Жанр: Драма
Осенний свет
... и нельзя же так
разрешать противоречия - гонять старую женщину горящей головней и запирать ее в спальне!
- Да что ты, Салли? Не может быть! - всплеснула руками Эстелл, просто чтобы
выразить сочувствие. На самом-то деле обвинение звучало вполне правдоподобно. Она все это
представила себе ясно, как на картинке, и не сумела сдержать улыбку.
- Именно, что так, - подтвердила Салли. - И еще хуже того. Угрожал мне ружьем. Он
ведь пьет, ты знаешь.
- Нет! - возразила Эстелл. Вот это уж едва ли, уже много лет как не слышно было,
чтобы он пил. Но неважно! Важно, что сама Салли в это верит. Эстелл оглянулась на Льюиса:
что он по этому поводу думает? Он покачал головой, отрицая все начисто, но промолчал,
продолжая работать скребком. Он ободрал уже весь косяк и половину двери.
Салли не унималась:
- Нельзя мириться с тиранией. Если враг не идет на уступки, ничего не поделаешь, надо
стоять на своем, и будь что будет.
- О господи, - вздохнула Эстелл. Ей не нравилось направление, которое принимал
разговор. Не то чтобы она не верила в принципы. Нет, без принципов жизнь вообще не имеет
смысла - опрятность, пунктуальность, готовность выслушать другую сторону... Но эта дорога
была ею слишком уж исхожена. Что она заводит в тупик, давно не осталось и тени сомнения. -
Все это, конечно, верно, - сказала она. - Но надо, знаешь ли, и создавать условия, чтобы наш
противник мог пойти на уступки. У каждого из нас есть своя гордость. Надо сообразовываться
со здравым смыслом и поступать с другими, знаешь ли, так, как хочется, чтобы с тобой
поступали.
Старая голова ее дрожала, шишковатые руки недвижно лежали на коленях, и, едва только
выговорив это, Эстелл уже поняла, что ее доводы бессильны, хотя и справедливы. Голос Салли
зазвучал еще убежденнее, чем прежде:
- Вот пусть Джеймс и сообразуется со здравым смыслом! У кого сила, тот и должен
проявлять разум. Как Соединенные Штаты после второй мировой войны. Когда Германия и
Япония безоговорочно капитулировали, мы протянули им руку помощи, помогли подняться на
ноги, раз мы великая нация и образец для всего мира, и теперь Германия и Япония - вполне
пристойные и благополучные государства. Так и надо чтобы было. Так по-христиански. Но
Джеймс, конечно, иначе считает - куда там! Он - как Соединенные Штаты после войны во
Вьетнаме, скуп и чуть не лопается от обид и угрызнений. Жалкого гроша не отдаст. Вот
увидишь, что из этого выйдет! Попомни мои слова! Вьетнам обратится в другую сторону, и
Африка тоже, и бог знает кто еще, и вместо рынков и полезных конкурентов мы получим
свиней в гостиной.
- Салли, ради всего святого, о чем ты толкуешь? Как можно сравнивать бедного
Джеймса и правительство Соединенных Штатов?
- Вот увидишь! - повторила Салли.
Как давно они ни дружили, но Эстелл до сих пор не сознавала, что Салли - с чудинкой,
не меньше, чем ее брат Джеймс. Может быть, это только теперь на нее нашло, с тех пор как она
переехала к брату, на родительскую ферму, а может, всегда в ней было и теперь только вышло
наружу. Когда они в давние времена играли вместе в бридж, Салли и Горас и Эстелл с
Феррисом, у них бывали интереснейшие разговоры о политике, образовании, религии - обо
всем на свете, вернее, обо всем, что принято было обсуждать в приличном обществе; но о
политике говорили главным образом мужчины. Салли если уж принимала чью-то сторону, то,
надо признать, стояла твердо; однажды она, помнится, изумила их: вошла в раж, даже карты
швырнула - но обычно в присутствии Ферриса и Гораса до этого не доходило. Феррис,
красивый, элегантный, сразу начинал шутить, лишь только разговор принимал чересчур
серьезный оборот, Горас же обладал очаровательным, почти комичным даром понимать и
разделять оба противоборствующих мнения в споре.
А Салли продолжала все горячее:
- Люди думают, что можно эксплуатировать, эксплуатировать без конца, а
развивающиеся страны должны терпеть, потому что что же им еще остается делать, но поверь
мне, это ошибка! По телевизору показывали одну передачу, так волосы дыбом вставали. Я не
точно помню, как они там рассуждают - хотя все было ясно, как дважды два - четыре, но
кое-что могу повторить. - Тон у нее изменился, стал догматичным и чуть-чуть обиженным.
Эстелл открыла было рот, чтобы возразить, но передумала и промолчала, продолжая с
недоумением слушать свою подругу. - Горстка плутократов из стран третьего и четвертого
мира, - рассуждала Салли, - единственных там людей, у которых есть деньги, не нуждается
ни в чем, кроме предметов роскоши и бомб, и они закупают все в странах первого мира по
чудовищным ценам, от этого бедные в развивающихся странах становятся все беднее и беднее
и работают все тяжелее, а так как их страны закупают бомбы, то их жизнь делается все
опаснее. - Эстелл взглянула на Льюиса: он стоял наклонив голову и слушал невозмутимо, как
кот. Скрипучий старческий голос из-за двери звучал все выше: - Положение в развивающихся
странах становится взрывоопасным, поэтому плутократы все больше забирают власть в свои
руки, отменяют конституционное правление и так далее, потому что им нужно поддерживать
порядок и обеспечивать свою безопасность, и они все сильнее угнетают бедняков и все больше
закупают за границей, так что создается положение, когда уже, кажется, ничем не разорвать
порочный... - она запнулась, подыскивая слово, - порочную спираль. Но плутократы
упускают из виду два решающих фактора.
- Ай да Салли! Я и не подозревала, что ты так во всем этом разбираешься, - заметила
Эстелл.
- Два решающих фактора, - повторила Салли.
- Салли Эббот, тебе бы быть учительницей, - сказала Эстелл. - Льюис, ты только
послушай! Ты не знал, что Салли у нас знаток всех этих дел?
- Тете Салли палец в рот не клади, я всегда говорил, - отозвался Льюис.
- Два фактора, - воинственно повторила в третий раз Салли.
Эстелл вздохнула и покорилась. Поучающий голос за дверью звучал словно бы из разных
точек - должно быть, Салли расхаживала по комнате, загнув два пальца в счет двух решающих
факторов. Льюис слушал, опустив руку со скребком, весь - внимание.
- Во-первых, как правильно говорит Уолтер Кронкайт, они забывают, какой
потрясающей силой обладает "идея свободы". Раз услышав про свободу, люди опять, как в
тысяча семьсот семьдесят шестом году, ни на что другое уже не согласны, они пойдут на
смерть. Идею свободы не одолеют ни сила, ни богатство - это я сама могу вам подтвердить!
- По-вашему, значит... - вмешался было Льюис.
Но ее уже было не остановить.
- А второе, что упускают из виду плутократы, - это природа армий. Плутократы
создают могущественные армии для защиты своих интересов, но армия - их худший враг.
Люди в армии обучаются дисциплине, и еще готовности умереть за правое дело. Они там
получают кое-какое образование - во всяком случае, получше, чем могли бы рассчитывать у
себя в деревне. Это уж точно. Большое скопление молодых людей в одном месте служит
естественным... ну, этим... бродильным чаном для идей, таких, как идея свободы или
народоправия, и оглянуться не успеешь, а уже, как это было в России, или в Танзании, или в
Португалии, - пуф-ф-ф! Революция! - заря реальности и правды! - и все началось с армии.
Можете сказать Джеймсу Пейджу и ему подобным, чтобы они об этом немного задумались! -
Заскрипела кровать - должно быть, Салли села.
- Тетя Салли, - позвал было Льюис, но тут же передумал и только покачал головой,
теребя ус.
Эстелл, вздернув брови, молча смотрела на дверь спальни, лицо ее выражало огорчение,
голова тряслась. Интересно, видел ли Горас бедняжку Салли в таком состоянии, думалось ей.
Навряд ли. Такие мысли не занимают женщину в счастливые времена. "Надо же", -
пробормотала Эстелл себе под нос. В чем бы ни состояла правда касательно Джеймса и
Соединенных Штатов или же касательно Салли и революционных армий (и всего прочего), в
этом доме правда была та, что Салли необходимо выманить из комнаты, покуда дело не
приняло уж совсем скверный оборот. Необходимо восстановить атмосферу мира и
сотрудничества, иначе все усилия бесполезны. Вот если бы сейчас здесь была Рут Томас! Рут
всегда умела найти к человеку подход. Она читала смешные стишки, рассказывала анекдоты,
принося с собой всюду, где ни появлялась, столько тепла и доброжелательства, что поневоле
забывались все обиды. Эстелл взглянула на часы. Господи, всего только без четверти восемь!
При этом Эстелл вдруг вспомнила, что ее внучатый племянник Теренс все еще сидит на улице в
машине.
- Ах ты господи! - вслух произнесла она. - Салли! - обратилась она к подруге. -
По-моему, все-таки нехорошо запираться от друзей.
- Знаю, Эстелл, - ответила та. - Но что же мне еще остается? Я иногда думаю, - ее
голос зазвучал слегка театрально и еще жалобнее прежнего, будто она декламировала
Шекспира или Теннисона, - я иногда думаю, что все мы как бы персонажи в книге. Словно
наша жизнь вся заранее расписана от начала до конца, так что, даже если конец и хороший, все
равно он для нас оказывается отравлен.
Эстелл вытаращила глаза от изумления.
- Салли Эббот, да что это с тобой? В жизни не слышала я такой глупости! - Она
оглянулась на Льюиса. У нее созрело решение. - Льюис, милый, помоги-ка мне спуститься.
Мне нужно позвонить по телефону.
Он посмотрел на нее с тревогой, но тут же положил скребок и подошел помочь.
5
Джеймс Пейдж смотрел в окно кухни, весь кипя негодованием.
- Что за черт?
Он скрутил в трубку октябрьский номер "Сатердей ивнинг пост" и держал его в руке, как
оружие, очки у него перекосились и сползли на самый кончик носа.
- Гости приехали! - взволнованно крикнул из комнаты Дикки.
Было четверть девятого. Передний двор Пейджа был залит светом, словно пустырь перед
площадью большого осеннего базара, и так же забит автомобилями - на взгляд Джеймса, во
всяком случае.
- Господи! Ведь надо поставить какао варить, - всполошилась Вирджиния, влетев в
кухню с сигаретой в руке. Она успела взбить волосы, подмазать губы и запудрить темные
полукруги под глазами. Сделав два шага к полке с кастрюлями, она, однако, спохватилась,
сигарета в руке дрогнула. - Нет, лучше побегу их встречу. - На самом деле она подумала про
сирень под окнами и решила, что, выйдя навстречу гостям, может быть, сумеет отвлечь их и
никто ничего не заметит.
- Хотелось бы мне знать, что тут происходит? - угрюмо спросил у нее отец.
- Папа, ради бога, успокойся. - Она уже распахнула дверь и замахала рукой, приглашая:
- Эй! Эй! Сюда! Идите все сюда!
По лестнице спустился Льюис, весь обсыпанный хлопьями старой краски.
- Смотри-ка, к нам, кажется, кто-то приехал, - проговорил он, и вид у него при этом
был виноватый.
Эстелл Паркс, опираясь на палки, выглянула из гостиной - уже без шляпки и пальто - и
протянула:
- Интересно, кто бы это мог быть?
- Уж ты-то знаешь, не прикидывайся, старая ворона, - побелев от злости, сказал
Джеймс Пейдж. - Сама же их всех по телефону созвала.
- Что ты, Джеймс! - с упреком ответила она и тут же, будто вдруг вспомнила: - И ведь
верно, я созвала.
- Ну, знаете ли!.. - Он замахнулся свернутым в трубку журналом, но, словно не найдя,
куда бить, бессильно опустил его снова. Трубка его громко треснула: он перекусил черенок.
Джеймс сплюнул и спрятал трубку в нагрудный карман.
- Сюда, сюда! Ау! - кричала Вирджиния. Она уже спустилась с крыльца и манила
гостей прочь от сиреневых кустов. Автомобильные фары были все выключены, двор наполняли
звуки шагов и веселые голоса. Джеймс различил басистый валлийский смех Эда Томаса.
Вытянув шею и кривя узкие губы, Джеймс негромко спросил Эстелл:
- Ты что это тут такое затеяла, а?
- Да вы не нервничайте, отец, - мягко сказал Льюис, разглядывая при этом не тестя, а
замазанную отдушину в стене, где раньше проходила железная труба. - Она отлично
придумала, напрасно вы так. Устроим маленькую вечеринку, только и всего, попоем немного,
поговорим о том о сем, может, немного поспорим о политике, - он ухмыльнулся, - поедим
чего-нибудь, по всему дому запах пойдет. И кто знает, может, тетя Салли вдруг надумает да
прямо к нам и спустится.
- Это индейское средство, - улыбаясь, пояснила Эстелл. Улыбка ее была пленительна:
ласковая и чуть виноватая, и Джеймс на минуту растерялся. - Когда у ирокеза заводился
солитер, их врач сначала морил больного голодом, а потом раскрывал ему челюсти, вставлял
распорку и ставил перед ним чашку с хлебовом. Глядишь, глист и выскакивал.
Джеймс широко раскрыл глаза.
- Дьявол меня забодай! - Он шлепнул журналом о колено. - Салли вам не глист! Если
она что делает, значит, у нее есть причина.
Руки у него дрожали от унижения - так решили и Эстелл, и Льюис и сразу пожалели о
своей затее. Но в действительности дело обстояло сложнее, чем они думали. Его, конечно,
возмутило, что они относятся к его сестре - как бы она вызывающе себя ни вела, - словно к
какому-то безмозглому животному, которое можно, поманив сахаром, заставить прыгать сквозь
горящее кольцо. Но что в самом деле разобрало Джеймса Пейджа, так это улыбка Эстелл. Его,
старого дурака, вдруг на миг так и потянуло к ней, и сердце екнуло и затрепыхалось в груди,
будто у мальчишки. Он дрогнул, растерялся. Дрогнул метафизически, хотя сам Джеймс Пейдж
такого слова никогда бы не употребил. Они оба были стары и безобразны, и что его тело
сохранило способность испытывать подобное волнение, когда пора для него давно уже
миновала, показалось Джеймсу Пейджу издевательством, жестокой насмешкой небес.
- Ты уж прости, Джеймс, - сказала Эстелл. И вот поди ж ты, его опять как окатило. Но
прислушаться к себе и задуматься над этим он толком не успел: в кухню уже входили гости, и
маленький Дикки держал перед ними распахнутую дверь, улыбаясь от уха до уха, словно вдруг
наступило Рождество.
- А ты что не спишь, малявка? - спросила Рут Томас, урожденная Джером, взъерошила
ему волосы и смешно скосила глаза. Потом, как балерина, сделала пируэт, повернувшись всем
своим грузным трехсотфунтовым телом, и раскинула руки, как бы обнимая всех. - Счастливой
осени вам всем! - Изящно, словно актриса на сцене, она поднесла к губам пухлые, в
старческих пятнах пальцы и послала воздушный поцелуй. От локтя до плеча руки у нее были
невообразимо жирные. Рут Томас была в общепринятом смысле слова сумасшедшая. У нее,
несмотря на возраст, был замечательно мелодичный музыкальный голос, такого замечательного
голоса не слышал мир, понаторевший в противоречиях. Звонкий, чистый, он был словно создан
природой для сладостных песнопений. И она действительно много лет пела красивым
бархатистым контральто в хоре беннингтонской конгрегационалистской церкви, а сколько раз
выступала с сольными концертами в Маккулохском культурном центре, этого никто из ныне
живущих уж и не помнил точно, включая и ее самое. Но в то же время она много лет работала
старшим библиотекарем в бесплатной Библиотеке Джона Г. Маккулоха, и из-за этого, а может,
по другой какой причине, но ее голос приобрел не слишком приятное, деланное, сиплое
звучание, как бы интеллигентное и при этом по-женски обольстительное, во всяком случае,
призывное, если, конечно, это было не в насмешку над собеседниками, или над собой, или еще
бог весть над чем. Когда она говорила, или пела, или делала одновременно и то и другое, голос
у нее звучал как мощное незаглушаемое фортепиано, играющее на левой, "тихой", педали.
Поговорить она любила - говорила не смолкая, и смех у нее был трубный.
Ее тело, даже теперь, в семьдесят шесть лет, было столь же достойно удивления, как и
голос. Шаг ее утратил былую упругость с тех пор, как она один раз поскользнулась на
мохнатом половике и сломала бедро - оно у нее теперь было на спице, и она сильно хромала;
ее толстые ноги в серых чулках слегка прогибались назад, так что, стоя во весь рост, она
немного напоминала оленя, который забрел в сад и, встав на дыбы, тянется за яблоками. Но в
остальном ее движения были сама грация. Несмотря на толщину, она могла, если бы захотела,
быть воплощением элегантности - то есть изящной и элегантной толстой женщиной, - но уж
очень ей нравилось паясничать (и за это одни ее любили, другие недолюбливали): она могла
забавно изобразить королеву Викторию, а могла и отколоть коленце-другое в дешевом стиле
старых мюзик-холлов. Эту склонность в ней тоже умерила многолетняя работа в библиотеке, да
так оно, видимо, и к лучшему. Она научилась сдерживаться и по многу часов подряд не
допускать никаких выходок, если не считать комически преувеличенной игры в чопорность.
Только озорно сверкнет ярко-голубыми глазами да еще при случае скорчит забавную рожу.
Например, читатель в библиотеке скажет с возмущением: "Эта книга - глупая!" - будто с
кого же и спрашивать за книгу, как не с миссис Томас. "Глупая?" - только и переспросит
сокрушенно Рут, и сама не успеет себя одернуть, даже если б и хотела, а уже зубы у нее, вернее,
вставные челюсти начинают выпирать, а глаза сходятся к переносице. У беннингтонских детей
это в течение многих лет обеспечивало ей почти единодушное горячее поклонение. И еще она
мастерски жестикулировала: могла по-еврейски пожать плечами, по-итальянски вскинуть
кверху ладонь: "Эй, земляк!", или ткнуть в спину и перекрестить, как глупый тренер перед
матчем.
Спору нет, из-за Рут Томас нередко получались неловкости. "Рут, тебе место на сцене", -
сказала ей как-то Эстелл. "Или где-нибудь еще", - сухо добавил Феррис. Но при всем том она
была доброй, сердечной и милой и очень любила книги, хотя вкусы у нее были своеобразные.
Говорила, что любит Чосера, а читала его бог весть когда, да еще на современном английском
языке; Вильяма Шекспира всегда именовала полностью, с легким британским акцентом; и, как
она часто повторяла, для нее что Мильтон, что газовая камера - разницы почти никакой.
- Джеймс! - произнесла она теперь, наклоняясь к нему (она была огромного роста). -
У тебя вид пса, наглотавшегося гвоздей.
Он попятился. От нее сильно пахло шоколадно-молочным напитком "овалтайн".
Кухня была уже набита до отказа. Вслед за Рут Томас, обнимая ее за талию, вошел ее муж
Эд Томас, краснолицый, белоголовый восьмидесятилетний валлиец с сигарой в зубах. Он
казался много старше жены - она-то волосы красила. Был он богатый фермер, дородностью не
уступал жене, а ростом едва доставал ей до плеча.
- Добрый вечер, Джеймс! - проговорил он. - Добрый вечер, Эстелл! Здорово, Льюис,
Дикки! Привет, привет!
Он выхватил изо рта незажженную сигару и этой же рукой стянул с головы шляпу. За ним
вошел его восемнадцатилетний внук Девитт Томас с гитарой, а за Девиттом - Роджер,
примерно одного возраста с Дикки. Оба мальчика Томасы были темно-рыжие и веснушчатые.
- Вот, захватил с собой ребят, Эстелл, - сказал Томас. На звуке "л" он слегка
причмокивал, ударяя языком в зубы. - Витт из колледжа домой на уикенд приехал. - Он
обратился к внуку: - Помнишь Эстелл? - Девитт, высокий парень, вежливо и скромно
поклонился, придерживая гитару. - А ты, Роджер, - продолжал Эд Томас, - сними шапку и
поздоровайся.
Рут тем временем разговорилась с Вирджинией, которая только что появилась на кухне.
- Можно посмотреть твою гитару? - спросил Дикки.
Девитт Томас в ответ подмигнул ему и стал пробираться в комнату. Дикки пошел за ним,
бросив опасливый взгляд на отца. Следом неуверенно потянулся и Роджер.
- Ну, пропади я совсем! - произнес Джеймс Пейдж, но в сердцах или с удовольствием
- трудно было сказать.
- Это ты, Рут? - послышался сверху голос Салли Эббот.
А в кухню тем временем вошел преподобный Лейн Уокер, ведя под руку какого-то
никому не знакомого мексиканца с неприятным выражением лица и с кошачьими усами,
толстого и, как показалось Джеймсу Пейджу, неестественно и безобразно коротконогого. На
мексиканце был коричневато-зеленый костюм, делавший его похожим на лягушку, и
ослепительно начищенные широкие штиблеты - как у абортмахера, подумал Джеймс. Лейн
Уокер был мужчина еще молодой, лет тридцати - тридцати пяти. Салли Эббот была его
прихожанкой в Северном Беннингтоне. Такой скромный, интеллигентный человек, жена у него
лошадница - даже за продуктами в магазин ходит в галифе и с хлыстом на запястье - и трое
приемных детей, вьетнамцы. Преподобный Уокер брил голову, будто недавно из заключения, а
под подбородком - не на подбородке, а именно под - носил бороду пучком; то ли козел, то ли
какой-нибудь гном из ирландских сказок.
- Я пригласила Лейна, - объяснила Рут, наклонясь к Эстелл. Потом указала на
мексиканца, широким жестом как бы включая его в общий круг: - А это отец... - Она
скорчила быструю гримасу. - Надо же, какая глупость! Забыла, как вас зовут! - И бросила на
него кокетливый взгляд. Мексиканец с улыбкой попятился.
Лейн Уокер, улыбаясь, подвел мексиканца за локоть поближе к Джеймсу и с поклоном
произнес:
- Мистер Пейдж, позвольте представить вам моего давнего друга: отец Рейф Хернандес.
- Отец, стало быть, - нелюбезно буркнул Джеймс, даже не пытаясь скрыть своей
нелюбви к иностранцам. Не дождется он, чтобы ему тут руку пожимали. Но мексиканец, к его
досаде, и не протянул ему руки.
- Можно просто Рейф, - сказал он маслянистым, негромким, по-кошачьи вкрадчивым
голосом. И повел черными узкими глазами в сторону окна, будто примериваясь его украсть. -
Ваша ферма так красиво расположена.
- Как это вы углядели в темноте? - отозвался Джеймс.
- Джеймс, - укоризненно произнесла Эстелл.
Джеймс ядовито улыбнулся, довольный, что его нелюбезность кем-то замечена.
- Вы, верно, из этих новомодных патеров, - продолжал он. И провел пальцем слева
направо себе по горлу, намекая на отсутствие круглого воротника и в то же время как бы
изображая нож у горла.
- Иногда я его ношу, а иногда нет, - ответил неуязвимый патер.
Лейн Уокер сказал:
- Мы с Рейфом вместе принимали участие в марше протеста. - И улыбнулся
мексиканцу.
Мексиканец кивнул:
- В Сэлме.
- Это ты, Рут? - опять крикнула сверху Салли Эббот.
Вирджиния уже стояла у плиты и ставила кипятить молоко для какао. А на пороге
появился, опираясь на палочку, доктор Фелпс.
- Дома кто-нибудь?
- Входите, входите! - крикнула Рут Томас. - И дверь за собой закройте.
- Добрый вечер, доктор! - Эд Томас величаво взмахнул сигарой. - Это кто там с вами,
не Марджи?
Из-за двери робко выглянула внучка доктора, Марджи. У нее были длинные белокурые
волосы и робкие, как бы выгоревшие глаза. Лицо доктора Фелпса рдело еще ярче, чем у Эда
Томаса, а волосы были белоснежные, мелко курчавые. Когда его внучка очутилась за порогом
- она словно плыла в своем длиннополом сером пальто, как щепочка по воде, - доктор Фелпс
потянулся назад, чтобы захлопнуть дверь.
- Погодите, не закрывайте! - крикнул мексиканец и захихикал на японский манер.
На пороге, смущенно улыбаясь, стоял внучатый племянник Эстелл, Теренс, совершенно
посиневший от холода.
- Теренс! - всполошилась Эстелл. - Господи ты боже мой! Входи, дитя мое, входи
скорее! - Она, ужасаясь, объяснила Рут: - Он все это время просидел там. Я про него просто
забыла!
- Я слушал концерт по радио, - улыбаясь в пол, сказал Теренс.
- Да, да, верно, - подтвердила Рут Томас, подходя к двери в гостиную. - Бостонский
оркестр играл. И кто же выиграл?
Эстелл объяснила преподобному Уокеру:
- Теренс - валторнист. Прекрасный музыкант.
- Валторнист? - весело подхватил доктор Фелпс, откинув назад голову, будто
фехтовальщик. - А Марджи у нас флейтистка. Вы, дети, знакомы?
И он и она несмело улыбнулись. Они играли в одном школьном оркестре и в одном
духовом квинтете.
- Ты захватила с собой флейту, Марджи? - спросил доктор Фелпс. Он был
прирожденный организатор и к тому же страстный меломан.
- Она в машине, - ответила внучка. Шепотом.
- Прекрасно, мы сейчас устроим концерт! Здесь я видел еще Девитта с гитарой. Джеймс,
мы сделаем из вашего дома концертный зал! - Доктор, сияя, обернулся к Джеймсу. Но
Джеймса не было.
- Джеймс! - позвала Эстелл.
- Ну разве это не безобразие? - весело вознегодовал доктор Фелпс, вздергивая
кустистые белые брови и засовывая большие пальцы в жилетные карманы.
- Это вы, доктор Фелпс? - крикнула сверху Салли Эббот.
- Да куда же это он мог подеваться? - недоуменно сказала Рут.
В суматохе никто не слышал, как завелся мотор пикапа, и вдруг все увидели в окно задние
огни, стремительно удаляющиеся по дороге.
- Вот аспид! - воскликнула Рут Томас и состроила гримасу.
Для Салли Эббот это был мучительный соблазн - на что они и рассчитывали.
Вспомнилось сразу столько приятных вечеров. Ей наверху слышны были звуки музыки -
Эстелл, как обычно, играла на пианино, Томасы, Эстелл и доктор Фелпс дружно пели хором:
"Откуда ты знаешь, спросили ме-ня-а-а!" - божественно пахло горячим какао и коричными
тостами, а в кухне разговаривали: преподобный Уокер с кем-то из молодежи и, кажется, хоть
она и неуверена, был еще кто-то незнакомый. Обычно она ни за что на свете не пропустила бы
такого сборища и теперь почти готова была поверить, что с ее стороны большая глупость
оставаться вдали от гостей. Она припала ухом к дверной щели, не зная, как ей поступить, старая
ее голова немного тряслась, губы были поджаты, сердце билось неспокойно. Если случится
пожар, подумалось ей, они взломают ее дверь, и в каком же тогда виде они ее застанут! На
всякий случай лучше все-таки причесаться, надеть тот халат, что понаряднее, и новые
шлепанцы.
Когда она перестилала постель, взбивая подушку и думая про себя: "Надо куда-то убрать
яблочные огрызки", на лестнице вдруг послышались шаги - подымался кто-то молодой,
легкий, вероятно Льюис. Человек прошел мимо ее двери, зашел в ванную, заперся, потом
послышался шум спущенной воды. Когда он вышел, Салли позвала:
- Это ты, Льюис?
Шаги замерли, потом нерешительно приблизились к ее двери.
- Это Рейф Хернандес, мэм, - произнес чей-то вежливый и явно смущенный голос. - А
вы, должно быть, миссис Эббот?
Салли посмотрела на свою дверь с обидой и упреком, попробовала заглянуть в щелку, но
потом спохватилась и сказала:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - ответил Хернанд
...Закладка в соц.сетях
