Жанр: Драма
Осенний свет
...сякая женщина имеет и мужские свойства, всякая примесь к генофонду - на благо!
Естественный отбор в этом постоянно развивающемся мире не делает мелочных различий
между передовым и отсталым. Одним словом...
Пастор величественно вскинул правую руку и опять обратился к двери, за которой стояла
Салли Эббот:
- Одним словом, миссис Эббот, обезьяны, во всяком случае самые примитивные
обезьяны, вполне могут вырезать - и вырезают - тыквенные фонари!
С этими словами он обернулся к своим слушателям, столпившимся в коридоре и на
лестнице, поклонился, приветливо улыбнулся и произнес:
- Аминь.
- Amen, amen, - произнес и мексиканский патер и начертал в воздухе знак. Жест его
был плавнее, чем полет бабочки в солнечном луче, и, благосклонно улыбаясь, жирный, как
будда, и легкий, как воздушный шар, он произнес нараспев: - Ite, missa est. - И потом, уже
другим голосом: - Deo gratias!
- Благослови вас бог, преподобный! - раздался голос Салли Эббот из-за двери, и
слышно было, что она глубоко растрогана. - Да исчезнут с лица земли все эти ужасные
предрассудки!
- Стало быть, вы выйдете из своей комнаты? - торжествуя, спросил Лейн Уокер.
- Нет, конечно, - ответила она. - С какой стати?
Снизу послышался голос Эда Томаса:
- Эге, вон они, оказывается, где все! Выходит, я прозевал что-то интересное?
9
Пока его двоюродная бабка Эстелл вспоминала собор Парижской богоматери, Теренс
Паркс стоял в комнате старика и крутил в руках свою валторну, вытряхивая слюну. Он был
очень застенчивый юноша, застенчивее свет не видывал, может быть, еще застенчивее даже,
чем девочка, которая сидела напротив на старой, продавленной кровати и обеими руками
держала у себя на коленях флейту. Она, Марджи Фелпс, не отрываясь глядела в пол, и прямые
серебристо-белокурые волосы, мягкие как лен, свешивались у нее по обе стороны головы. Лицо
ее выражало серьезность, но и готовность к улыбке - стоило бы ему только захотеть. Одета
она была в буро-зеленое платье, длинное и (хотя этого он знать не мог) дорогое, на ногах
полосатые носки-гольф и модные тупоносые туфли. Что же до Теренса, то у него волосы были
каштановые и ниже уха завивались, на носу очки, без которых он был совершенно беспомощен,
а подбородок маленький. У него не было - так он сам, во всяком случае, считал - ни единой
выигрышной черты, даже чувства юмора. Поэтому одевался он с неизменной тщательностью:
рубахи темно-синие, всегда аккуратно заправленные, черные брюки, черные ботинки, ремень.
Он вставил назад, мундштук и взглянул на Марджи. Он уже давно был горячо и мучительно в
нее влюблен, хотя, понятно, не говорил об этом ни ей и никому другому. Он жил со своей
тайной мукой, как единственный марсианин на свете. Марджи будто знала, когда он на нее
взглянет, и точно в это же мгновение подняла глаза. И сразу же оба, залившись краской,
уставились в пол.
Теренс бережно положил валторну на стул и подошел к окну над изножьем кровати.
Выглянул: на воле разбушевался ветер, волоча по небу большие облака - это стая волков,
сверкая серебряными зубами, гналась за луной и вот пожрала ее, повергнув большой пекан, и
сарай, и весь задний двор в темноту. Он услышал как будто бы металлический лязг
открываемых и закрываемых ворот.
- Дождь еще не пошел? - почти беззвучно спросила Марджи.
Она робко подошла к нему, Теренс подвинулся, и они встали рядом.
Ее рука на подоконнике была бела до голубизны. Как ему хотелось сейчас дотронуться до
нее. В большой комнате у них за спиной, за полуоткрытой дверью, слышался смех и разговор
взрослых, и Девитт Томас, пощипывая струны гитары, по-прежнему пел. Слов было не
разобрать. Он опять посмотрел на ее руку, потом сбоку на ее лицо, потом поскорее снова в ночь
за окно.
- Мне страшно, когда идет дождь, - сказала она. Она почти не повернула головы, но он
почувствовал, что она на него смотрит.
Снова появилась луна, черные облака неслись мимо, словно увлекаемые наводнением.
Теренс будто нечаянно положил руку на подоконник рядом с ее рукой. Прислушался, не войдет
ли кто, только теперь вдруг испуганно сообразив, что слева дверь ведет к черному ходу и
можно было бы выйти незаметно от всех. Через двор медленно, как во сне, проплыло что-то
белое.
- Что это такое? - вздрогнув, спросила она и положила руку поверх его руки. Голова ее
склонилась, и сквозь бурю, бушевавшую у него в груди, он уловил запах ее волос.
- Наверно, мешок из-под удобрения.
- Что? - переспросила она.
Он повторил, на этот раз не так беззвучно. Она не отнимала руку, хотя прикосновение
было такое легкое, чуть что - улетит. Мысли его вихрились, сердце бешено колотилось. Он
прижался лбом к стеклу, притворяясь, будто следит за полетом белого призрака. И снова
ощутил запах ее волос и ее дыхание - теплый яблочный дух.
Что до внучки доктора Фелпса Марджи, то сердце у нее в груди громко бухало, голова
кружилась; она боялась упасть в обморок. Школьная подруга Дженнифер уже давно сообщила
ей, что Терри Паркс в нее влюблен, и она сразу поверила, хотя это казалось чудом. Когда он
играл на своей валторне в школьном или городском оркестре, у нее делалась гусиная кожа, а
когда в квинтете их партии перекликались, она краснела. Сегодня, когда он оказался у
Пейджей, это было как подтверждение чуда, и когда взрослые предложили им поиграть дуэты и
выслали в другую комнату, чтобы музыка не мешала им разговаривать...
Новое облако, еще больше прежних, заглатывало луну. Вой ветра вызывал у нее и страх, и
восторг. На дворе четко вырисовывалось здание амбара. То, белое, что летало по двору -
мешок из-под удобрений, это верно, - повисло теперь на заборе и стало серым, как кость,
безжизненным.
Он пошевелил пальцами, взял ее руку в свою. Она чуть не задохнулась. Кажется, кто-то
идет?
- Ребятишки, хотите печеных яблок? - спросила с порога Вирджиния.
Они разжали руки и торопливо обернулись, перепуганные и смущенные.
- Я поставлю тут на тумбочке, - сказала Вирджиния с улыбкой. Она, должно быть,
ничего не заметила. - Вы такую красивую музыку играете вдвоем, - сказала она, опять
улыбнулась и махнула им сигаретой.
Ни он ни она ничего не ответили. У них кружились головы. Оба с улыбкой смотрели в
пол. Вирджиния ушла.
Что-то с силой ударилось в стену, наверное, ветром обломало ветку, но стекла не
посыпались, дом не заходил ходуном, вообще ничего не случилось. Они посмеялись
собственным страхам. И так, смеясь, подошли к тумбочке.
- М-м-м, печеные яблочки, - тихо протянула Марджи. Она взяла одно блюдце и чинно
села на край кровати, очи долу. Теренс подошел и сел рядом.
- Послушаем ветер, - сказал он. Ночь выла и гудела, как сбесившийся оркестр,
дисгармоничный, бессмысленный и грозный, но Марджи было хорошо и впервые в жизни
нисколько не страшно - разве только немного, потому что он рядом. Она будто ненароком
положила руку на покрывало. В соседней комнате разговаривали, смеялись. Потом сверху
слышен был какой-то спор. Она, улыбаясь, посмотрела на Теренса. Он тоже улыбнулся и
осторожно, бережно накрыл ее руку своей.
Вирджиния курила и составляла в раковину посуду. Гости в комнате разбирали пальто, и
при мысли, что они сейчас уедут, а отца все нет, у нее от тревоги перехватывало дыхание.
Наверное, из-за этой тревоги ей вспомнился Ричард. Она вообще часто думала о нем, хотя его
пятнадцать лет как не было в живых. Всякое горе, и неприятность, и забота приводили ей на ум
его, и это было странно, потому что он вовсе не был в жизни таким уж мучеником, а если и был
- ведь вот он покончил с собой, - то она об этом прежде не подозревала. Он был просто как
святой, вроде Льюиса. Она улыбнулась и чуть-чуть покраснела, вспомнив, как он один раз
застал их. Они заглянули к нему, дом был открыт, а Ричард куда-то отлучился - ей было лет
восемнадцать, - и они решили посидеть на кушетке, подождать его. Сели рядом, и где одно,
там другое - так у них с Льюисом тогда обстояли дела, - словом, когда брат вошел, а они и не
слышали, как он подъехал, они лежали на кушетке, а Ричард сначала в полутьме их и не
заметил, а потом увидел, весь залился краской, будто это он сам провинился. "Здорово", -
говорит, и шасть в кухню. Они лежат, смех их разбирает, что тут будешь делать? Хотели было
улизнуть потихоньку. И не то чтобы боялись, что он будет на них кричать - Ричард ни на кого
в жизни голоса не повысил, только один раз на тетку Салли, когда она что-то такое сказала про
их мать. Ну, они привели себя в порядок - да, ей как раз стукнуло восемнадцать, потому что
Ричарду было двадцать пять, последний год его жизни, - и вышли к нему на кухню. Он сидит
со стаканом виски, читает газету. Поглядел на них, улыбнулся. "А я и не знал, - говорит, -
что вы помолвлены. Хотите выпить?"
- Мама, мне хочется пить, - сказал Дикки у нее под боком. Так и не очнувшись от своих
дум, Вирджиния взяла с сушилки только что вымытую чашку, налила в нее холодной воды и
протянула ребенку.
- Что надо сказать?
- Спасибо, - ответил он и поднес чашку ко рту. Сделал один глоток, остальное
выплеснул. Она вздохнула.
Ей вспомнилось, как один раз - ей было тогда лет пять - Ричард вздумал напугать ее
пчелой. Он-то знал, что это трутень, не жалится, он был меньше и темнее обычных пчел - отец
разрешал Ричарду возиться с ульями, - но она думала, что ужалит, и, понятно, испугалась.
Завизжала, заголосила, а Ричард переполошился, схватил ее за руку. "Ты что, Джинни! Это же
трутень, он не ужалит!" - чтобы только отец не услышал. Посадил трутня ей на локоть: "Вот
видишь? Видишь?" И тут из-за коровника, широкоплечий и грозный, с молочным шлангом в
руке, - отец. "О господи", - только охнул Ричард и сразу в слезы. А она тогда не поняла, что
из-за нее он опять вышел виноват. Он постоянно оказывался виноват, хотя и не делал ничего
дурного; отец почему-то придирался к нему всю жизнь.
"Так", - сказал отец. "Это трутень", - начал было Ричард и замолчал. Она видела его
перед собой, как сейчас: долговязый, нескладный двенадцатилетний мальчик волосы золотятся
на солнце, лицо багровое от досады и стыда - его еще не ударили, а он уже плачет. Все ее
детство отец, кажется, бил его чуть не каждый день. "Виселица по нем плачет", - говорил отец
и пускал в ход ремень, или палку, или молочный шланг. Она теперь знала, что так злило отца в
Ричарде. Он был робок - в точности как и сам отец в детстве, по словам тетки Салли: боялся
коров, лошадей, даже петухов; боялся незнакомых людей; боялся холода и грома; боялся духов
и кошмаров; боялся в первую голову, что кто-нибудь из них умрет или что отец помешается,
как один их сосед, и перестреляет их всех из ружья. Может быть, если бы отец это понял...
Но у брата было удивительное чувство юмора, даже по отношению к себе. Он знал, что он
трус, и обращал это в шутку. Если он вздрагивал из-за чего-нибудь, то уж прямо чуть не
подпрыгивал и всем лицом выражал комический ужас, так что и не поймешь, вправду ли он
испугался или валяет дурака; а когда просил у матери ключи от машины - у их доброй,
ласковой матери, которую даже мыши не боялись, - то весь съеживался и прятал голову, будто
от страха, что она его сейчас ударит, и она смеялась и ловила его руки. Один раз он нарядился в
ужасный маскарадный костюм: нацепил бороду и длинные седые волосы - белый лошадиный
хвост, надел долгополое черное пальто, в котором ходил дядя Айра, безумный брат отца, а в
руках - топор, вымазанный красной краской. И когда перед маскарадом зашел показаться
матери и увидел себя в зеркале, то сам прямо вздрогнул. Даже отец и тот все-таки ему
улыбнулся, но сказал только одно: "Смотри не забудь потом вычистить топор!" Потрясающий
человек ее отец! Рассказать - не поверят. А ведь все это не со зла. Что бы там ни думали дядя
Горас и тетя Салли, но мама-то понимала правду: "Он любит этого мальчика больше жизни.
Оттого так и бесится".
Джинни посмотрела на часы. Где все-таки он так долго пропадает?
- Ну, Джинни, - сказал у нее за спиной доктор Фелпс, - нам, пожалуй, пора сматывать
удочки.
Джинни, вздохнув, потянулась за полотенцем и вытерла руки.
Когда Эд Томас собрался наверх, в ванную, все уже дружно спускались по лестнице ему
навстречу, и ему пришлось посторониться. У Саллиной двери стоял Льюис Хикс и соскребал
старую краску.
- А-а, Льюис, - сказал Эд, - ты что же не спустился с остальными? - Он ткнул через
плечо обрубком большого пальца. - Эдак ты всю вечеринку пропустишь, приятель. Теперь
уже гости скоро расходиться начнут, это я тебе точно могу сказать. Ступай повеселись, пока не
поздно.
- Да мне вот тут нужно с дверьми управиться, - ответил Льюис, минуту
поразмыслив. - Гости - не гости, а уж раз приехал, так не хочется бросать на полдороге.
- Вот это разговор, друг! - похвалил Эд Томас и рассмеялся. - Скажи-ка, а что у вас
тут было? - Он опять ткнул через плечо обрубком большого пальца.
- Толковали про женщин и обезьян.
- Шутили, стало быть? - спросил Эд, сощурившись и приоткрыв рот.
- Да нет, - не прекращая работы, отозвался Льюис.
Эд Томас наклонил голову, прищелкнул языком.
- Про женщин и обезьян, - повторил он. - Надо же. Он вошел в ванную и, пока
мочился, чувствуя, как в груди становится пусто и звонко, будто от страха, и боль,
примериваясь, выглядывает наружу февральским хорьком, о чем-то крепко задумался. Потом
застегнул брюки, вымыл руки и лицо, оглядел себя в овальном зеркале - на линялой рабочей
рубахе, как всегда, не хватает пуговиц, послетали, и верхняя и нижняя, под нажимом могучего
брюха, но все равно он парень хоть куда, как говорит его жена Рут (волосы белее сахара, щеки
и нос багровые), - и вышел обратно в коридор.
- Ей-богу, Льюис, ты работник, каких мало!
- Благодарю вас, мистер Томас, - ответил Льюис. - Я всегда стараюсь как могу.
- Вот именно. Я и заметил. В наши дни хорошего работника поди сыщи.
Льюис кивнул, обчищая скребок от налипших хлопьев старой краски:
- Это верно. Поневоле задумаешься: почему так? Гордости, что ли, у людей больше
нету?
- Ни малейшей гордости. Позор, да и только. - Валлиец запрокинул голову и, сцепив
под брюхом пальцы, поинтересовался: - Эта стена у дома Пег Эллис, что возле церкви в
Старом Беннингтоне, - твоя работа?
- Да, я клал. Нынче летом, - ответил Льюис. И добавил, извиняясь: - По книжке
пришлось работать. Каменная кладка для меня дело непривычное.
Эд Томас восхищенно покачал головой. И осторожно, как рыбак, у которого клюнуло,
сделал следующий шаг. Опершись на перила лестницы, он стал разглядывать ошкуренную
дверь в ванную. Нигде ни задоринки, ни пятнышка старой краски. У других на такую работу
ушел бы не один день. Но только не у Льюиса, это Эд сразу понял, когда увидел, как тот
орудует скребком.
- У тебя, я думаю, работы всегда по горло, у такого-то работника?
Льюис опять кивнул, но добавил:
- Миллионером с нее не станешь, я так думаю. - Он переминался с ноги на ногу, в
опущенной руке праздно болтался скребок. Льюис вообще не умел бездельничать, особенно
если что-то его беспокоило. Тесть уехал куда-то и до сих пор не вернулся. А время, по его
карманным часам, - двадцать пять минут двенадцатого. Гости внизу, как слышно, уже
расходятся. Многие, спускаясь после проповеди, попрощались с Льюисом.
Эд Томас ткнул пальцем Льюису в грудь. И взглянул ему в глаза - сначала в голубой,
потом в карий.
- Думаю тебя напрямик спросить, Льюис. Хочешь работать у меня?
- У вас, мистер Томас? - Льюис смущенно улыбнулся и провел указательным пальцем
левой руки по краю Саллиной двери. Надо уговорить ее, чтобы открыла, мелькнуло у него в
голове, а то туда не пролезешь скребком. Поднял палец, испачканный пылью, и негромко,
будто обращаясь к своему пальцу, ответил: - Нет, сэр, пожалуй, я не смогу.
Эд Томас приоткрыл рот. Не обязательно от удивления. Он вообще часто забывал закрыть
рот.
- Это почему же?
- Да вот много дел у меня на очереди, - ответил Льюис. - Не могу же я подвести своих
заказчиков. - Он снова заработал скребком. В дальнейшие объяснения он пускаться не
собирался. Известно было, что Эд Томас не любит раскошеливаться. Старается по возможности
вообще не заплатить. Оно, может, и понятно. У фермера жизнь нелегкая в наши дни. Но лучше
держаться от таких подальше. Льюис прислушался к голосам из кухни. Уже прощаются,
определил он. Эду Томасу тоже пора, сделал бы одолжение. Он опять повел скребком по
филенке. Лезвие наткнулось на что-то - старый гвоздь. Вынул из кармана складной нож.
Но Эд стоял твердо, привалился к перилам, губы поджал, дышит часто, брови свел. И
вдруг выпалил:
- Я не просто на поденку тебя приглашаю, Льюис. Хочу, чтобы ты у меня был человеком
номер один.
Он сунул руку в нагрудный карман, вынул сигару, начал уже сдирать целлофановую
обертку, но потом, видно вспомнив что-то неприятное, только покачал головой и так и оставил
сигару в целлофане.
- Предложение заманчивое, не спорю, - сказал Льюис. - Только какой из меня фермер.
Я в городе вырос. - Он улыбнулся.
- Кой черт, да я бы тебе объяснил, что надо делать, Льюис. Ты еще молодой. И вот что
еще я тебе скажу: в молочном хозяйстве самый ценный человек - это чтоб был мастер на все
руки: электрик, плотник, каменщик, водопроводчик, ветеринар, счетовод.
Льюис покачал головой.
- Меня коровы кусают, мистер Томас.
- Глупости, - фыркнул Эд Томас. - Коровы не кусаются. Боднуть она может, копытом
заехать, а чтобы укусить, такого, сколько живу на свете, никогда не видел.
- А меня вот кусали. И именно коровы. Стоит мне подойти, и она меня обязательно
укусит.
- Ну так я научу тебя, как с ними обращаться. Ты ее ударь промеж ноздрей.
Льюис покачал головой.
- Я ценю ваше предложение, мистер Томас. Да только все равно, спасибо, нет, сэр. А что
же сын ваш?
- Не потянет, - деловито ответил Эд. - Чолли ферму на дух не выносит. И мальцы его
то же самое. Хотя они, когда приедут к деду в гости, глядишь, и помогут кое в чем, особенно
Девитт. Ну, а мой-то, Чолли, он и в гости приедет, а все равно не поможет, если правду тебе
сказать. У него же хорошая служба в Бостоне, охота ему была штиблеты марать. - Он
засмеялся. - Чолли какую работу любит? Газончик подстричь, цыплят на угольях для гостей
изжарить. А ты, Льюис, ты же вермонтец. Ты бы небось помер от такой жизни.
- Оно, может, и так, - согласился Льюис. - Но все равно, я - как Чолли. Тоже не
фермер.
- Ты же еще не пробовал.
Льюис вдруг оскалился, как те тыквенные рожи, что вырезают ребята. Эд Томас в эту
минуту был как две капли похож на того типа, который продал ему старый "шевроле".
- Я и цианистого калия еще не пробовал.
Валлиец рассмеялся. Видно, понял, что Льюис не просто так отнекивается. Он оторвался
от перил.
- Ладно, ты, однако, подумай еще. - Сделал два шага по ступеням, держась левой рукой
за стойку. В двери ванной и Саллиной комнаты вдруг звучно ударил порыв сквозняка - буря
на дворе разыгрывалась все больше с каждой минутой, - и Эд остановился, будто это
дребезжание дверей было обращено к нему лично, задрал голову и сказал Льюису: - По правде
сказать, ты мне уж очень бы нужен, Льюис. Надо мне кончать с этой фермой, иначе мне
каюк. - Лицо его было серьезно, румянец гуще обычного. Он ткнул себя в грудь сигарой в
целлофановой обертке. - Моторчик барахлит. Доктор Фелпс тебе скажет. - Улыбнулся
рассеянно, тряхнул головой. - Полдня проработаю - и, понимаешь, чтоб ему, приходится
идти домой ложиться. Словом, так: работа по хозяйству - мешки ворочать, канавы
вычищать, - все это мне больше не под силу. Доктор меня спрашивает: "У вас боли в груди,
Эд?" - "Нет, сэр, - говорю, - просто неприятное ощущение". - "И насколько же
неприятное"? - "Ну, - я говорю, - болью я бы это не назвал". А док Фелпс посмотрел на
меня и говорит: "Люди по-разному понимают, что такое боль, Эд". - "Как я понимаю боль,
док, это когда тебя прямо с кресла подбрасывает". - "Ну так я назову ваше неприятное
ощущение болью, Эд. И вот что я вам скажу, - говорит, - придет зима, и вы тогда это ваше
кресло сможете вовсе выбросить". Так оно в точности и выходит. На дворе еще только октябрь,
а проклятущий мотор сидеть мне не дает. Если я не брошу работу на ферме, значит, мне конец,
это точно. - И улыбнулся смущенно: вот ведь получается неудобство какое.
Льюис прикусил губу, лицо его напряглось.
- Ну, а работники ваши, Эд?
Тот покачал головой:
- Куда им. Сам знаешь, кого приходится нанимать.
Они не глядели в глаза друг другу.
- Можно ее продать, - сказал Льюис.
Старый валлиец поглядел вниз, под лестницу.
- Угу. Это можно. - И медленно закивал головой.
Льюис тронул его за рукав:
- Мы еще об этом потолкуем, Эд.
Эд Томас вскинул голову, встретился взглядом с этими странными - один голубой,
другой карий - глазами, кивнул. И, машинально взмахнув незажженной сигарой, тяжело
опираясь на перила, с привычной ухмылкой зашагал вниз.
- Совершенства не бывает! - провозгласила Рут Томас. На кухонном столе перед нею
ухмылялись две только что вырезанные тыквенные рожи, зубы как пилы, глаза раскосые,
пустые, зияют чернотой. Рут свирепо ткнула длинным пальцем в грудь Дикки. Он со смехом
попятился поближе к Роджеру. - Вы слышали стихи про опоссума? - спросила она
мальчиков. Лицо у нее было веселое, под глазами темные мешки. Мальчики отрицательно
мотнули головами, хотя Роджер, ее внук, тысячу раз их слышал.
- Да, да, Рут, - радостно подхватила Эстелл. - Прочитай-ка нам про опоссума!
Рут выпрямилась во весь свой гренадерский рост, заслонив стоявшего у нее за спиной и
смущенно улыбающегося Девитта, и, слегка подражая в манере ораторам прошлого века, стала
декламировать перед собравшимися:
ОПОССУМ
Однажды Бог, чтобы как-то себя занять,
Произвел на свет Опоссума. Это было что-то
Вроде ответа: удастся ли создать
Такое, что не лезло бы ни в какие ворота?
Когда Бог закончил работу, он
Посмотрел и усмехнулся: "Ну и страшон!"
Сам не зная почему, Бог Опоссума любил
И не расставался с ним. А век проходил за веком.
Динозавры вымерли, или в птиц превратил
Их ход эволюции; уже пахло человеком.
Но Опоссум прошел через все невзгоды,
Так же как пауки и прочие уроды.
Говорит ему Сын: "Твой Опоссум, Отец, -
Злодей. Он цыплят убивает зверски.
Времена теперь другие. Пора наконец
Покончить с этим анахронизмом мерзким".
Бог промолвил: "Справедливость права во все века".
И шепнул Опоссуму: "Затаись пока".
Слушатели от души хохотали, как всякий раз, когда декламировала Рут Томас. И как
всегда, потребовали от нее еще стихов. Рут Томас была явление в искусстве особое, уже почти
исчезнувшее на земле: "деревенский чтец" - так назвал это в своей книге профессор Вильям
Лайонс Фелпс, учитель Эстелл Паркс, "эквивалент исполнителю народных песен". Они
черпают свой репертуар где придется, наши деревенские чтецы, из календарей, альманахов,
реклам, из провинциальных газет и альбомов своих тетушек, а бывает, что и из устаревших
школьных учебников или из завалявшегося номера "Сатердей ивнинг пост". Случается,
конечно, что деревенский чтец и сам сочинит стишок-другой, но этому обстоятельству его
аудитория не придает особого значения, так что он обычно свое творчество не афиширует.
Некоторые стихи в репертуаре деревенских чтецов хрестоматийны, их исполняют все, и
принадлежат они перу таких известных поэтов, как Юджин Филд или Генри Уодсворт
Лонгфелло, к которым, как пишет профессор Фелпс, "литературная публика относится с
презрением - и, быть может, напрасно, приходит нам в голову, когда мы слушаем деревенских
чтецов".
Рут Томас, во всяком случае по мнению Эстелл, умела декламировать стихи, как мало кто
в наше упадочное время. Правда, она любила строить гримасы - выпучит глаза, сложит губы
бантиком - и читать на разные голоса от разных персонажей, и в этом сказывалось дурное
влияние театральщины, бродвейских постановок. Но все равно, читала она превосходно и
сегодня имела почти такой же успех, как и в прежние времена.
"Самое полноценное воздействие оказывает такое искусство, - пишет профессор
Фелпс, - которое принимается, как оно есть, а до качества его никому дела нет, - искусство
умеренно хорошее, без надрывной претензии на величие, которая только плодит
несостоявшиеся шедевры и подрывает достоинство просто хороших произведений, наполняя
мир обломками и гулом вавилонского многоязычия". Эти слова Эстелл часто цитировала
ученикам и один раз привела даже на школьном педагогическом совете, забыла уже, по какому
поводу. Она и теперь, через столько лет, стоило ей услышать чтение Рут, неизменно
вспоминала Вильяма Лайонса Фелпса. Вспоминала с готовностью, даже, может быть, нарочно
вызывала в памяти его образ. Так было слушать приятнее.
- Прочтите еще, - попросила Вирджиния. - Про кошку и собаку прочтите.
- Ага, хороший стишок, - сказал внук Томасов Девитт и покраснел как маков цвет.
- "Кошка и Собака"! - объявила Рут Томас.
Лейн Уокер подтолкнул локтем своего друга-мексиканца:
- Вы послушайте, послушайте.
- Прислушайтесь внимательно, - одновременно с ним порекомендовал доктор
Фелпс. - Превосходная вещь.
Рут выпрямилась - но тут же вышла из роли, чтобы сообщить:
- Я это один раз читала в Маккулоховском центре. Джон Маккулох слышал где-то, не
помню где, как я читала, и пригласил меня устроить вроде вечер поэзии. - Она злорадно
засмеялась. - Он мне потом сказал: "Такие стихи я на слух не воспринимаю".
Все развеселились. Внучка доктора Фелпса улыбнулась внучатому племяннику Эстелл,
который стоял с нею рядом, и оба покраснели. ("Ага", - сказала себе Эстелл.)
А Рут опять выпрямилась, набрала полную грудь воздуха:
КОШКА И СОБАКА
Кошка, она животное такое:
У огня помурлычет и на улицу сбежит.
Нрав у нее то домашний, то звериный,
Она за крайности, против середины.
Так и человек всю жизнь лишен покоя,
Он Истин боится, но Дьявол в нем сидит.
Собака - нам друг отнюдь не по случайности,
Она за середину, против крайностей.
Рут кончила. Все молчали. Потом Эд Томас, краснолицый и тучный, наполовину в шутку
подтвердил:
- Точно. Мне тоже требуется глаз
...Закладка в соц.сетях
