоху. Случалось, что Беппо ничего не
приносил, но он все-таки входил; он знал, что Арман-Дюбуа его ждет, хотя бы
с пустыми руками; и я был бы рад утверждать, что, когда молчаливый мальчуган
склонялся рядом с ученым над каким-нибудь отвратительным опытом, этот ученый
не испытывал тщеславной гордыни ложного бога, чувствуя, как удивленный
взгляд малыша останавливается то, полный ужаса, на животном, то, полный
восхищения, на нем самом.
Прежде чем взяться за человека, Антим Арман-Дюбуа хотел всего лишь
свести к "тропизмам" всю деятельность наблюдаемых им животных. Тропизмы!
Едва этот термин был изобретен, как все другое перестали понимать; целый
разряд психологов ничего не желал знать, кроме "тропизмов". Тропизмы! Какой
неожиданный свет излучало это слово! Организм явно подчинялся тем же
воздействиям, что и гелиотроп, когда безвольное растение обращает свой
цветок к солнцу (что легко сводится к нескольким простым физическим и
термохимическим законам). Космос оказывался успокоительно бесхитростным. В
самых удивительных жизненных движениях можно было установить полнейшую
зависимость от действующей силы.
Для достижения своих целей, для того, чтобы принудить покоренное
животное сознаться в своей простоте, Антим Арман-Дюбуа недавно изобрел
сложную систему ящиков с переходами, трапами, лабиринтами, отделениями, где
находились либо пища, либо ничего или же какой-нибудь чихательный порошок, с
дверцами всевозможных цветов и форм — дьявольские инструменты, тотчас же
прогремевшие на всю Германию под именем "Vexierkasten" и позволившие новой
психо-физиологической школе сделать дальнейший шаг к неверию. И, чтобы
воздействовать порознь на то или иное чувство животного, на ту или иную
область мозга, он одних ослеплял, других оглушал, оскоплял их, обдирал,
обезмозгливал, лишал их того или иного органа, который вы бы сочли
совершенно необходимым и без которого это животное, для поучения Антима,
обходилось.
Его "Сообщение об условных рефлексах" произвело переворот в Упсальском
университете; разгорелись ожесточенные споры, и в них принял участие весь
цвет заграничной науки. Меж тем в уме Антима роились все новые вопросы; и,
оставляя коллег препираться, он направлял свои исследования по новым путям,
намереваясь выбить бога из самых потаенных его окопов.
Ему мало было огульного утверждения, что всякая деятельность
сопровождается изнашиванием, что, работая мышцами и чувствами, животное
нечто тратит. После каждой траты он спрашивал: сколько? И, когда изнуренный
пациент стремился оправиться, Антим, вместо того, чтобы его накормить,
взвешивал его. Привнесение новых элементов слишком усложнило бы опыт,
состоявший в следующем: на весы ежедневно клались шесть голодающих,
связанных крыс; две слепых, две кривых и две зрячих; этим последним
маленькая механическая мельница непрерывно утомляла зрение. Каково будет
соотношение потерь после пяти дней голодовки? Каждый день, в двенадцать
часов, Арман-Дюбуа заносил на особые таблички новые торжествующие цифры.

II

Близился юбилей. Арманы-Дюбуа ждали Баральулей со дня на день. В то
утро, когда получена была телеграмма, сообщавшая, что они приезжают вечером,
Антим пошел купить себе галстук.
Антим выходил мало: он старался делать это как можно реже, потому что
двигался с трудом; Вероника сама покупала для него все необходимое или же
приглашала мастеров на дом снять мерку. Антим не следил за модой; но, хотя
галстук ему был нужен самый простой (скромный черный шелковый бант), он
все-таки желал его выбрать сам. Серый атласный пластрон, который он купил
для дороги и носил, пока жил в гостинице, постоянно выскакивал у него из
жилета, как всегда, очень открытого; Маргарите де Баральуль наверное
показался бы слишком затрапезным кремовый фуляр, которым он его заменил,
заколов булавкой с большой старинной камеей, не представлявшей особой цены;
напрасно он бросил готовые черные бантики, которые он носил в Париже, и даже
не захватил с собой хотя бы одного для образца. Какие фасоны ему теперь
предложат? Прежде чем выбрать, он зайдет в несколько бельевых магазинов на
Корсо и виа деи Кондотти. Широкие банты для человека пятидесяти лет слишком
вольны; требуется, безусловно, совершенно прямой галстук, черный и
матовый...
Завтрак подавался в час. Антим вернулся со своей покупкой к полудню,
чтобы успеть взвесить животных.
Не то чтобы Антим был кокетлив, но, прежде чем приступить к работе, ему
захотелось примерить галстук. В комнате валялся осколок зеркала, служивший
ему когда-то для вызывания тропизмов; он прислонил его к клетке и нагнулся
над своим отражением.
У Антима были еще густые волосы, зачесанные ежиком, когда-то рыжие, а
теперь неопределенного серовато-желтого цвета, как у старого позолоченного
серебра; щетинистые брови нависли над глазами серее и холоднее зимнего неба;
его высоко и коротко подстриженные баки остались рыжими, как и хмурые усы.
Он провел тылом руки по своим плоским щекам, под широким, угловатым
подбородком:
— Да, да, — пробормотал он, — надо будет побриться.
Он извлек из конверта галстук, положил его перед собой; вынул булавку с
камеей, снял фуляр. Его мощная шея была охвачена полувысоким воротничком,
открытым спереди и с отогнутыми углами. Здесь, несмотря на все мое желание
излагать одно лишь существенное, я не могу умолчать о шишке Антима
Армана-Дюбуа. Ибо, пока я не научусь безошибочно отличать случайное от
необходимого, что я могу требовать от своего пера, как не точности и
неукоснительности? В самом деле, кто мог бы утверждать, что эта шишка не
имела никакого влияния, что она не оказала никакого воздействия на работу
того, что Антим называл своей "свободной" мыслью? На свой ишиас он обращал
меньше внимания; но этой мелочи он не прощал господу богу.
Это началось у него неизвестно как, вскоре после женитьбы; сначала
появился, к юго-востоку от левого уха, там, где начинаются волосы, маленький
бугорок; долгое время он скрывал этот нарост под густыми волосами, зачесывая
их в этом месте прядью; даже Вероника его не замечала, пока однажды, во
время ночных ласк, не нащупала его случайно рукой:
— Что это у тебя тут? — воскликнула она.
И словно опухоли, раз обнаруженной, нечего было больше сдерживаться,
она через несколько месяцев достигла размеров куропачьего яйца, потом
цесаркина, потом куриного, и так и осталась, а редевшие волосы расходились
по сторонам и обнажали ее. В сорок шесть лет Антим мог уже не помышлять о
красоте; он коротко остригся и стал носить эти полувысокие воротнички, у
которых своего рода особый выем и прятал шишку, и, в то же время, выдавал
ее. Но довольно об Антимовой шишке.
Он повязал шею галстуком. Посередине галстука, сквозь металлическую
петельку продевалась лента и накалывалась на подвижной зубок. Хитроумное
приспособление, но при первом же соприкосновении с лентой оно отскочило
прочь; галстук упал на операционный стол. Пришлось обратиться к Веронике; та
поспешила на зов.
— Вот, пришей-ка мне это, — сказал Антим.
— Машинная работа; ничего не стоит, — пробормотала она.
— Действительно, не держится.
Вероника всегда носила на своей домашней кофте, заколотыми под левой
грудью, две иголки с продетыми нитками, белой и черной. Подойдя к стеклянной
двери, даже не присаживаясь, она принялась за починку. Антим тем временем
смотрел на нее. Это была довольно грузная женщина, с резкими чертами;
упрямая, как и он, но, в сущности, уживчивая, почти всегда улыбающаяся, так
что небольшие усики — и те не придавали ее лицу особой жесткости.
"В ней много хорошего, — думал Антим, глядя, как она шьет. — Я мог
жениться на кокетке, которая бы меня обманывала, на ветренице, которая бы
меня бросила, на болтушке, от которой у меня трещала бы голова, на дуре,
которая бы меня выводила из себя, на ворчунье, как моя свояченица".

И не так сухо, как всегда:
— Спасибо, — сказал он, когда Вероника, окончив работу, уходила.
И вот, в новом галстуке, Антим весь ушел в свое взвешивание. Умолкли
все голоса, и снаружи, и в его сердце. Он уже взвесил слепых крыс. Что это
значит? Кривые крысы без перемен. Он собирается взвешивать зрячую пару.
Вдруг он так резко откидывается назад, что костыль падает на пол. О
удивление! Зрячие крысы... он взвешивает их еще раз; но нет, совершенно
очевидно: зрячие крысы со вчерашнего дня прибавили в весе! В мозгу
вспыхивает:
"Вероника!"
С тяжким усилием, подобрав костыль, он кидается к двери:
— Вероника!
Она снова спешит, полная предупредительности. Тогда он, стоя на пороге,
торжественно:
— Кто трогал моих крыс?
Ответа нет. Он повторяет медленно, с расстановкой, как если бы Вероника
разучилась хорошо понимать по-французски:
— Пока я уходил из дому, кто-то их накормил. Это вы?
Тогда она, набравшись мужества, обращается к нему суть ли не с вызовом:
— Ты морил голодом этих несчастных животных. Я не помешала твоим
опытам; я просто...
Но он хватает ее за рукав, подводит, ковыляя, к столу и, указывая на
записи:
— Вы видите эти листки, где вот уже две недели я заношу свои
наблюдения над этими животными: это те самые листки, которых ждет мой
коллега Потье, чтобы огласить их в Академии Наук, в заседании семнадцатого
мая. Сегодня, пятнадцатого апреля, что я напишу под этими столбцами цифр?
Что я должен написать?..
И, так как она молчит, он продолжает, скобля чистое место на бумаге
квадратным концом своего указательного пальца, как стилем:
— В этот день, госпожа Арман-Дюбуа, супруга исследователя, вняв голосу
своего нежного сердца, совершила... что я, по-вашему, должен сказать —
неловкость? неосторожность? глупость?..
— Напишите лучше: сжалилась над несчастными животными, жертвами
нелепого любопытства.
Он с достоинством выпрямляется:
— Если вы так к этому относитесь, вы понимаете, сударыня, что на
будущее время я должен просить вас ходить по дворовой лестнице возиться с
вашими плантациями.
— Вы думаете, я ради своего удовольствия вхожу в вашу берлогу?
— Избавьте себя от труда входить в нее впредь.
Затем, дополняя эти слова красноречивым жестом, он хватает записи и
рвет их на мелкие клочки.
Он сказал: "Вот уже две недели"; на самом деле крысы голодали всего
только четвертый день. И это преувеличение обиды, должно быть, истощило его
досаду, потому что за столом у него уже ясное чело; он оказывается даже до
такой степени философом, что протягивает своей половине примирительную
десницу. Ибо еще более, нежели Вероника, он не желает являть этой столь
благомыслящей чете Баральулей зрелище раздора, каковой они не преминули бы
вменить в вину образу мыслей Антима.
В пять часов Вероника сменяет домашнюю кофту на черную драповую жакетку
и едет встречать Жюлиюса и Маргариту, поезд которых приходит в шесть часов.
Антим идет бриться; фуляр он заменил прямым бантом; этого достаточно; он
терпеть не может парада и не намерен расставаться ради свояченицы с пиджаком
из альпака, белым жилетом в синюю полоску, тиковыми панталонами и удобными
черными кожаными туфлями без каблуков, которые он носит даже на улице и
которые простительны в виду его хромоты.
Он подбирает порванные листки, восстанавливает их по кусочкам и
тщательно переписывает цифры заново, поджидая Баральулей.

III

Род Баральулей (Baraglioul, причем gl произносится как "l mouille", на
итальянский лад, как в словах "Бролье" (герцог) и "мильоонер") происходит из
Пармы. За одного из Баральоли (Алессандро Baraglioli) вышла замуж вторым
браком Филиппа Висконти в 1514 году, несколько месяцев спустя после
присоединения герцогства к церковным владениям. Другой Баральоли (тоже
Алессандро) отличился в битве при Лепанто и был убит в 1580 году при
загадочных обстоятельствах. Было бы нетрудно, хоть и не особенно интересно,
проследить судьбы рода вплоть до 1807 года, когда Парма была присоединена к
Франции и когда Робер де Баральуль, дед Жюлиюса, поселился в По. В 1828 году
Карл Х пожаловал его графской короной, которую с таким достоинством носил
впоследствии Жюст-Аженор, его третий сын (двое старших умерли малолетними),
в посольствах, где блистал его тонкий ум и торжествовала его дипломатия.
Второй ребенок Жюста-Аженора де Баральуля, Жюлиюс, после женитьбы
вполне остепенившийся, в молодости своей знавал увлечения. Но, во всяком
случае, он мог сказать по справедливости, что сердца своего он не унизил ни
разу. Врожденное благородство и, так сказать, нравственное изящество,
сквозившее в малейших его сочинениях, всегда удерживали его порывы от того
наклонного пути, по которому их наверное устремило бы его писательское
любопытство. Кровь его струилась без кипучести, но не без жара, как то могли
бы засвидетельствовать некоторые прекрасные аристократки... И я бы не стал
говорить здесь об этом, если бы этого не давали ясно понять его первые
романы, чему они отчасти и были обязаны своим большим светским успехом.

Избранный состав читателей, способных их оценить, позволил им появится —
одному в "Correspondant", двум другим — в "Revue des Deux Mondes". Таким
образом, как бы само собой, еще молодым: он оказался созревшим для Академии;
его как бы предуготовляли к ней его статность, умиленная важность взгляда и
задумчивая бледность чела.
Антим выказывал великое презрение к преимуществам, связанным с
общественным положением, богатством и внешностью, чем постоянно уязвлял
Жюлиюса; но он ценил в нем его душевные качества и неумение спорить,
благодаря которому свободная мысль нередко одерживала верх.
В шесть часов Антим слышит, как у подъезда останавливается экипаж, в
котором приехали его гости. Он выходит их встречать на площадку лестницы.
Первым подымается Жюлиюс. В своем плоском цилиндре и прямом пальто с
шелковыми отворотами, он казался бы одетым скорее для визита, чем для
дороги, если бы не шотландский плед, перекинутый через руку; длинный путь
никак на нем не отразился. Маргарита де Баральуль идет следом,
поддерживаемая сестрой; она, напротив, совсем растерзана, шляпка и шиньон
сбились на сторону; она спотыкается о ступени, часть лица закрыта носовым
платком, который она к нему прижимает... Когда она подходит к Антиму:
— Маргарите попал в глаз уголек, — шепчет Вероника.
Жюли, их дочь, миловидная девочка девяти лет, и няня, замыкая шествие,
хранят унылое молчание.
Зная характер Маргариты, к этому не отнесешься шутя; Антим предлагает
послать за окулистом; но Маргарита наслышана об итальянских докторишках и не
соглашается "ни за что на свете"; она вздыхает умирающим голосом:
— Холодной воды. Просто немного холодной воды. Ах!
— Дорогая сестрица, — продолжает Антим, — холодная вода,
действительно, принесет вам минутное облегчение, оттянув от глаза кровь; но
помощи от нее не будет.
Потом, обращаясь к Жюлиюсу:
— Удалось вам посмотреть, в чем дело?
— Плохо. Когда поезд останавливался и я хотел взглянуть, Маргарита
начинала нервничать...
— Как ты можешь так говорить, Жюлиюс! Ты был ужасно неловок. Чтобы
приподнять веко, ты начал с того, что вывернул мне все ресницы...
— Хотите, попробую я, — говорит Антим. — Быть может, я окажусь
искуснее?
Носильщик внес чемоданы. Каролина зажгла лампу с рефлектором.
— Послушай, мой друг, не станешь же ты производить эту операцию в
проходе, — говорит Вероника и ведет Баральулей в их комнату.
Квартира Арманов-Дюбуа была расположена вокруг внутреннего двора, куда
выходил окнами коридор, начинавшийся от вестибюля и упиравшийся в оранжерею.
Вдоль этого коридора тянулись сперва столовая, затем гостиная (огромная
угловая комната, плохо обставленная, которой не пользовались), две комнаты
для гостей, из которых первую отвели супругам Баральулям, а вторую,
поменьше, — Жюли, и, наконец, комнаты Арманов-Дюбуа. Все эти комнаты,
выходя в коридор, сообщались кроме того и меж собой. Кухня и две людских
находились по ту сторону лестницы.
— Я вас прошу, не стойте все около меня, — стонет Маргарита. —
Жюлиюс, ты бы занялся чемоданами.
Вероника усадила сестру в кресло и держит лампу, а Антим хлопочет:
— Он, действительно, воспален. Если бы вы сняли шляпу!
Но Маргарита, боясь, быть может, что ее растрепанная прическа обнаружит
свои заимствованные элементы, заявляет, что снимет шляпу потом; ее чепчик с
лентами не помешает ей прислониться головой к спинке.
— Таким образом, вы приглашаете меня удалить из вашего глаза сучок, а
у меня в глазу бревно оставляете, — говорит Антим с чем-то вроде усмешки.
— Это, знаете, не очень-то по-евангельски!
— Ах, я вас прошу, не заставляйте меня слишком дорого платить за вашу
помощь.
— Я молчу... Уголочком чистого платка... вижу, вижу... да не бойтесь
же, чорт возьми! Смотрите в небо!.. вот он.
И Антим удаляет кончиком платка еле заметный уголек.
— Благодарю вас! Благодарю. Теперь оставьте меня; у меня ужасная
мигрень.
Пока Маргарита отдыхает, пока Жюлиюс распаковывает с няней вещи, а
Вероника следит за приготовлениями к обеду, — Антим занят Жюли, которую он
увел к себе в комнату. Он помнил свою племянницу совсем маленькой и теперь с
трудом узнает эту большую девочку с уже серьезной улыбкой. Немного погодя,
держа ее возле себя и беседуя о всяких ребяческих пустяках, которые, по его
мнению, должны ее занимать, он замечает на шее у ребенка тоненькую
серебряную цепочку и чует, что на ней должны висеть образки. Нескромно
поддев ее своим большим пальцем, он вытягивает ее наружу и, скрывая
болезненное отвращение под личиной удивления:
— Что это за штучки такие?

Жюли отлично понимает, что вопрос шутливый; но чего бы она стала
обижаться?
— Что вы, дядя? Вы никогда не видели образков?
— Признаться, никогда, моя милая, — лжет он. — Это не ах, как
красиво, но, может быть, и служит к чему-нибудь.
И так как ясное благочестие не мешает невинной шаловливости, ребенок,
видя у зеркала над камином свою фотографию, указывает на нее пальцем:
— А вот у вас здесь, дядя, портрет какой-то девочки, которая тоже не
ах, как красива. К чему он может вам служить?
Удивленный такой лукавой находчивостью и таким проявлением здравого
смысла у маленькой святоши, дядя Антим теряется. Но не может же он вступать
в метафизический спор с девятилетней девочкой. Он улыбается. Малютка,
немедленно воспользовавшись этим, показывает свои образки:
Вот образок святой Юлии, моей заступницы, — говорит она, — а вот
сердца Иисусова...
— А с боженькой у тебя нет образка? — нелепо перебивает ее Антим.
Ребенок спокойно отвечает:
— Нет, с боженькой не делают... А вот самый красивый: Лурдской божьей
матери; мне его подарила тетя Флериссуар она привезла его из Лурда; я его
надела в тот день, когда папа и мама вручили меня пресвятой деве.
Этого Антим не выдерживает. Ни на минуту не задумываясь над тем,
сколько несказанной прелести в этих образах, мае месяце, белом и голубом
детском шествии, он уступает маниакальному позыву к кощунству:
— Значит, пресвятой деве ты не понадобилась, раз ты еще с нами?
Малютка не отвечает ничего. Может быть, она уже понимает, что бывают
наглые выходки, на которые самое умное — ничего не отвечать? К тому же —
что бы это могло значить? — вслед за этим несуразным вопросом краснеет не
Жюли, а сам франк-масон, — легкое смущение, невольный спутник
непристойности, мимолетное волнение, которое дядя скроет, почтительно
касаясь чистого лба племянницы искупительным поцелуем.
— Почему вы притворяетесь злым, дядя Антим?
Малютка говорит правду; в сущности, у этого неверующего ученого
чувствительная душа.
Тогда откуда же это ярое упорство?
В эту минуту Адель отворяет дверь:
— Барыня спрашивает барышню.
Очевидно, Маргарита де Баральуль боится влияния зятя и не очень-то
склонна оставлять с ним подолгу свою дочь вдвоем, — что он и решится ей
сказать, вполголоса, немного спустя, когда вся семья пойдет к столу. Но
Маргарита поднимет на Антима все еще слегка воспаленный глаз:
— Боюсь вас? Но, дорогой друг, Жюли успеет обратить дюжину таких, как
вы, прежде чем вашим насмешкам удастся хоть сколько-нибудь отразиться на ее
душе. Нет, нет, мы поустойчивее, чем вы думаете. Но все-таки не забывайте,
что это ведь дитя... Она хорошо знает, каких кощунств можно ждать от такого
растленного времени, как наше, и в стране, управляемой так постыдно, как
наше отечество. Но грустно, что первые поводы к возмущению ей даете вы, ее
дядя, которого нам бы хотелось, чтобы она училась уважать.

IV

Успокоят ли Антима эти столь взвешенные, столь мудрые слова?
Да, на время первых двух смен (впрочем, обед, вкусный, но простой,
состоит всего лишь из трех блюд), пока семейный разговор будет прогуливаться
мимо предметов, которые не колются. Во внимание к Маргаритину глазу, сперва
поговорят об окулистике (Баральули делают вид, будто не замечают, что шишка
у Антима выросла), потом об итальянской кухне, из любезности к Веронике, с
намеками на отменность ее обеда. Потом Антим спросит о Флериссуарах, к
которым Баральули недавно ездили в По, и о графине де Сен-При, сестре
Жюлиюса, живущей неподалеку оттуда на даче; наконец, о Женевьеве, прелестной
старшей дочери Баральулей, которую те хотели было взять с собою в Рим, но
которая ни за что не соглашалась расстаться с детской больницей на улице
Севр, куда она ходит каждое утро перевязывать раны маленьким страдальцам.
Затем, Жюлиюс выдвинет важный вопрос об отчуждении Антимовых земель; речь
идет об участках, которые Антим купил в Египте во время первого своего
путешествия, еще молодым человеком; плохо расположенные, эти земли до сих
пор не приобрели особенной ценности; но в последнее время возник вопрос о
том, что их может пересечь новая железнодорожная линия Каир — Гелиополь;
спору нет, кошелек Арманов-Дюбуа, истощенный рискованными спекуляциями,
весьма нуждается в этом подспорьи; однако Жюлиюс перед отъездом говорил с
Манитоном, инженером-экспертом, участвующим в изысканиях по постройке
дороги, и советует свояку не слишком обольщаться надеждами; легко может
оказаться, что они его обманут. Но чего Антим не говорит — это, что дело в
руках у Ложи, а она никогда не даст в обиду своих.
Теперь Антим говорит Жюлиюсу об его кандидатуре в Академию, об его
шансах; говорит он об этом с улыбкой, потому что нисколько в это не верит; и
сам Жюлиюс изображает спокойное м как бы отреченное равнодушие: к чему
рассказывать, что его сестра, графиня Ги де Сен-При, вертит, как хочет,
кардиналом Андре, а следовательно и пятнадцатью бессмертными, всегда
голосующими заодно с ним? Антим отзывается с очень беглой похвалой о
последнем романе Баральуля: "Воздух Вершин". На самом деле, эта книга
показалась ему отвратительной; и Жюлиюс, догадываясь об этом, спешит
сказать, дабы оградить свое самолюбие:
— Я так и думал, что подобного рода книга не может вам нравиться.

Антим готов бы еще извинить книгу, но этот намек на его убеждения
задевает его за живое; он заявляет, что его убеждения отнюдь не влияют на ту
оценку, которую он дает произведениям искусства вообще и книгам Жюлиюса в
частности. Жюлиюс улыбается с примиряющей снисходительностью и, чтобы
переменить разговор, спрашивает свояка об его ишиасе, который он по ошибке
называет ревматизмом. Ах, что бы Жюлиюсу спросить об его научных изысканиях!
Тут бы ему ответили! А то извольте, ревматизм! Может быть еще и шишка? Но об
его научных изысканиях Жюлиюс, по-видимому, ничего не знает; предпочитает не
знать... Антим, и без того возбужденный, а тот еще, как назло, схваченный
приступом этого самого "ревматизма", усмехается и сердито отвечает:
— Лучше ли я себя чувствую?.. Ха, ха, ха! Вам это было бы не очень-то
приятно!
Жюлиюс удивлен и просит свояка объяснить ему, чем он заслужил, что тот
ему приписывает столь малосострадательные чувства.
— А то как же! Вы тоже, небось, умеете звать доктора, если кто-нибудь
из вас заболеет; но когда больной выздоравливает, то медицина оказывается
тут не при чем: это помогли молитвы, которые вы читали, пока врач вас лечил.
А если человек не говел, то, по-вашему, с его стороны будет порядочным
нахальством, если он выздоровеет.
— Вместо того, чтобы молиться, вы предпочитаете болеть? —
проникновенно промолвила Маргарита.
Эта чего суется? Обыкновенно она не вмешивается в разговоры общего
характера и стушевывается, чуть только Жюлиюс раскроет рот. У них мужской
разговор; к чорту церемонии! Он резко оборачивается к ней:
— Душа моя, знайте, что если бы исцеление было тут, вот тут, вы
слышите, — и он исступленно указывает на солонку, — под рукой, но если бы
для того, чтобы иметь право им воспользоваться, я должен был умолять
"господина начальника" (так он называет, когда бывает не в духе, верховное
существо) или просить его вмешаться, нарушить ради меня установленный
порядок, естественный порядок причин и следствий, почтенный порядок, так
вот, я бы отказался от его исцеления; я бы ему сказал, этому начальнику: "
Ну вас совсем с вашим чудом; мне его не надо".
Он отчеканивает каждое слово, каждый слог: он возвысил голос до уровня
своего гнева; он ужасен.
— Вы бы отказались... почему? — спросил Жюлиюс очень спокойно.
— Потому что иначе мне пришлось бы верить в того, кто не существует.
С этими словами он стукнул кулаком по столу.
Маргарита и Вероника тревожно переглянулись, потом перевели обе взгляд
на Жюли.
— Мне кажется, пора итти спать, дочурка, — сказала мать. — Ступай;
мы придем попрощаться с тобой, когда ты ляжешь в кроватку.
Девочка, устрашенная ужасными речами и демоническим обликом дяди,
убегает.
— Если я выздоровею, я желаю быть обязанным только себе. Вот.
— Ну, а доктор? — вставила Маргарита.
— Я ему плачу за труды, и мы квиты.
Но Жюлиюс, самым глубоким своим голосом:
— В то время, как благодарность богу вас связывала бы...
— Да, братец; вот почему я не молюсь.
— За тебя молились другие, мой друг.
— Это говорит Вероника; до сих пор она не произнесла ни слова. При
звуке этого мягкого, слишком знакомого голоса, Антим вздрагивает, теряет
всякую сдержанность. Противоречивые предложения толпятся на его губах.
Прежде всего никто не имеет права молиться за кого-нибудь без его согласия,
просить для него милости без его ведома, — это предательство. Она ничего не
добилась; тем лучше! Это ей покажет, чего стоят ее молитвы! Нашла, чем
гордиться!.. А может быть, она недостаточно молилась?
— Будьте покойны: я продолжаю, — все так же мягко отвечает Вероника.
Затем, улыбаясь и словно не задетая бушеванием этого гнева, она
рассказывает Маргарите, что каждый вечер, не пропуская ни одного дня, она
ставит за Антима две свечи перед уличной мадонной, у северного угла их дома,
той самой, возле которой она когда-то застала Беппо крестящимся. Мальчик
ютится и ночует поблизости, в углублении стены, и Вероника знает, что всегда
застанет его там в урочный час. Самой бы ей не дотянуться до ниши, которая
расположена выше человеческого роста; и Беппо (теперь это стройный юноша
пятнадцати лет), цепляясь за камни и железное кольцо, ставит зажженные свечи
перед образом... Так разговор мало-по-малу отдалялся от Антима, смыкался над
ним, и сестры беседовали о народном благочестии, таком трогательном, которое
самую бедную статую превращает в самую чтимую. Антим потонул совершенно.
Как? Мало того, что не далее, как сегодня утром, Вероника, за спиной у него,
накормила его крыс! Теперь она ставит еще и свечи! за него! Его жена! И
впутывает Беппо в эту дурацкую комедию... Ладно, посмотрим!..
У Антима кровь приливает к мозгу; он задыхается; в висках у него звучит
набат. С огромным усилием он встает, опрокидывает стул; проливает на
салфетку стакан с водой: вытирает лоб... Уж не дурно ли ему? Подбегает
Вероника; он отталкивает ее грубой рукой, кидается к двери, хлопает ею; и
вот в коридоре раздается его неровный, удаляющийся шаг, сопровождаемый
глухим стуком костыля.

Этот внезапный выход повергает обедающих в печаль и смущение. Некоторое
время все молчат.
— Бедная моя! — произносит, наконец, Маргарита.
Но при этом лишний раз сказывается разница в характере сестер. Душа
Маргариты сотворена из того чудесного вещества, из которого бог создает
своих мучеников. Она это знает и жаждет страданий. К несчастью, жизнь не
приносит ей никаких невзгод; она взыскана всем, и, чтобы найти применение
своей способности терпеть, она пользуется всем решительно, чтобы
оцарапаться; она цепляется и хватается за все. Правда, она умеет добиваться
того, чтобы с ней поступали дурно; но Жюлиюс как будто нарочно старается
отнять у ее добродетели последнюю пищу; что же удивительного, если с ним она
вечно недовольна и чудит? С таким мужем, как Антим, вот была бы жизнь! Ее
злит, что ее сестра не умеет этим пользоваться; Вероника, действительно, не
склонна огорчаться; по ее нескончаемой улыбчивой благости все скользит —
насмешка, издевательство, — и она, должно быть, давно уже примирилась со
своим одиночеством; впрочем, Антим совсем не плохо к ней относится; пусть
себе говорит, что угодно! Она объясняет, что он потому так резок на словах,
что не может двигаться; он не был бы таким вспыльчивым, если бы ему не
мешало его увечье; и, когда Жюлиюс спрашивает, куда он пошел, она отвечает:
— В лабораторию.
А Маргариту, на ее вопрос, не следует ли заглянуть туда, — ведь ему,
может быть, нехорошо после такой вспышки! — она уверяет, что лучше дать ему
успокоиться и не обращать внимания на его уход.
— Кончим спокойно обед, — решает она.

V

Нет, дядя Антим не в лаборатории. Он быстро прошел по своей мастерской,
где все еще мучатся шестеро крыс. Что бы ему помедлить на террасе, залитой
закатным сиянием? Серафический вечерний свет, умиряя его мятежную душу,
склонил бы ее, быть может... Но нет: он не внемлет совету. По неудобной
винтовой лестнице он спускается во двор и идет по нему. Этот торопящийся
калека для нас трагичен, потому что мы знаем, каких усилий ему стоит каждый
шаг, каких страданий каждое усилие. Увидим ли мы когда-нибудь расточаемой
ради блага столь же дикую энергию? По временам с его перекошенных губ
срывается стон; его лицо сводит судорога. Куда его влечет нечестивая ярость?
Мадонна, которая, проливая на мир из своих простертых ладоней
благодатный отблеск небесных лучей, охраняет дом и, быть может,
предстательствует даже за богохульника, — не из тех современных статуй,
какие выделывает в наши дни из пластического римского картона Блафафаса
художественная фирма Флериссуар-Левишон. Бесхитростный образ, выражение
народного обожания, она тем прекраснее и красноречивее для нас. Озаряя
бледное лицо, лучезарные руки и голубую ризу, против самой статуи, но на
некотором расстоянии от нее, горит фонарь, свисающий с цинковой крыши,
которая выступает над нищей и осеняет как ее, так и прикрепленные к ее
стенам приношения. На высоте протянутой руки металлическая дверца ( ключ от
нее хранится у сторожа приходской церкви) ограждает намотанный конец
веревки, к которой подвешен фонарь. Кроме него, перед статуей день и ночь
горят две свечи; их как раз переменила Вероника. При виде этих свечей,
которые, он это знает, затеплены ради него, франк-масон чувствует, как в нем
снова закипает бешенство. Беппо, догрызавший в углублении, где он ютится,
корку хлеба и пучок укропа, выбежал ему навстречу. Не отвечая на его учтивое
приветствие, Антим схватил его за плечо; что такое он говорит, склонившись
над ним, что тот вздрагивает? — "Нет, нет!" — возражает мальчуган. Из
жилетного кармана Антим достает бумажку в пять лир: Беппо возмущен...
Настанет время, он, быть может, украдет; убьет даже; кто знает, какими
грязными брызгами нищета запятнает его чело? Но поднять руку на пречистую
деву, которая его охраняет, которой каждый вечер перед сном он посылает
вздох, которой каждое утро, просыпаясь, он улыбается!.. Антим может
уговаривать, подкупать, сердиться, грозить, он ничего не добьется, кроме
отказа.
Впрочем, не будем впадать в заблуждение. Против самой девы Антим ничего
не имеет; он не желает только Вероникиных свечей. Но простая душа Беппо не
приемлет этих оттенков; к тому же, эти свечи, отныне освященные, никто не в
праве задуть.
Антим, выведенный из себя таким упорством, оттолкнул ребенка. Он будет
действовать один. Прислонясь у стене, он хватает костыль за самый конец,
яростно размахивается несколько раз и изо всех сил швыряет его кверху. Палка
ударяется о стенку ниши, с грохотом падает на землю, увлекая за собой
какие-то обломки, штукатурку. Он подбирает костыль и отступает назад, чтобы
взглянуть на нишу... Проклятье! Свечи горят по-прежнему. Но что такое? У
статуи, вместо правой руки, всего лишь черный металлический прутик.

Он созерцает, протрезвев, печальный результат своего жеста: кончить
таким смехотворным покушением... Фу! Он ищет глазами Беппо; мальчуган исчез.
Уже темно; Антим один; он замечает на земле обломок, отбитый костылем,
поднимает его: это маленькая гипсовая ручка, которую он, пожимая плечами,
сует в жилетный карман.
С краской стыда на лице, с яростью в сердце, иконоборец возвращается в
свою лабораторию; ему хотелось бы работать, но после этого отчаянного
напряжения он совсем разбит; он может только спать. Разумеется, он ляжет, ни
с кем не прощаясь... Но, когда он идет к себе в комнату, его останавливает
звук голосов. Дверь соседней комнаты открыта; он крадется темным
коридором...
Подобная семейному ангелочку, маленькая Жюли, в рубашечке, стоит на
коленях в кровати; у изголовья залитые светом лампы, Вероника и Маргарита,
тоже на коленях; поодаль, в ногах, приложив одну руку к сердцу, а другой
закрывая глаза, стоит Жюлиюс, в молитвенной и в то же время мужественной
позе; они слушают, как малютка молится. Всю сцену окутывает великая тишина,
такая, что ученому приходит на память некий спокойный и золотой вечер на
берегах Нила, когда, как эта детская молитва, возносился совершенно прямой,
к совершенно чистому небу, голубой дым.
Молитва, по-видимому, близится к концу; оставив заученные выражения,
малютка молится теперь так, как ей подсказывает сердце; она молится за
сироток, за больных и бедных, за сестрицу Женевьеву, за тетю Веронику, за
папу; молится о том, чтобы глаз ее дорогой мамы поскорее поправился... Тут
сердце Антима сжимается; с порога, очень громко, стараясь, чтобы его слова
звучали иронически, он говорит так, что слышно через всю комнату:
— А для дяди у боженьки ничего не просят?
И малютка удивительно уверенным голосом продолжает, к великому
изумлению всех:
— И еще я молюсь, господи, о грехах дяди Антима.
Эти слова поражают безбожника в самое сердце.

VI

В эту ночь Антиму приснился сон. Кто-то стучался в маленькую дверь его
спальни; то была не дверь в коридор и не дверь в смежную комнату; стучались
в другую дверь, которой он наяву до сих пор никогда не замечал и которая
выходила прямо на улицу. Потому-то он и испугался и сперва, не откликаясь,
притих. Слабый свет позволял ему различать все мелкие предметы в комнате,
мягкий и смутный свет, напоминающий свет ночника; однако нигде не горел
огонь. Пока он старался понять, откуда этот свет, постучали снова.
— Чего вам надо? — крикнул он дрожащим голосом.
При третьем стуке им овладела необычайная слабость, такая слабость, что
в ней растаяло всякое чувство страха (он называл это впоследствии:
безвольная нежность), и вдруг он ощутил, что не может сопротивляться и что
дверь сейчас откроется. Она распахнулась бесшумно, и в первую минуту он
видел лишь черный вырез, но вот в нем, словно в нише, появилась богородица.
Это была невысокая белая фигура, и он принял ее было за свою племянницу
Жюли, такой, как он ее только что видел, с босыми ногами, чуть выступающими
из-под рубашки; но миг спустя он узнал ту, которую он оскорбил; я хочу
сказать, что она имела облик угловой статуи; и он даже опознал изувеченную
правую руку; но бледное лицо было еще прекраснее, еще улыбчивее, чем всегда.
Он не видел, чтобы она шла, но она приблизилась к нему, словно скользя, и,
подойдя вплотную к изголовью:
— Неужели ты думаешь, ты, который меня ранил, — сказала она ему, —
что мне нужна моя рука, чтобы исцелить тебя? — и она подняла над ним свой
пустой рукав.
Теперь ему казалось, что этот странный свет исходит от нее. Но когда
металлический стержень внезапно воткнулся ему в бок, его пронзила
нестерпимая боль, и он очнулся в темноте.
Минуло с четверть часа, прежде чем Антим пришел в себя. Он ощущал во
всем своем теле какое-то странное оцепенение, какую-то отупелость, потом
почти приятное щекотание, и он уже и сам не знал, действительно ли он
испытал эту острую боль в боку; он не мог понять, где начинается, где
кончается его сон, бодрствует ли он сейчас, спал ли он только что перед тем.
Он ощупал себя, ущипнул, проверил; протянул руку, наконец чиркнул спичкой.
Рядом с ним спала Вероника, повернувшись лицом к стене.
Тогда, выпростав и опрокинув простыню и одеяло, он спустил с кровати
ноги и коснулся босыми пальцами кожаных туфель. Костыль стоял прислоненным к
ночному столику; не дотрагиваясь до него, он приподнялся на руках,
отталкиваясь от постели; затем всунул ноги в туфли; потом, став на ноги,
выпрямился; потом, еще неуверенно, протянув одну руку вперед, другую откинув
назад, ступил шаг, два шага вдоль кровати, три шага, затем по комнате...
Пресвятая дева! неужели он?.. — Он бесшумно натянул брюки, надел жилет,
пиджак... Остановись, неосторожное перо мое! Там, где уже трепещут крылья
освобождающейся души, что значит неловкая суета исцеляющегося тела
паралитика?

Когда четверть часа спустя, Вероника, под влиянием какого-то вещего
чувства, проснулась, она встревожилась, не видя рядом с собой Антима; она
встревожилась еще больше, когда, зажегши спичку, заметила у изголовья
костыль, неизменный спутник калеки. Спичка догорела у нее в руке, потому что
Антим, уходя, унес свечу; Вероника кое-как оделась впотьмах и, выйдя из
комнаты, тотчас же направилась на полоску света, пробивавшуюся из-под двери
в берлогу.
— Антим! Ты здесь, мой друг?
Никакого ответа. Между тем, прислушиваясь, Вероника различала какие-то
странные звуки. Тогда, со страхом, она толкнула дверь; то, что она увидела,
приковало ее к порогу.
Ее Антим был тут, лицом к ней; он не сидел и не стоял; его темя, на
уровне стола, было ярко освещено пламенем свечи, которую он поставил у края;
Антим, ученый, атеист, тот, чья окостенелая нога, равно как и непреклонная
воля, не сгибалась уже столько лет (ибо замечательно, до какой степени дух
согласовался у него с телом), Антим стоял на коленях.
Он стоял на коленях, Антим; он держал обеими руками маленький гипсовый
обломок и орошал его слезами, покрывал исступленными поцелуями. Он не
двинулся с места, когда раскрылась дверь, и перед этой тайной Вероника, в
недоумении, не решаясь ни отступить, ни войти, хотела уже сама опуститься на
колени у порога, напротив мужа, как вдруг тот, поднявшись без всякого
усилия, — о чудо — уверенным шагом подошел к ней и, обнимая ее обеими
руками:
— Отныне, сказал он ей, прижимая ее к сердцу и склоняясь к ней лицом,
— отныне, мой друг, ты будешь молиться вместе со мной.

VII

Обращение франк-масона не могла долго оставаться в тайне. Жюлиюс де
Баральуль в тот же день написал об этом кардиналу Андре, а тот оповестил
консервативную партию и высшее французское духовенство. Вероника, со своей
стороны, уведомила отца Ансельма, и таким образом известие это в скором
времени достигло ушей Ватикана.
Безусловно, Арман-Дюбуа был взыскан исключительной милостью. Что
пресвятая дева действительно являлась ему, это, быть может, было бы
неосторожно утверждать; но, если бы даже он видел ее только во сне, его
исцеление, во всяком случае, было налицо, неоспоримое, явное, несомненно
чудесное.
Но если бы даже Антиму и было достаточно его исцеления, то церкви этого
было мало, и она желала открытого отречения, намереваясь обставить таковое
беспримерным блеском.
— Как! — говорил ему несколько дней спустя отец Ансельм, — вы, в
пору ваших заблуждений, всеми способами распространяли лжеучение, а теперь
уклонились бы от преподания высшего урока, который небу угодно явить в вашем
же лице? Сколько душ ложное мерцание вашей суетной науки отвратило от света!
Теперь вы можете вернуть их к нему, и вы бы стали колебаться это сделать?
Что говорю я: вы можете? Это прямой ваш долг; и я бы вас оскорбил, если бы
думал, что вы этого не чувствуете.
Нет, Антим не уклонялся от исполнения этого долга, но все же он
опасался последствий. Крупные интересы, которые у него были в Египте,
находились, как мы уже говорили, в руках франк-масонов. Что мог он сделать
без содействия Ложи? А можно ли было надеяться, что она по-прежнему станет
поддерживать человека, который от нее отрекся? Так как именно от нее он ждал
богатства, то теперь он видел себя разоренным вконец.
Он поведал об этом отцу Ансельму. Тот не знал, что Антим занимал такую
высокую степень, и весьма обрадовался, полагая, что его отречение привлечет
тем большее внимание. Два дня спустя высокая степень Антима уже не
составляла секрета ни для одного из читателей "Osservatore" и "Santa Croce".
— Вы меня губите! — говорил Антим.
— Что вы, мой сын, напротив! — отвечал отец Ансельм. — Мы вас
спасаем. А что касается материальных интересов, то об этом не беспокойтесь:
церковь вас не оставит. О вашем деле я имел длительный разговор с кардиналом
Пацци, который обо всем доложит Рамполле; наконец, могу вам сказать, что о
вашем отречении уже осведомлен наш святой отец; церковь сумеет оценить, чем
вы для нее жертвуете, и не желает, чтобы вы несли потери. Впрочем, не
кажется ли вам, что в данном случае вы преувеличиваете силу (он улыбнулся)
франк-масонов? Конечно, я хорошо знаю, что с ними слишком часто приходится
считаться... Кстати, подсчитали ли вы, в чем именно могут выразится те
убытки, которые вы боитесь понести из-за их вражды? Назовите нам сумму
приблизительно, и ... (он с лукавым благодушием поднял в уровень с носом
указательный палец левой руки) и не бойтесь ничего.
Через десять дней после юбилейных торжеств в церкви Иисуса состоялось
отречение Антима, окруженное непомерной пышностью. Мне нечего описывать эту
церемонию, о которой много говорили все тогдашние итальянские газеты. Отец
Т., соций генерала иезуитов, произнес по этому случаю одну из
замечательнейших своих проповедей: поистине, душа франк-масона была терзаема
до безумия, и самая чрезмерность его ненависти была предвещанием любви.

Духовный вития вспоминал Савла Тарсского, открывал между иконоборческим
жестом Антима и побиением святого Стефана поразительные совпадения. И меж
тем как красноречие преподобного отца ширилось и катилось по храму, как
катятся в гулком гроте тяжелые морские волны, Антим вспоминал тонкий голосок
своей племянницы и в сердце своем благодарил малютку за то, что она склонила
к грехам нечестивого дяди милосердое внимание той, которой он отныне намерен
служить безраздельно.
Начиная с этого дня, преисполненный более высоких помыслов, Антим почти
не замечал того шума, который поднялся вокруг его имени. Жюлиюс де Баральуль
взялся страдать за него и всякий раз с бьющимся сердцем разворачивал газеты.
Первоначальному восторгу клерикальных изданий вторил теперь свист
либеральных органов: на большую статью "Osservatore" — "Новая победа
церкви" — откликалась диатриба "Tempo Felice": "Одним дураком больше".
Наконец в "Тулузском Телеграфе" статья Антима, посланная им за день до
исцеления, появилась в сопровождении издевательской заметки. Жюлиюс ответил
от имени свояка достойным и сухим письмом, прося "Телеграф" не рассчитывать
впредь на сотрудничество "новообращенного". "Zukunft" самая первая прислала
Антиму вежливый отказ. Тот встречал удары с той ясностью лица, которая
бывает у истинно верующих душ.
— К счастью, для вас будет открыт "Correspondant"; за это я вам
ручаюсь, — говорил свистящим голосом Жюлиюс.
— Но, дорогой друг, о чем бы я стал там писать? — благодушно возражал
Антим. — Ничто из того, что занимало меня до сих пор, не интересует меня
больше. Потом настала тишина. Жюлиюс вернулся в Париж.
Антим тем временем, следуя настояниям отца Ансельма, покорно покинул
Рим. За прекращением поддержки со стороны Лож быстро последовало разорение;
и так как визиты, к которым его побуждала Вероника, верившая в поддержку
церкви, привели к тому, что утомили, а под конец и раздражили высшее
духовенство, то последовал дружеский совет удалиться в Милан и там ожидать
некогда обещанного возмещения и крох от выдохшейся небесной милости.
Книга вторая
ЖЮЛИЮС ДЕ БАРАЛЬУЛЬ
Ибо никого нельзя лишать возврата.
Ретц, VIII, стр.93.

I

Тридцатого марта, в полночь, Баральули вернулись в Париж и опять
водворились в своей квартире на улице Вернейль.
Пока Маргарита готовилась итти спать, Жюлиюс, держа в руке небольшую
лампу и в туфлях, вошел в свой кабинет, куда всякий раз возвращался с
удовольствием. Убранство комнаты было строгое; по стенам — несколько
Лепинов и один Буден; в углу, на вращающейся тумбе, немного резким пятном
выделялся мраморный бюст жены, работы Шапю; посередине — огромный
ренессансный стол, на котором, за время отсутствия Жюлиюса, скопились книги,
брошюры и объявления; на эмалевом подносе — несколько загнутых визитных
карточек, а в стороне, прислоненное на виду к бронзовой статуэтке Бари,
письмо, в почерке которого Жюлиюс узнал почерк старика-отца. Он тотчас же
разорвал конверт и прочел:
"Дорогой сын!
Я очень ослабел за последние дни. По некоторым верным признакам я вижу,
что пора собираться в дорогу; да и что пользы задерживаться дольше?
Я знаю, что Вы возвращаетесь в Париж сегодня ночью, и надеюсь, что Вы
не откажете мне в срочном одолжении. В виду некоторых обстоятельств, о
которых я Вас осведомлю в самом недалеком времени, мне нужно знать,
проживает ли еще в тупике Клод-Бернар, дом N 12, молодой человек по имени
Лафкадио Влуики (произносится Луки, "В" и "и" едва слышны).
Я буду Вам очень обязан, если Вы сходите по этому адресу и повидаете
названного молодого человека. (Вам, как романисту, нетрудно будет найти
какой-нибудь предлог для посещения.) Мне важно знать:
1. что этот молодой человек делает;
2. что он намерен делать (есть ли у него какие-нибудь стремления?
какого порядка?);
3. наконец, Вы мне укажете, каковы, по-вашему, его данные, его
способности, его желания, его вкусы...
Пока ко мне не заходите; я в настроении невеселом. Эти сведения Вы
точно так же можете мне изложить в нескольких строках. Если мне захочется
побеседовать или если я почувствую, что близок великий отъезд, я дам Вам
знать.
Обнимаю Вас.
Жюст-Аженор де Баральуль.
P.S. Не показывайте виду, что это я Вас послал: молодой человек меня не
знает и впредь не должен знать.
Лафкадио Влуики сейчас девятнадцать лет. Румынский подданный. Сирота.
Я просмотрел Вашу последнюю книгу. Если после этого Вы не попадете в
Академию, то совершенно непростительно, что Вы написали эту дребедень".
Отрицать нельзя было: последняя книга Жюлиюса была плохо встречена.

Несмотря на усталость, романист пробежал газетные вырезки, где о нем
отзывались неблагосклонно. Потом он открыл окно и вдохнул туманный воздух
ночи. Окна его кабинета выходили в посольский сад — водоем очистительной
тьмы, где глаза и дух омывались от мирской и уличной скверны. Он прислушался
к чистому пению незримого дрозда. Потом вернулся в спальню, где Маргарита
уже лежала в кровати.
Боясь бессонницы, он взял с комода пузырек с померанцевой настойкой, к
которому часто прибегал. Полный супружеской заботливости, он
предупредительно поставил лампу ниже спящей, приспустив фитиль; но легкий
звон хрусталя, когда, выпив, он ставил рюмку на место, достиг до Маргариты
сквозь ее дремоту, и она, с животным стоном, повернулась к стене. Жюлиюс,
обрадовавшись тому, что она еще не спит, подошел к ней и заговорил,
раздеваясь:
— Знаешь, как отец отзывается о моей книге?
— Дорогой друг, твой бедный отец совершенно лишен литературного чутья,
ты мне это сто раз говорил, — пробормотала Маргарита, которой ничего не
хотелось, как только спать.
Но у Жюлиюса было слишком тяжело на душе:
— По его словам, я поступил позорно, написав такую дребедень.
Последовало довольно длительное молчание, в котором Маргарита опять
потонула, забывая всякую литературу; и уже Жюлиюс примирился с одиночеством;
но из любви к нему она сделала огромное усилие и, всплывая на поверхность:
— Надеюсь, ты не станешь этим огорчаться.
— Я отношусь к этому хладнокровно, ты же видишь, — тотчас же
отозвался Жюлиюс, — Но все же, мне казалось бы, не отцу пристало так
выражаться; ему еще меньше, чем кому-либо другому, и именно об этой книге,
которая, собственно говоря, не что иное, как памятник в его честь.
Действительно, разве не представил Жюлиюс в этой книге как раз столь
характерную карьеру престарелого дипломата? Не в ней ли он превознес,
противополагая романтическим треволнениям, достойную, спокойную,
классическую, равно как политическую, так и семейственную жизнь
Жюста-Аженора?
— Ведь ты же написал эту книгу не для того, чтобы заслужить его
признательность.
— Он дает понять, что я написал "Воздух Вершин" для того, чтобы
попасть в Академию.
— А если бы даже и так! Если бы ты и попал в Академию за то, что
написал хорошую книгу! — Потом, сострадательным голосом: — Будем
надеяться, что газеты и журналы его просветят.
Жюлиюс разразился:
— Газеты! Нечего сказать! — и, яростно обращаясь к Маргарите, словно
она была виновата, с горьким смехом: — Меня рвут со всех сторон!
У Маргариты пропал всякий сон.
— Тебя очень критикуют? — спросила она с тревогой.
— И хвалят с нестерпимым лицемерием.
— Как хорошо, что ты всегда презирал этих газетчиков! Но вспомни, что
написал тебе третьего дня мсье де Вогюэ: "Такое перо, как Ваше, защищает
Францию, как шпага".
— "Против грозящего нам варварства такое перо, как Ваше, защищает
Францию лучше всякой шпаги", — поправил Жюлиюс.
— А кардинал Андре, обещая тебе свой голос, еще недавно ручался тебе,
что вся церковь с тобой.
— Есть чему радоваться!
— Мой друг!..
— Мы видели на примере Антима, чего стоит высокое покровительство
духовенства.
— Жюлиюс, ты становишься злым. Ты мне часто говорил, что работаешь не
для награды и не ради одобрения других, что тебе достаточно твоего
собственного одобрения; ты даже написал об этом прекрасные страницы.
— Знаю, знаю, — раздраженно произнес Жюлиюс.
Его глубокой муке эти снадобья помочь не могли. Он прошел в умывальную
комнату.
Как это он себе позволяет так жалко распускаться перед женой? Свою
заботу, которая не из тех, что жены умеют убаюкивать и утешать, он из
гордости, из чувства стыда, должен бы замкнуть в своем сердце. "Дребедень!"
Это слово, пока он чистил зубы, било у него в висках, расстраивало самые
благородные его мысли. Да что — последняя книга! Он не думал больше о
словах отца; или, во всяком случае, не думал больше о том, что эти слова
сказаны его отцом... В нем подымался, впервые в жизни, ужасный вопрос, — в
нем, который до сих пор всегда встречал только одобрения и улыбки, —
подымалось сомнение в искренности этих улыбок, в ценности этих одобрений, в
ценности своих работ, в подлинности своей мысли, в истинности своей жизни.
Он вернулся в спальню, рассеянно держа в одной руке стакан для зубов, в
другой — щетку; поставил стакан, наполовину налитый розовой водой, на
комод, опустил в него щетку и сел к кленовому письменному столику, за
которым Маргарита обыкновенно писала письма. Он взял вставочку жены; на
лиловатой, нежно надушенной бумаге он начал писать:
"Дорогой отец!

Вернувшись сегодня, я нашел Вашу записку. Завтра же я исполню
поручение, которое Вы на меня возлагаете и которое я надеюсь успешно
выполнить, дабы таким образом доказать Вам мою преданность".
Ибо Жюлиюс — из тех благородных натур, которые, сквозь обиду,
выказывают свое истинное величие. Потом, откинувшись назад, он некоторое
время сидел, взвешивая фразу, с поднятым пером:
"Мне тяжело видеть, что именно Вы заподазриваете бескорыстие..."
Нет. Лучше:
"Неужели Вы думаете, что я менее ценю ту литературную честность..."
Фраза не удавалась. Жюлиюс был в ночном костюме; он почувствовал, что
ему холодно, скомкал бумагу, взял стакан для зубов, отнес его а умывальную
комнату, а скомканную бумагу бросил в ведро.
Перед тем как лечь в кровать, он тронул жену за плечо.
— А ты какого мнения о моей книге?
Маргарита приоткрыла унылый глаз. Жюлиюсу пришлось повторить вопрос.
Маргарита, полуобернувшись, взглянула на него. С приподнятыми бровями,
сморщенным лбом и искривленными губами, Жюлиюс имел жалкий вид.
— Да что с тобой, мой друг? Или ты, в самом деле, считаешь, что твоя
последняя книга хуже прежних?
Это был не ответ; Маргарита уклонялась.
— Я считаю, что и прежние не лучше этой; вот!
— Ну, в таком случае!..
И Маргарита, устрашенная такою крайностью суждений и чувствуя, что ее
нежные доводы бесполезны, отвернулась к темноте и опять уснула.

II

Несмотря на известное профессиональное любопытство и на приятную
уверенность в том, что ничто человеческое не может быть ему чуждо, Жюлиюс до
этого времени редко отрешался от обычаев своего класса и не имел дела с
людьми другого круга. Не то чтобы у него не было охоты; просто не
представлялось случая. Собираясь итти по этому делу, Жюлиюс убедился, что он
и одет не совсем так, как надо бы. В его пальто, в его манишке, в его
плоском цилиндре было что-то пристойное, сдержанное и изысканное... А может
быть, в конце концов, и лучше, чтобы его внешность не слишком приглашала
этого молодого человека к скороспелой фамильярности? Вызвать его на
откровенность, думал он, надлежало искусством речи. И по пути к тупику
Клод-Бернар Жюлиюс размышлял о том, с какими предосторожностями, под каким
предлогом он войдет и как поведет дознание.
Что общего могло быть с этим Лафкадио у графа Жюста-Аженора де
Баральуля? Этот вопрос назойливо жужжал вокруг Жюлиюса. Не теперь, когда он
закончил жизнеописание отца, мог бы он себе позволить его расспрашивать. Он
желал знать только то, что отец сочтет нужным сказать ему сам. За последние
годы граф стал молчалив, но скрытным он никогда не был. Пока Жюлиюс шел
Люксембургским садом, его застиг ливень.
В тупике Клод-Бернар, у дома N 12, стоял фиакр, и в нем Жюлиюс, входя в
подъезд, различил даму в немного броском туалете и слишком большой шляпе.
У него билось сердце, когда он называл швейцару меблированного дома имя
Лафкадио Влуики; романисту казалось, что он кидается на путь приключений;
но, пока он подымался по лестнице, обыденность обстановки, убогость
окружающего оттолкнули его; не находя себе пищи, его любопытство слабело и
уступало место отвращению.
В пятом этаже, коридор без ковра, освещаемый только верхним светом с
лестницы, в нескольких шагах от площадки делал поворот; справа и слева
тянулись закрытые двери; дверь в глубине, незапертая, пропускала тонкий луч.
Жюлиюс постучал; бесплодно; он робко приотворил дверь; в комнате — никого.
Жюлиюс спустился вниз.
— Если его нет, он скоро вернется, — сказал швейцар.
Дождь лил, как из ведра. Рядом с вестибюлем, против лестницы, находился
салон, в который Жюлиюс и решил было проникнуть; но затхлый воздух и
безнадежный вид этого помещения отпугнули его, и он подумал, что с таким же
успехом он мог бы распахнуть дверь там, наверху, и ждать молодого человека
попросту в его комнате. Жюлиюс опять отправился наверх.
Когда он вторично огибал угол коридора, из комнаты, смежной с той, что
была в глубине, вышла женщина. Жюлиюс столкнулся с ней и извинился.
— Кого вам угодно?
— Мсье Влуики здесь живет?
— Его сейчас нет.
— А! — воскликнул Жюлиюс с такой досадой в голосе, что женщина
спросила его:
— У вас к нему спешное дело?
Жюлиюс, вооруженный только для встречи с неизвестным Лафкадио,
чувствовал себя растерянным; между тем, случай представлялся отличный: быть
может, эта женщина многое знает про молодого человека; если ее навести на
разговор...
— Я хотел у него получить одну справку.
— Для кого?

"Уж не принимает ли она меня за полицейского?" — подумал Жюлиюс.
— Я граф Жюлиюс де Баральуль, — произнес он не без торжественности,
слегка приподнимая шляпу.
— О. господин граф... Пожалуйста, простите, что я вас не ...В этом
коридоре так темно! Потрудитесь войти. — Она отворила дверь. — Лафкадио
должен сейчас... Он только пошел... Ах, разрешите!
И, прежде чем Жюлиюс успел войти, она бросилась в комнату, к дамским
панталонам, нескромно разложенным на стуле, и, не будучи в состоянии их
скрыть, постаралась по крайней мере сократить их.
— Здесь такой беспорядок...
— Оставьте, оставьте! Я привык, — снисходительно говорил Жюлиюс.
Карола Венитекуа была довольно полная или, вернее, немного толстая
молодая женщина, но хорошо сложенная и дышащая здоровьем; с лицом простым,
но не вульгарным и довольно приятным; с животным и кротким взглядом; с
блеющим голосом. Она собиралась куда-то итти и была в мягкой фетровой шляпе;
на ней был корсаж в форме блузки, пересеченный длинным галстуком, мужской
воротничок и белые манжеты.
— Вы давно знаете мсье Влуики?
— Может быть, я могу передать ему ваше поручение? — продолжала она,
не отвечая на вопрос.
— Видите ли... Мне бы хотелось знать, очень ли он занят сейчас.
— Когда как.
— Потому что. если бы у него было свободное время, я бы хотел просить
его... исполнить для меня небольшую работу.
— В каком роде?
— Вот как раз... мне бы и хотелось предварительно познакомиться с
характером его занятий.
Вопрос был поставлен без всякого лукавства, но и внешность Каролы не
приглашала к обинякам. Тем временем к графу Баральулю вернулась вся его
уверенность; он сидел теперь на стуле, очищенном Каролой, и та, рядом с ним,
прислонясь к столу, начинала уже говорить, как вдруг в коридоре раздался
громкий шум: дверь с треском распахнулась, и появилась та самая женщина,
которую Жюлиюс видел в карете.
— Я так и знала, — сказала она. — Когда я увидела, как он вошел...
И Карола, тотчас же отодвигаясь от Жюлиюса:
— Да вовсе нет, дорогая моя... Мы разговаривали. Моя подруга, Берта
Гран-Марье; граф... извините! Я вдруг забыла ваше имя!
— Это неважно, — ответил Жюлиюс, немного стесненный, пожимая руку в
перчатке, протянутую ему Бертой.
— Представь и меня тоже, — сказала Карола...
— Послушай, милая: нас ждут уже целый час, — продолжала Берта,
представив свою подругу. — Если ты желаешь беседовать с графом, возьми его
с собой: у меня карета.
— Да он не меня хотел видеть.
— Тогда идем! Вы пообедаете с нами сегодня?..
— Я очень жалею...
— Вы меня извините, — сказала Карола, краснея и спеша увести
приятельницу. — Лафкадио должен вернуться с минуты на минуту.
Уходя, женщины оставили дверь открытой; неустланный ковром, коридор был
гулок; образуемый им угол не позволял видеть, не идет ли кто; но
приближающегося было слышно.
"В конце концов, комната расскажет мне даже больше, чем женщина,
надеюсь" — подумал Жюлиюс. Он спокойно приступил к осмотру.
Увы, в этой банальной меблированной комнате почти не на чем было
остановиться его неопытному любопытству.
Ни книжного шкафа, ни рам на стенах. На камине — "Молль Флендерс"
Даниеля Дефо, по-английски, в дрянном издании, лишь на две трети
разрезанном, и "Новеллы" Антонио-Франческо Граццини, именуемого Ласка, —
по-итальянски. Эти книги заинтересовали Жюлиюса. Рядом с ними, за бутылочной
мятного спирта, его в такой же мере заинтересовала фотография: на песочном
морском берегу — уже не очень молодая, но поразительно красивая женщина,
опирающаяся на руку мужчины с сильно выраженным английским типом, изящного и
стройного, в спортивном костюме; у их ног, сидя на опрокинутой душегубке, —
коренастый мальчик лет пятнадцати, с густыми и растрепанными белокурыми
волосами, с дерзким лицом, смеющийся и совершенно голый.
Взяв в руки фотографию и поднеся ее к свету, Жюлиюс прочел в правом
углу выцветшую надпись: "Дуино, июль 1886", которая ему мало что говорила,
хоть он и вспомнил, что Дуино — небольшое местечко на австрийском побережьи
Адриатики. Покачивая головой и сжав губы, он поставил фотографию на место. В
холодном каменном очаге ютились коробка с овсяной мукой, мешочек с чечевицей
и мешочек с рисом; немного дальше, прислоненная к стене, стояла шахматная
доска. Ничто не указывало Жюлиюсу на то, какого рода трудам или занятиям
этот молодой человек посвящает свои дни.
По-видимому, Лафкадио недавно завтракал; на столе еще стояла спиртовка
с кастрюлечкой, а в кастрюлечку было опущено полое металлическое яйцо с
дырочками, такое, какими пользуются для заварки чая запасливые туристы, и
крошки вокруг допитой чашки. Жюлиюс подошел к столу; в столе был выдвижной
ящик, а в ящике торчал ключ...

Мне бы не хотелось, чтобы на основании дальнейшего могли составить
неверное представление о характере Жюлиюса: Жюлиюс был менее всего
нескромен; в жизни каждого он уважал то облачение, в которое тот считает
нужным ее рядить; он чрезвычайно чтил приличия. Но перед отцовской волей ему
приходилось смирить свой нрав. Он подождал еще немного, прислушиваясь;
затем, так как кругом было тихо, — против воли, вопреки своим правилам, но
с деликатным чувством долга, — потянул незапертый ящик.
Там лежала записная книжка в юфтяном переплете, каковую Жюлиюс вынул и
раскрыл. На первой странице он прочел следующие слова, той же руки, что и
надпись на фотографии:
"Кадио, для записи счетов,
Моему верному товарищу, от старого дяди.
Феби."
и под ними, почти вплотную, немного детским почерком, старательным,
прямым и ровным:
"Дуино. Сегодня утром, 10 июля 1886 года, к нам приехал лорд Фебиэн. Он
привез мне душегубку, карабин и эту красивую книжку".
На первой странице — ничего больше.
На третьей странице, с пометкой "29 августа", значилось:
"Дал Феби вперед 4 сажени".
И на следующий день:
"Дал вперед 12 сажен..."
Жюлиюс понял, что это лишь тренировочные заметки. Перечень дней,
однако, скоро обрывался, и, после белой страницы, значилось:
"20 сентября: Отъезд из Алжира в Аурес".
Затем несколько дат и названий местностей; и наконец, последняя запись:
"5 октября: возвращение в Эль-Кантару. 50 кил. on horse-back, без
остановки".
Жюлиюс перевернул несколько пустых листков; но немного дальше книжка
как бы начиналась сызнова. В виде нового заглавия, вверху одной из страниц
было тщательно выведено крупными буквами:
Qui incomincia il libro
della nova esigenza
e
della suprema virtu,*1
И ниже, как эпиграф
"Tanto quanto se ne taglia"
Boccaccio.*2
__________
*1 Здесь начинается книга нового искуса и высшей доблести.
*2 Столько, сколько можно отрезать. Боккачьо.
__________
Перед выражением нравственных идей интерес Жюлиюса сразу оживился; это
было по его части. Но следующая же страница его разочаровала: опять пошли
счета. Однако то были счета много порядка. Здесь значилось, уже без
обозначения дат и мест:
"За то, что обыграл Протоса в шахматы = 1 punta.
За то, что я показал, что говорю по-итальянски = 3 punte.
За то, что я ответил раньше Протоса = 1 punte.
За то, что за мной осталось последнее слово = 1 punta.
За то, что я плакал, узнав о смерти Фебе = 4 punte".
Жюлиюс, читая наспех, решил, что "punta"* — какая-нибудь иностранная
монета, и увидел в этих записях всего лишь ребяческую и мелочную расценку
заслуг и воздаяний. Затем счета снова обрывались. Жюлиюс перевернул еще
страницу, прочел:
"Сегодня, 4 апреля, разговор с Протосом.
Понимаешь ли ты, что значит: итти дальше?
__________
* Укол
__________
На этом записи кончались.
Жюлиюс повел плечами, поджал губы, покачал головой м положил тетрадь на
место. Он посмотрел на часы, встал, подошел к окну, взглянул на улицу; дождь
перестал. Направляясь в угол комнаты, чтобы взять свой зонт, он вдруг
заметил, что в дверях стоит, прислонясь, красивый белокурый молодой человек
и с улыбкой смотрит на него.

III

Юноша с фотографии мало возмужал; Жюст-Ажерон говорил: девятнадцать
лет; на вид ему нельзя было дать больше шестнадцати. Лафкадио, очевидно,
только что вошел; кладя записную книжку на место. Жюлиюс взглянул на дверь,
и там никого не было: но как же он не слышал его шагов? И, невольно кинув
взгляд на ноги молодого человека, Жюлиюс увидел, что у того вместо сапог
надеты калоши.
В улыбке Лафкадио не было ничего враждебного: он улыбался скорее
весело, но иронически; на голове у него была дорожная каскетка, но, встретив
взгляд Жюлиюса, он ее снял и вежливо поклонился.

— Господин Влуики? — спросил Жюлиюс.
Молодой человек снова молча поклонился.
— Извините, что, поджидая вас, я расположился в вашей комнате. Правда,
сам бы я не решился войти, но меня пригласили.
Жюлиюс говорил быстрее и громче, чем обыкновенно, желая доказать самому
себе, что он нисколько не смущен. Брови Лафкадио едва уловимо нахмурились;
он направился к зонту Жюлиюса; не говоря ни слова, взял его и поставил
обсыхать в коридор; потом, вернувшись в комнату, знаком пригласил Жюлиюса
сесть.
— Вас, должно быть, удивляет мой визит?
Лафкадио спокойно достал из серебряного портсигара папиросу и закурил.
— Я сейчас объясню вам в нескольких словах причины моего прихода,
которые вам сразу станут понятны...
По мере того как он говорил, он чувствовал, как испаряется его
самоуверенность.
— Дело вот в чем... Но прежде всего разрешите мне назвать себя. — И,
словно стесняясь произнести свое имя, он вынул из жилетного кармана визитную
карточку и протянул ее Лафкадио, который, не глядя, положил ее не стол.
— Я... только что закончил довольно важную работу; это небольшая вещь,
которую мне некогда перебелить самому. Мне сказали, что у вас отличный
почерк, и я подумал, что, кроме того, — тут Жюлиюс красноречиво окинул
взором убогое убранство комнаты, — я подумал, что вы, быть может, не
прочь...
— В Париже нет никого, — перебил его Лафкадио, — кто мог бы вам
говорить о моем почерке. — Он остановил взгляд на ящике стола, где Жюлиюс,
сам того не заметив, сбил крохотную печать из мягкого воска; потом, резко
повернув ключ в замке и пряча его в карман: — никого, кто имел бы право о
нем говорить, — продолжал он, смотря на краснеющего Жюлиюса. — С другой
стороны, — он говорил очень медленно, как-то глупо, без всякого выражения,
— мне все еще не вполне ясны основания, по которым мсье... — он взглянул
на визитную карточку: — по которым граф Жюлиюс де Баральуль мог бы мной
особо интересоваться. Тем не менее, — и вдруг его голос, как у Жюлиюса,
сделался плавен и мягок, — ваше предложение заслуживает внимания со стороны
человека, которому, как вы это сами могли заметить, нужны деньги. — Он
встал. — Разрешите мне явится к вам с ответом завтра утром.
Приглашение удалиться было недвусмысленно. Жюлиюс чувствовал себя в
слишком невыигрышном положении, чтобы противиться; он взялся за шляпу,
помедлил:
— Мне бы хотелось поговорить с вами пообстоятельнее, — неловко
произнес он. — Позвольте мне надеяться, что завтра... Я буду вас ждать,
начиная с десяти часов.
Лафкадио поклонился.
Как только Жюлиюс повернул за угол коридора, Лафкадио захлопнул дверь и
запер ее на задвижку. Он бросился к столу, вынул из ящика записную книжку,
раскрыл на последней, выдавшей тайну странице, и там, где, много месяцев
тому назад, он остановился, вписал карандашом, крупным стоячим почерком,
очень мало похожим на прежний:
"За то, что дал Олибриюсу засунуть в эту книжку свой противный нос = 1
punta".
Он вынул из кармана перочинный нож, с сильно сточенным лезвием,
превратившимся в нечто вроде короткого шила, опалил его на спичке, потом,
сквозь брючный карман разом вонзил его себе в бедро. Он невольно вделал
гримасу. Но этого ему было мало. Под написанной фразой, не садясь,
нагнувшись над столом, он прибавил:
"И за то, что я ему показал, что знаю это = 2 punte".
На этот раз он решился не сразу: он расстегнул брюки и отогнул их
сбоку. Взглянул на свое бедро, где из свежей ранки шла кровь; посмотрел на
расположенные вокруг старые шрамы, напоминавшие следы от прививок. Снова
опалил лезвие, потом очень быстро, раз за разом, дважды вонзил его себе в
тело.
"В прежнее время я не принимал таких мер предосторожности" — подумал
он, направляясь к склянке с мятным спиртом, которым и смочил свои порезы.
Его гнев немного утих, но, ставя склянку на место, он заметил, что
фотография, где он был снят рядом с матерью, стоит не совсем так, как
раньше. Тогда он ее схватил, с каким-то отчаянием посмотрел на нее еще раз,
потом, с вспыхнувшим лицом, яростно разорвал ее. Обрывки он пытался сжечь;
но они не загорались; тогда он освободил камин от заполнявших его мешочков и
поставил туда, в виде тагана, свои единственные две книги, порвал,
искромсал, скомкал записную книжку, положил сверху свое изображение и все
это поджег.
Склонив лицо над огнем, он уверял себя, что вид этих горящих
воспоминаний доставляет ему несказанное удовольствие; но, когда от них
остался один пепел и он выпрямился, у него слегка кружилась голова. Комната
была полна дыма. Он подошел к умывальнику и смочил себе лоб.
Теперь он более светлым взглядом взирал на визитную карточку.

— Граф Жюлиюс де Баральуль, — повторял он. — Dapprima importa
sapere chi e.*
___________
* Прежде всего необходимо знать, кто это такой.
___________
Он снял фуляр, заменявший ему и галстук, и воротничок, распахнул
рубашку и, стоя у открытого окна, освежил себе грудь прохладным воздухом.
Затем, вдруг заторопившись, обутый, в галстуке, в серой фетровой шляпе,
умиротворенный и цивилизованный, насколько возможно, Лафкадио запер за собой
дверь и отправился на площадь Сен-Сюльпис. Там, против мэрии, в библиотеке
Кардиналь, он наверное мог получить нужные ему сведения.

IV

Когда он проходил галереей Одеона, ему бросился в глаза выставленный
среди книг роман Жюлиюса; это был том в желтой обложке, один вид которого, в
любой другой день, вызвал бы у Лафкадио зевоту. Он ощупал жилетный карман и
бросил на прилавок пятифранковую монету.
"Будет чем топить вечером!" — подумал он, унося книгу и сдачу.
В библиотеке "Словарь современников" излагал в кратких словах аморфную
карьеру Жюлиюса, приводил заглавия его сочинений, хвалил их в общепринятых
выражениях способных отбить всякую охоту.
— Фу! — произнес Лафкадио.
Он уже готов был захлопнуть словарь, как вдруг в предшествовавшей
статье заметил несколько слов, от которых вздрогнул. Несколькими строками
выше абзаца: "Жюлиюс де Баральуль (Виконт)", в биографии Жюста-Аженора,
Лафкадио прочел: "Посланник в Бухаресте в 1873 году". Почему от этих
простых слов у него так забилось сердце?
Лафкадио, которого его мать снабдила пятью дядями, никогда не знал
своего отца; он соглашался считать его умершим и вопросов о нем не задавал.
Что же касается дядей (все они были разных национальностей, и трое из них
служили по дипломатической части), то он скоро понял, что они состояли с ним
только в том родстве, которое им приписывала сама прекрасная Ванда. Лафкадио
недавно исполнилось девятнадцать лет. Он родился в Бухаресте в 1874 году,
другими словами, на исходе второго года службы в этом городе графа де
Баральуля.
После загадочного визита Жюлиюса как мог он не увидеть в этом нечто
большее, нежели простое совпадение? Он сделал над собой немалое усилие,
чтобы дочитать до конца статью "Жюст-Аженор", но строчки прыгали у него
перед глазами; во всяком случае, он уразумел, что граф де Баральуль, отец
Жюлиюса, человек выдающийся.
Дерзкая радость вспыхнула у него в сердце и подняла там такой шум, что,
как ему казалось, должно было быть слышно рядом. Но нет, эта телесная одежда
была, положительно, прочна, непроницаема. Он взглянул украдкой на своих
соседей, завсегдатаев читального зала, поглощенных своей дурацкой работой...
Он высчитывал: если граф родился в 1821 году, то ему теперь семьдесят два
года. Ma chi sa se vive ancora?* Он поставил словарь на место и вышел.
___________
* Но как знать, жив ли он еще?
___________
Синева очищалась от легких облаков, гонимых довольно свежим ветром.
"Importa di domesticare questo nuovo proposito"* — сказал себе Лафкадио,
превыше всего ценивший свободное распоряжение самим собой; и, чувствуя
невозможность укротить эту бурную мысль, он решил временно изгнать ее из
головы. Он достал из кармана роман Жюлиюса и усиленно старался им
заинтересоваться; но в этой книге не было ничего скрытого, ничего
загадочного, и она меньше всего могла ему помочь забыться.
___________
* Надо приручить эту новую мысль.
___________
"И к этому-то автору я завтра явлюсь играть в секретари!" — невольно
твердил он про себя.
Он купил в киоске газету и вошел в Люксембургский сад. Скамьи были
мокры; он раскрыл книгу, сел на нее и, развернув газету, стал читать
хронику. Сразу же, как если бы он знал, что найдет их тут, его глаза
остановились на следующих строчках:
"Здоровье графа Жюст-Аженора де Баральуля, внушавшее, как известно, за
последние дни серьезные опасения, подает надежду на улучшение; тем не менее,
оно еще настолько слабо, что позволяет ему принимать лишь самых близких
лиц".
Лафкадио вскочил со скамьи; во мгновение ока в нем созрело решение.
Забыв про книгу, он бросился на улицу Медичи, к писчебумажному магазину,
где, как он помнил, в витрине сулилось "немедленное изготовление визитных
карточек, 100 штук 3 франка". На ходу он улыбался; смелость его внезапного
замысла забавляла его, потому что на него напала жажда приключений.
— Как скоро вы мне можете напечатать сотню карточек? — спросил он
продавца.