Жанр: Драма
Осенний свет
...колением
достигает все больших высот. Ее Теренс учится в Вильямстауне у Андрэ Шпейера, который
много лет играл за первым пультом с Дмитрием Митропулосом - у нее есть его пластинки, и
один раз она была на концерте, когда он выступал с Беннингтонским симфоническим
оркестром. Его игра пробирала до костей, плотная и верная, как золотая чаша, полная воздуха и
света, как любовь воспаряющая! Когда он начинал играть, казалось, будто один из
инструментов в оркестре вдруг ожил, поднялся, окрыленный. Ее Теренс, может быть, тоже
когда-нибудь будет так играть. Он и теперь, в свои шестнадцать лет, прекрасно владеет
инструментом. Но все дети в здешних краях, поправилась мысленно Эстелл, словно кто-нибудь
мог подслушать ее мысли и обидеться, - все дети в наши дни могут учиться у первоклассных
учителей, у музыкантов из Олбенского, Беркширского или даже из Вермонтского оркестров.
Зачем стране так много хороших музыкантов? А летом еще устраивают музыкальные лагеря и
съезды по соседству отсюда: в Тэнглвуде, Кинхейвене, Интерлокене, Марльборо.
У нее защемило сердце, она не сразу поняла почему. Ну да, конечно, она вспомнила, как
они слушали с Феррисом пластинки на своем проигрывателе и музыка возносилась над ними,
как арка готического окна. Они присутствовали на мессе в соборе Парижской богоматери,
когда были во Франции. Вышли после службы - час поздний, Сена течет плавно, играя
отражением огней, как чистый, светлый хор. Теперь бы Эстелл не узнала Парижа, так ей
рассказывали. И Париж тоже не узнал бы Эстелл Моулдс Паркс.
Внезапно, врасплох подкатило неприятное воспоминание: Феррис швырнул в Сену
сигарету, и Эстелл страшно разозлилась. И это все, больше ничего не было? Она от злости
слова выговорить не могла. Может быть, он что-то сказал? Оскорбил ее, заставил ревновать? А
у Ферриса лицо стало цвета слоновой кости - он и вообще был бледный - и верхняя губа
вздернулась, словно в оскале. Так они и шли, будто два смертельных врага, - в полной
тишине, только шаги отдаются гулко, как в подземелье. Какие же они были дураки! Какие дети!
Над собором Парижской богоматери высилась огромная ночь, грозная и пустая, как взгляд
химеры - свирепого глазастого чудища, которое пожирает маленького зверька, а он пожирает
его. Шум и свет на паперти, где шла торговля сувенирами, и живыми птицами, и фруктами, и
святыми мощами, казались удаленными и мрачными - балаганное видение ада. Эстелл
вспомнила освещенные шпили собора в угольно-черном небе и представила себе, как идет
вдоль набережной над Сеной одна-одинешенька.
Очнувшись, она с удивлением услышала, как Рут декламирует, будто в ответ на ее мысли:
Ибо мы как на поле ночного сраженья,
Среди выстрелов, ран и смятенья,
Где столкнулись вслепую полки.
Да, сказала себе Эстелл. Она, подобно старому королю, как его там зовут, верила, что в
жизни не может быть ничего худого. Она и раньше была счастлива - или так ей казалось, -
но тут явился Феррис, красивый и преуспевающий, и она могла ездить с ним во Францию и
Германию, в Японию и Мексику, и оказалось, что мир ослепителен и благословен и, самое
главное - если они будут верны друг другу, - не страшен. Она вспомнила, как шла по
огромному синтоистскому храму в Киото. Внутри почти никого не было. Их японский друг,
профессор Кайоко Кодама, ученый, с которым Феррис познакомился в Йеле, тихим, робким
голосом рассказывал им о синтоизме: что в нем есть легенды, но нет теологии (теперь это
любимая религия молодежи), что во время молитвы бьют в ладоши, чтобы привлечь внимание
божества, но в действительности, как он считал, идея тут другая, гораздо глубже и древнее,
что-то такое, связанное с электромагнетическими силами, со старинными теориями работы
организма, дошедшими до нас, например, в иглоукалывании. Профессор Кодама со слезами на
глазах говорил о щедрости американского народа к побежденным японцам. Он не мог тогда
знать (Эстелл вспомнила возмущенную речь Салли Эббот), не мог знать, как не по-дружески
поступят американцы со своими союзниками во Вьетнаме. "Он очень хрупок, этот мир, -
говорил профессор Кодама, - стоит чуть потревожить сон божества..." Он снял очки и, кротко
улыбаясь, опять вытер слезы. И только вот сию минуту Эстелл пришло в голову, что он,
должно быть, имел в виду какое-то свое личное горе. Профессор Кодама! - мысленно
крикнула она, сочувствуя ему, но и моля о помощи, как путеводного духа. Вдруг она поняла,
что валторна с флейтой в соседней комнате больше не играют, замолчали, наверное, уж минут
десять назад. Из кухни вошла Вирджиния, держа поднос с печеными яблоками.
- Смотрите-ка! - крикнул доктор Фелпс. - Во славу пресвятой Вирджинии! - И
приветственно поднял чашку, расплескивая какао. Все засмеялись и тоже подняли чашки, крича
"ура!", и Эстелл вместе со всеми, хотя мысли ее были далеко. Она сознавала, что мальчики
ушли на кухню и кричат оттуда пронзительными голосами, а Девитт им отвечает; что собака
подобострастно засеменила навстречу Вирджинии, вымаливая себе подачку с желтого
пластикового подноса, - но на самом деле она вспоминала кадры из кинофильма, который
смотрела с Феррисом в Японии, про летчиков-камикадзе, совсем еще юных благочестивых
буддистов. Вспоминала, как прекрасно они улыбались и махали рукой в кожаной перчатке, а
потом поднимались в воздух на заре, чтобы умереть за императора и за все, что они любили в
этом трагическом, хрупком мире. На шее у них развевались белые шарфы. "Стоит чуть
потревожить сон божества..." Салли и Горас Эббот спасли ей жизнь, когда умер Феррис.
Если сказать вслух, получится глупо, но это правда. Неплохо было бы сейчас, когда она стала
мудрее, поговорить с молодым профессором Кодамой.
Принимая из рук Вирджинии белое фарфоровое блюдце с трещинкой, Эстелл на
мгновение встретилась с ней взглядом. И сразу же опустила глаза на коричневое горячее яблоко
с пастилой наверху и блестящую серебряную ложечку рядом. "Ах, Вирджиния!" - только
проговорила она и потянула блюдце к себе, вдыхая яблочный аромат. Какой-то миг печеное
яблоко и желтые от никотина пальцы Вирджинии, еще придерживающие блюдце, заполняли
все ее поле зрения, были для нее - весь мир.
8
ПРОПОВЕДЬ ПЕРЕД ЗАКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ
Лейн Уокер, проходя наверху мимо старухиной двери, сказал:
- Миссис Эббот, пойдемте, помогите нам вырезать тыквенные рожи.
- Преподобный Уокер, - почти робко отозвалась старуха, - вы верите в духов?
- Ну в некотором роде да, - ответил он. - Во-первых, верю в Святого Духа. - С
улыбкой, выражающей не насмешку, а удовольствие от игры, он жестом картежника,
кидающего карту, выбросил руку с вытянутым для счета указательным пальцем.
Старуха из-за закрытой двери сказала, и голос ее прозвучал ближе:
- По-моему, я видела духа.
- Что ж, сейчас для него самое время, - сказал он и, приподняв руку, задумался, какого
еще он мог бы назвать ей духа, в которого верит и может засчитать вторым. - Потому-то и
надо понаставить побольше тыквенных чучел. Духи все и разбегутся.
Он подмигнул Льюису Хиксу, который соскребал краску с двери чулана рядом со
спальней Салли Эббот. Льюис чуть слышно хмыкнул и облизнул губы: со священниками он
чувствовал себя неловко, а этот тем более сумасшедший - так по крайней мере считал Льюис.
- Вы думаете, я шучу, а я говорю серьезно, преподобный, - сказала Салли Эббот.
Он по ее голосу отлично понял, что она говорит серьезно. Но на дворе, пыхтя и отдуваясь,
как дракон, гудел сильный ветер, дрожали окна и что-то время от времени ударяло в стену дома
- тут не так-то легко принимать с должной серьезностью страхи Салли Эббот.
- Тем более надо спешить понарезать тыквенных рож. - Он сразу же спохватился, что
сказал что-то недостаточно доброе, и захотел поправиться: - Вот что. Вы отоприте дверь, я
войду, и мы с вами об этом подробно поговорим.
Минутное молчание. Потом Салли Эббот ответила:
- Нет, это было бы неправильно. Я знаю, вам всем это кажется пустяком...
- Напротив. Оттого-то мы и съехались. - И добавил, хотя сразу же понял, что
поторопился напрасно: - Мы должны разобраться в этом как разумные люди, а не как
бешеные обезьяны.
Опять стало тихо. Потом отдалившийся голос Салли произнес:
- Я лично не считаю себя бешеной обезьяной.
Льюис посмотрел на него так, словно и он, как родственник, чувствует себя
оскорбленным.
- Я вовсе не то хотел сказать. - Лейн Уокер пожал плечами. - Прошу меня простить. Я
ведь не то имел в виду. - Он беспомощно улыбнулся Льюису. Льюис в ответ только повел
плечом, вежливо, но не примиренно, и возобновил работу.
- Можете не извиняться, - гордо произнесла Салли из глубины комнаты. - Мой брат
Джеймс придерживается точно такого же мнения. Женщины вообще не люди, они не далеко
ушли от животных предков.
- Миссис Эббот, - просительно произнес пастор и простер руки к двери, - ведь вы же
не думаете, что я... - Его природный оптимизм быстро иссякал, на Льюиса Хикса он теперь
намеренно не смотрел. Два противника сразу - это чересчур.
- Кто как считает, - холодно и снисходительно произнесла Салли Эббот. - Каждый
должен держаться своих мнений.
Несмотря на то, что Лейн Уокер был небольшого роста и благодушен по природе, один из
избранных, как сказал бы Жан Кальвин - утром, едва раскрыв глаза, разбуженный к жизни
первыми же шорохами дня (птицами, своей шумной троицей детишек, женой, спозаранку
начинающей уроки верховой езды), он сразу вскакивал с постели, горя нетерпением тут же
взяться за тысячу неотложных дел: сколько книг надо прочитать и писем отправить, сколько
навестить прихожан и составить проповедей (сочинение проповедей было его любимым
занятием, и он делал это мастерски), - но все же и он перед лицом неизбежности умел
признать себя побежденным.
- Миссис Эббот, - сказал он, - начнем сначала. - И любезным, приветливым тоном
начал: - Мы с мальчиками вырезаем тыквенные фонари, миссис Эббот. Не согласитесь ли вы
нам помочь?
- Обезьяны не умеют вырезать фонари, - отозвалась старуха.
С протянутой в знак доброй воли рукой он еще подождал за дверью, потом обратил
круглое лицо к Льюису Хиксу - тот стоял к нему спиной и, как ни разгоралось внизу всеобщее
веселье, как ни выл, как ни налетал ночной ветер снаружи, знай себе работал скребком, сдирая
старую краску. Маленький пастор округлил и без того круглые голубые глаза, словно вдруг
вспомнил что-то, быть может, что он сказочное существо, и потеребил двумя пальцами редкую,
кудельками, как у гнома, бородку. Повернувшись снова к двери, он немного театрально, озорно
запрокинул голову и выставил смешную плоскую ступню, будто отрешился от смертных людей
с их неурядицами, но готов, так и быть, если человечество захочет внять, дать ему на прощание
последний ценный совет.
- Миссис Эббот, - торжественно произнес он, - вы несправедливы к обезьянам.
Салли только хмыкнула за дверью. По правде сказать, она была озадачена и просто не
нашлась, что ответить.
- Вы, по-видимому, думаете, как и многие, что люди произошли от обезьян и сохранили
в той или иной степени их черты. Но на самом деле это не так. Обезьяны произошли от людей.
Скребок Льюиса Хикса на минуту остановился и тут же снова задвигался, как заводной.
Но по затылку Льюиса было видно, что он слушает во все уши.
- Хорошо известно, - напыщенно продолжал Лейн Уокер, постепенно впадая в
проповеднический тон, но пока еще не всерьез, пока еще это было веселое подражание, -
хорошо известно, что предки человека, с одной стороны, и обезьяны - с другой, разделились
более тридцати пяти миллионов лет назад. Тем не менее легко доказать, что человек от обезьян
не произошел. Правильнее будет утверждать, напротив, что обезьяны ведут свое
происхождение от предков человека. Разница эта принципиальная, имеющая большое
моральное значение. Человек примитивно организован, обезьяны, человекообразные и
мартышки всякие, узко специализированы. У нас, например, самые примитивные зубы среди
всех двуногих без перьев, если не считать "Платонова человека", как Диоген именует
ощипанную птицу. Мы не обзавелись великолепными грозными клыками, как у шимпанзе или
гориллы, и их огромными, как ножи, резцами. Они нам оказались не нужны. По-видимому, мы
уже научились рубить камнями и отпугивать врагов палками. - Он заложил руки за спину и,
нагнувшись к двери, продолжал вполголоса, словно делясь с дверью доверительными
сведениями: - Или взять руки и ноги. Несколько миллионов лет назад у гиббонов были руки и
ноги равной длины, примерно как у нас теперь. Но потом у обезьян - особенно у гиббонов -
развились длинные руки и короткие ноги, чтобы удобнее было качаться на ветках деревьев. А
нам это не понадобилось. Мы к этому времени уже отважились спуститься с деревьев и с
помощью дубин и камней и своих хитрых маленьких голов храбро завоевывали новые
жизненные пространства. Не думайте, что я все это выдумал, миссис Эббот. Это все данные
палеонтологии - прочтите хотя бы Бьорна Куртена. Если люди ищут в науке моральный урок,
следует разобраться сначала в том, что говорит наука.
Скребок Льюиса Хикса опять смолк, на этот раз и голова его немного повернулась. Он
бросил взгляд на маленького пастора. И если он ожидал увидеть на лице того строгое
выражение под стать этим строгим речам, то был, вероятно, горько разочарован: Лейн Уокер
ухмылялся во весь рот.
Салли Эббот начала было что-то говорить - опять про духов, - но передумала и
замолчала. Пастор, все так же заложив руки за спину, отвернулся от ее двери и пошел к
лестнице, дойдя, сделал поворот кругом и зашагал обратно - Льюис Хикс следил за ним с
недоумением, - прошагал мимо комнаты Салли Эббот, снова повернулся на месте и опять
двинулся к лестнице, - ну просто тигр, мечущийся в клетке.
- Каков же, - произнес он, по-ораторски подняв в воздух правую руку и шевеля
пальцами, - каков же настоящий урок, который можно почерпнуть из рассмотрения
эволюции? То есть чему она нас учит, если речь идет о социальном угнетении вообще и о роли
женщины в частности?
Тут Льюис Хикс окончательно опустил руку со скребком, отвернулся от своей работы и
стал слушать.
Пастор, не обращая на него внимания, кивнул, будто вопрос этот задал не он сам, а кто-то
другой.
- Хороший вопрос, - сказал он, не сбавляя шага. - Во-первых, надо учесть, что
естественный отбор все еще является действенным фактором человеческой эволюции.
Естественный отбор через дифференциальное вымирание сейчас играет не менее, если не более
важную роль, чем когда-либо прежде. Взглянем на драматическую историю краснокожего,
белого и черного человека.
Пока пастор развивал свою мысль, увлекаясь все больше и больше, наверх поднялся
Девитт. Пастор даже не взглянул на него, поглощенный рассуждениями, с которыми он
обращался к запертой двери. Девитт ухмыльнулся, кивнул Льюису Хиксу, потер сбоку нос -
такая у него была привычка, - зашел в ванную и запер за собой дверь.
- Когда в Америку прибыл белый человек, - продолжал Лейн Уокер, - естественный
отбор чуть было совсем не извел на земле краснокожего. Печень североамериканского индейца
не знала воздействия алкоголя. Вино, сидр, мед, пульке, саке, виски были известны на планете
почти повсеместно многие сотни лет, и, хотя они смертельный яд, образовалась
панхроматическая человеческая раса, способная воспринимать радости алкоголя и при этом не
гибнуть. А индеец - нет! Его печень и мозг безумствовали и содрогались, и, если он даже и
способен был совладать с этим феноменом психологически, все равно бихевиористически он
был беспомощен. "Исчезающий американец" исчез, держа виски в одной руке и ружье в
другой, и благодаря виски правая рука, как говорится в Писании, не знала, что делает левая, и
так он и утонул в оловянной кружке, только пятки сверкнули. Можете почитать в книгах по
истории: не кавалерия Соединенных Штатов побила непобедимых апашей, это сделал обозный
фургон! Огненная водица! Однако пути господни неисповедимы. Краснокожий, умирая,
отомстил: одной рукой, не ведавшей, что она делает, он успел подарить белому табак!
Дверь ванной распахнулась, как раз когда преподобный Уокер, расхаживая из стороны в
сторону, подходил к ней; он успел отскочить, рассеянно поклонился Девитту, повернулся на
одном каблуке и пошел обратно. Девитт, рослый, сутулый, начал было спускаться по лестнице,
но на первой же ступеньке остановился, держась рукой за стойку, и со смущенной широкой
улыбкой на рыжем, веснушчатом лице прислушался.
- Американские индейцы, - пастор поднял указательный палец, - курили табак сотни
лет. У них выработались необходимые для этого легкие, и химические процессы в организме, и
социальные установления. Белые же люди - а также и черные и азиаты, - не имея такой
защиты, вскоре столкнулись с тем (и сталкиваются сейчас), что каждого десятого из их числа
уносит рак легких, сердечные болезни и бог весть что еще. Тут можно было бы привести для
сравнения - но я не буду, - что происходит, когда опиум, гашиш и прочее - вещества,
относительно безобидные на Востоке, - обретают популярность среди молодых американцев.
Тем, у кого достанет ума, и твердости, и душевного благополучия, чтобы противостоять этим
всесильным ядам, отравляющим тело, и отвергнуть их все полностью или же пользоваться ими
умеренно, - именно этим людям и предстоит переделать будущий мир, воздействуя на него
самым прямым образом: им будет принадлежать единственная здоровая линия в генофонде.
Он сделал остановку - в речи и в хождении - и выпрямился.
- Теперь возьмем самый интересный генетический случай - черного!
- Неужто он интереснее, чем бедный мексиканец? - с притворным негодованием
воскликнул, поднимаясь по лестнице, Рейф Хернандес.
- Вы опоздали, - вскидывая руку, как полисмен на перекрестке, провозгласил Лейн
Уокер. - И, как прибывшие с опозданием, не имеете никаких прав. Поэтому я лишаю вас
слова.
Патер ткнул себя в грудь и, сделав страшные глаза, возразил:
- Я? Да я тут раньше Колумба!
- В таком случае вам даруется одно-единственное право: можете идти и помочиться.
Патер довольно рассмеялся, отвесил ему поясной поклон и в притворной спешке ринулся
в ванную.
- Ну, знаете ли, преподобный! - произнесла Салли Эббот, но слышно было, что она не
столько возмущена, сколько удивлена.
- Итак, мы говорили, - продолжал он, краснея, - про черных. - Тут он оборвал свою
речь и, пригнувшись к двери, заметил: - Вопрос этот очень серьезный, сами понимаете. Не
тема для домашнего балагана. Мы говорили о том, какой моральный урок можно извлечь из
науки, этого серьезнейшего человеческого поприща, уступающего, пожалуй, одной только
королеве Теологии. Прошу вашего полного внимания. - Не оборачиваясь, он махнул рукой в
сторону ванной, откуда доносились некие звуки.
- Тс-с-с! - грозно приказал Лейн Уокер. Но звуки не прекратились.
- Черный, - снова начал он и замолчал, заведя глаза к потолку и словно выглядывая там
кого-то. Льюис Хикс тоже посмотрел вверх, но тут же опустил голову.
А пастор, спохватившись, продолжал:
- С генетической точки зрения одной из самых поразительных черт у представителей
черной расы являются серповидные клетки. В минувшие времена, как вы знаете, одна четверть
всего негритянского населения вымирала от анемии в результате серповидного разрушения
кровяных телец, одна четверть вообще не имела серповидных клеток и вымирала в
Центральной Африке от малярии, а оставшаяся половина была здорова и брала на себя
продолжение рода. Довольно неэкономно, если считать на человеческие жизни, но система
работала. Теперь посмотрим, что же получается, когда угроза малярии пропадает, поскольку
дело обстоит именно так, ведь теперь малярию лечат. - Он помолчал, пригнувшись к двери,
словно ждал от нее ответа, и, словно получив ответ, воскликнул: - Совершенно верно! - Он
снова заходил по коридору. - Так называемый "плохой ген" начинает пропадать. За
каких-нибудь несколько поколений - вы только подумайте! - черная раса начала терять свой
особенный, больше уже не нужный, но все еще иногда смертельный ген. Короче говоря,
ненужные приспособления имеют тенденцию исчезать. Хотя полностью не исчезают никогда
- обстоятельство важное, мы к нему еще вернемся. Далее. В настоящее время у ученых есть
все основания надеяться, что серповидная анемия будет побеждена, подобно тому как уже ныне
найдены методы исцеления других наследственных болезней и недочетов. Диабетики, скажем,
могут теперь благодаря инсулину жить нормальной жизнью; близорукость компенсируют очки;
глухие могут пользоваться слуховыми аппаратами. Иными словами, мы опять отключили
естественный отбор, изобретя орудия. Какой же моральный урок следует из этого
удивительного обстоятельства? - Он посмотрел прямо на Льюиса. Он почти указывал на него
пальцем. - Только давайте поймем как следует, о чем идет речь. Всякий раз, когда мы
изобретаем новое орудие, от колеса до экстракта витамина С, мы тем самым уклоняемся от
телесной эволюции. Чем совершеннее здание, тем прихотливее и неприспособленнее его
обитатели.
Льюис виновато потеребил ус. На другом конце коридора приоткрылась дверь ванной,
высунул голову патер, огляделся. Потом вышел, на ходу проверяя, хорошо ли застегнуты
брюки, поправил манжеты, сложил ладони, будто на молитве, и встал, улыбаясь, выжидая. На
него даже не посмотрели.
- Моральный урок тот, братья и сестры, - произнес пастор - он был совершенно
поглощен собственными рассуждениями и даже не замечал, что по лестнице, поддерживаемая
Вирджинией Хикс и доктором Фелпсом, подымается Эстелл Паркс ("Что это здесь? -
одышливо спрашивает Эстелл. - Мы, кажется, что-то пропустили? Да он проповедь говорит!"
- И глаза ее зажглись), - моральный урок тот, что передовые сегодня могут завтра стать
отсталыми, а отсталые вдруг оказаться впереди, или, выражаясь словами великого
религиозного поэта Джерарда Мэнли Хопкинса, "безостановочен труд Природы". Мы, самые
примитивные из приматов, оказались победителями наших более совершенных братьев.
Благодаря странному дару обходить сложности - благодаря раздутым мозгам, владению
орудиями и нашей атавистической злобе - мы теперь запираем их в клетки и вживляем им в
головы пластины для нашего развлечения и образования! Учтите, кстати, ту важную роль,
которую до сих пор играет в нашем прогрессе злоба. Если бы решающими критериями были ум
и чуткость, этой планетой правили бы киты! А как же, спросите вы меня, проблема полов? -
ибо, будучи животными хитрыми, вы помните, о чем я вначале обещал говорить.
- Проблема полов? - переспросила Эстелл на пороге ванной. Вирджиния подняла палец
к губам и замахала на нее. Эстелл переступила порог, закрыла за собой дверь.
- Друзья мои, - говорил пастор, - у всех животных, практикующих разделение труда,
как это уже много столетий происходит среди особей нашего рода - я подразумеваю единый,
единственный и неделимый род человеческий, - самки, как правило, мелких размеров, быстры
на ногу и быстры умом и к тому же очень эмоциональны, а самцы по большей части крупные,
немного тугодумы (вспомним самцов гориллы, орангутана), поскольку в сельских трудах и на
войне, не говоря уж об охоте, определенные преимущества тупость дает - прошу прощения у
джентльменов. Какой самец, если он мало-мальски сообразителен, поддастся на уловки хитрой
маленькой самки, заставляющей его таскать каменные глыбы и класть стену для укрытия ее
детенышей? Какой хитроумный Одиссей встанет, точно крепостная башня, против троянцев,
тупо защищая свое генетическое наследие, как это сделал исполин и тугодум Аякс? - По лицу
Уокера скользнула растерянность, вероятно просто показная. - Хотя, впрочем, род Одиссея
тоже продолжился, Одиссей в отличие от Аякса, покуролесив по белу свету, в конце концов
вернулся к жене. Гм-гм.
Он поджал губы, потянул себя за бородку, густые вразлет брови опустились на самые
глаза. Прихожане с интересом слушали. В коридоре набилось столько народу, что ему стало
негде расхаживать. В углу лестничной площадки стоял Девитт, рядом с ним Вирджиния и
доктор Фелпс, на ступеньках оба мальчика с выпотрошенными тыквами в руках, ближе к
ванной Льюис Хикс и патер Хернандес, за запертой дверью Салли Эббот, и еще была Эстелл
Паркс, она как раз выходила из ванной комнаты, опираясь на две палки.
А пастор поднял палец и улыбнулся, делая вид, что вдруг нашел путь к разгадке этой
истории с Аяксом и Одиссеем.
- Посмотрим с другой стороны, - сказал он. - Что примитивнее: широкий набор
возможностей в икс-хромосоме или широкий набор возможностей в игрек-хромосоме? В те
времена, когда оружием неандертальцев была дубина, а наши предки пользовались копьями и
дротиками, череп, толстостенный, как хоккейный шлем, представлял собой ценное
преимущество неандертальца, воюющего с неандертальцем, а для Homo sapiens, который
должен был уклоняться от копья своего собрата, гораздо ценней был череп легкий, быстро
поворачивающийся в стороны и свободно раздвигающийся, чтобы вместить больше мозгов. Но
времена меняются, льды заставляют человека сняться с насиженных мест. С каким изумлением,
должно быть, разглядывал могучий, бесстрашный неандерталец первого встретившегося ему
легковесного, подвижного Homo sapiens. "Уф-ф!" - печально произнес этот Аякс среди людей,
когда его исполинское, как танк, тело легко пронзил летучий дротик, и, виновато махнув на
прощание рукой небесам, этот огромный зверь сошел со сцены.
Итак, времена меняются - таков первый урок в нашем учебнике, в первой книге Господа,
в "Книге Природы", как назвал ее Фома Аквинский. Сегодня каменные глыбы легко
перетаскивает ловкое маленькое существо, умеющее нажимать кнопки, особям с самыми
быстрыми реакциями покоряются фортепиано, пишущая машинка и турбореактивный самолет.
"Ага! - скажете вы. - Он проповедует матриархат". Но нет. Как мы видели на примере
серповидных клеток, даже когда свойства выходят из употребления, Природа скрупулезно
хранит все запчасти. Мы несем в себе, в своем генетическом потенциале, все, что имеем со
времен, когда плавали рыбами в Девонском море. Всякий мужчина - отчасти и женщина,
в
...Закладка в соц.сетях
