Жанр: Драма
Осенний свет
...ыла главным
образом беспомощность физическая. То-то и обидно, что он чувствовал себя молодым
человеком, заточенным в дряхлое, умирающее тело. Для самого себя он был живой, красивый
мужчина в расцвете сил, а вовсе не пустоглазый, белый, бестелесный призрак, на мгновение
молитвенно заглянувший ему в душу из ветрового стекла. Точно попугай в отеле
"Арлингтон-хаус": кругом стены рушатся в пламени, а он из клетки ругательства орет.
Дорога вдруг вырвалась из леса, внизу замерцали огни поселка, и Джеймс отчетливо
вспомнил - хотя не вспоминал уже многие годы, - каким был поселок в его детстве, до
электричества. От фермы на перевал, где открывался вид на долину, ехать на лошадях было
неблизко. И этого зрелища ждали - и он сам, и Салли, и мать с отцом, и дядя Айра, - и, когда
оно наконец представало их взорам, это было как заслуженная награда, как жалованье за месяц
труда или как свадьба. Огни в те годы были не белые, а желтые. Только зимой, когда блестели
под луной снега, можно было различить отдельные дома и сараи и квадратную колокольню с
четырехгранным новоанглийским шпилем. У реки тогда стояла бумажная фабрика - она потом
сгорела дотла, он еще мальчишкой был. Вся панорама походила на цветную открытку, или на
картинку бабушки Мозес, или на задний план полотен Нормана Рокуэлла, он ведь многие годы
жил по соседству, в Арлингтоне. Джеймс Пейдж даже знал его, только в лицо, понятнее дело.
Да его все знали. А теперь первое, что бросалось в глаза, как переедешь перевал, - это
кричащий яично-желтый знак бензостанции "Шелл" и холодная, ослепительная, как молния
среди гробниц, белизна вокруг. Он засмотрелся и едва успел вывернуть баранку над обрывом.
Сердце сильно колотилось. Он сбавил газ.
Возле "Укромного уголка" Мертона он поставил машину где обычно, на задах, носом к
мусорной топке. Вытянул на всякий случай аварийный тормоз и вылез из кабины. Машин на
заднем дворе стояло немного, из них две незнакомые: американская, не новая, лет пяти-шести, с
нью-йоркским номером, и другая - белая, роскошная, заграничная. Джеймс отхаркался,
сплюнул и едва не попал в иностранную машину - сплюнул не чисто, а как старый человек,
который слишком много курит, - и побрел, болезненно перегнувшись в пояснице, по
засыпанному шлаком двору к лучившейся зеленым светом двери. На задний двор выходило два
окна, оба с неоновыми вывесками, на одной - "Бэлантайн", на другой - "Шлитц". Он
переступил порог и остановился, чтобы привыкнуть к полутьме и к шуму голосов.
Как только глаза его приспособились, он сразу же различил приезжих. Целая компания,
заняли большой стол рядом с тем, за которым обычно сидел он сам с приятелями, возле
стойки, - и взрослые и дети, и такие все чужеродные в "Укромном уголке" Мертона, ну будто
египтяне какие-нибудь. Раньше всего он заметил женщин: одна черная, другая рыжая, обе
молодые, а может, и не очень, но лощеные и самоуверенные, разговаривают и смеются, будто
они тут хозяева, но не громко, а эдак мягко, вполголоса, в общем шуме даже не разберешь, что
они говорят. У обеих прекрасные зубы и блестящие волосы, печать богатства на всем облике, и
дети с ними такие же, беленький мальчик-подросток и девочка, видно, что сестра, а через стол
- малыш в высоком стульчике. Взрослые пили всякие там мартини, и дочка Мертона Эмили
несла им салаты. Сбились с дороги, решил он. Он бы их счел ньюйоркцами, выехавшими на
природу, да только у заграничной машины был здешний, вермонтский номер. Должно быть, из
колледжа, подумал Джеймс, ехали по шоссе и свернули к первому же заведению, где можно
поужинать.
Тут он увидел своих и пошел к их кабинке. Сэм Фрост, Билл Партридж, Генри Стампчерч.
Были тут и еще знакомые, за столиками, и в кабинках, и на табуретах у стойки фермеры и
местные дорожные рабочие, ребята Ранцона, занятые на перевозке негромоздких грузов, были и
женщины, все больше без мужчин, склочницы, скандалистки и воровки. Одна лет пятидесяти,
темноглазая, по имени Би, еще одна - Лори, смотрит из угла пустыми выгоревшими глазами.
Обходя подальше приезжую компанию за соседним столом, Джеймс бросил взгляд на их
мужчин. Их было трое. Занятные, надо сказать. Один, самый тихоня, одет как гангстер, в
тусклом, загробном свете "Укромного уголка" его пиджак отливал чуть ли не розовым. У него
были смешные ушки, вроде как обезьяньи, и короткая черная бородка. На втором оказались
сапоги и расстегнутая у ворота кожаная рубаха, этот был круглолицый и до неестественности
красивый, точно киногерой: волосы черные как смоль, смуглое лицо, черные глаза. Говорил с
акцентом. У третьего на голове жиденькая с проседью гривка до плеч, а грудь метет большая
седая борода. Красное лицо его обрюзгло, под глазами чернеют мешки, хотя лет ему, должно
быть, не так уж много, пятьдесят, не больше. Одет как бродяга: костюм старый, весь в дырах и
махрах. Вся троица на людей непохожа, но этот, третий, чуднее всех. Длинная, почти белая
борода, можно подумать, накладная, и вздернутый, острый носик, больше подходящий для
женщины, - ни дать ни взять гном-переросток. В руках он держал трубку, размахивал ею,
указывал туда-сюда и говорил чуть громче остальных, верно под действием нескольких
мартини.
Джеймс Пейдж решительно выбросил приезжих из головы и протолкался к кабинке, где
сидели его друзья.
- Смотри-ка, что нам кошка из помойки притащила, - улыбаясь, тонким голосом
пропищал Сэм Фрост.
Билл Партридж, в шляпе, сказал:
- Мы думали, ты нынче не приедешь, Джеймс.
Голос у него как шкрябка.
- Приехал вот.
- Прихвати пивка, да садись расправь усталые кости, - пригласил Генри Стампчерч.
Джеймс с трудом обернулся и поймал взгляд Эмили. Та сразу кивнула, даже не дав себе
труда улыбнуться ему. Она совсем с ног сбилась - надо вот отнести сначала еще поднос с
пирожками ребятам Ранцона у музыкального автомата. Джеймс снял фуражку, вытащил из
одного кармана трубку, из другого - табак и сел напротив Сэма, потеснив Генри Стампчерча.
Отсюда ему видна была стойка и стол приезжих.
- Не похолодало еще на дворе? - спросил Сэм со своей всегдашней дурацкой
ухмылкой: это у него такая привычка дурная, вроде тика, так считает Джеймс Пейдж, что ни
скажет - непременно с подхихикиванием, спроси у него, какое сегодня число, он ответит:
"Двадцать девятое октября", сам подмигнет и ткнет тебя в бок локтем, словно эта дата означает
что-то неприличное. Но Джеймсу не привыкать, да и мало кто, кажется, обращает теперь
внимание на эту его привычку. Сэм ведь не со зла так.
- Да нет еще, не особенно, - ответил Джеймс и рассеянно кивнул Мертону за стойкой,
который заметил его и приподнял руку, как бы отдавая честь, - приветствие, которое они все
привезли с войны.
Мертон был крупный мужчина - волосы ежиком, серая рубаха, подтяжки. Он
облокотился о стойку в дальнем темном конце, где пили пиво четверо молодчиков из города,
тоже постоянные клиенты. Там, в углу, у него был включен телевизор, только без звука.
Джеймс набил трубку. Он столько лет доил коров, и вот теперь пальцы у него не гнулись, не
слушались, роняли на стол черные табачные крошки.
- Пока еще не особенно, - повторил он задумчиво, сгребая табачные крошки левой
ладонью в правую. - Вот к утру будет холод так холод. И дождя надо ждать. Свиньи солому
жуют.
Подошла Эмили с "бэлантайном". Джеймс пригнулся, пошарил в заднем кармане брюк -
пальцы совсем бесчувственные - и вытащил бумажник.
- Ну, а у вас как делишки? - спросила Эмили и торопливо обтерла тряпкой стол. Ей уже
тридцать, волосы красит. Бедра могучие, крутые, как у хорошего жеребца, а остальное все
мелкое.
- Лучше некуда, Эмили. - Он отсчитал лишних пятнадцать центов. - Возьми вот себе.
- Спасибочки, - сказала она и улыбнулась.
Он заметил, что приезжий с длинной бородой смотрит прямо на него.
Билл Партридж сказал:
- Слышал, у тебя там наверху неприятности?
Джеймс налил себе пива. Когда белая шапка пены над стаканом осела, он поставил
бутылку и переспросил:
- Так вот прямо и слышал?
Партридж поднес ко рту свою старую трубку - ей и новой-то в любой аптеке один цент
цена, а он курит ее пятнадцать лет, отравляет воздух да зря табак переводит. Нос у Партриджа
длинный и тонкий, вредный нос, черноватый, как у большой макаки в зоопарке. Да и глаза, если
подумать, так тоже какие-то мартышечьи. А голос - то ли дверь скрипит, то ли пила пилит.
- Я что, Джеймс, я ведь как слыхал, так и повторяю, - заскрипел он. - Вроде бы твоя
сестра-старушка приболела?
- Вести на крыльях летают, - отозвался старый Джеймс, вытянул руку с полным
стаканом, словно приветствуя сидящего напротив Сэма Фроста, и выпил.
- Уличил, Джеймс, уличил, - с веселым добродушным смешком признался Сэм Фрост,
и старику ничего не оставалось, как тут же на месте простить приятеля. - Что ж, оно так,
пожалуй, и было, хозяюшка моя ненароком услыхала кое-что по телефону, ну, а я, пожалуй, мог
и разболтать.
- Бывает... - Джеймс обвел глазами помещение. Приезжие ели отбивные на косточке. За
следующим столиком сидели трое местных парней, поглядывали на приезжих и улыбались.
Старику были хорошо знакомы лица парней, он мог бы, наверно, если понадобится, вспомнить
и имена. Один толстяк, темноволосый, давно не стриженный. Этот к исходу вечера непременно
упьется, хотя пьет он всегда одно только пиво. Он без конца попадает в каталажку, то за одно,
то за другое - за пение главным образом или за то, что лезет отсыпаться в чужие машины.
Этот безвредный, как девушка. Другой, с ним рядом, - долговязый, лицо рябое, телефонным
мастером работает. А третий с ними - это мальчишка Грэхемов, плечистый, белокурый.
Маленьким пробрался один раз с дружками в запертую конюшню, и искалечили они старую
слепую лошадь. Едва не угодили за это дело в исправительное заведение. Вредное семя этот
Грэхем. Вон как смотрит. Про таких раньше говорили, что веревка по ним плачет.
Джеймс опять отпил глоток. Мимо прошла Эмили, и Генри Стампчерч поднял один палец
в знак того, что заказывает всем еще по одной. Она кивнула и побежала дальше.
- Эдак подумаешь, к чему только мир идет, - сказал Билл Партридж и прикусил
мундштук трубки кривыми коричневыми зубами.
- Она уже вышла из комнаты? - с улыбкой спросил Сэм и в ответ на Джеймсов
недоуменный взгляд пояснил: - Сестрица твоя.
Теперь Джеймс понял.
- Нет еще, - ответил он. - Она вроде как бастует, можно сказать. - И пососал свои
вставные зубы.
Билл Партридж так к нему и подался:
- Ну да?
Старик кивнул и опять поднял стакан.
Билл Партридж чиркнул спичкой и поднес огонь к трубке. Язычок пламени отразился у
него в глазах.
- Никто бы тебя не осудил, если бы ты вышвырнул ее прочь из дому, - проговорил
он. - Это как старый Джуда Шербрук в тот раз, когда его жена вздумала крутить с органистом.
Взял да и запер от нее двери, оставил нагишом на морозе. - Билл осклабился. - Вот бы
поглядеть!
- Или еще другой был случай, когда он застал ее в курятнике с художником, - сказал
Сэм Фрост и засмеялся. И все остальные засмеялись тоже. Только Джеймс Пейдж сидел молча.
А они трое процитировали в один голос: "И это у тебя называется искусством, женщина?" Про
старого Джуду Шербрука и его юную жену ходили сотни всяких анекдотов. Была ли в них хоть
малая доля правды, бог весть. Кто только их не рассказывал, иногда даже женщины, имеющие
вполне определенную дурную славу, вроде этих Би и Лори, которые сидели у стойки
полупьяные и пустоглазые, как всехсвятские чучела. В некоторых анекдотах голая молодая
жена - иначе как нагишом она вообще нигде не упоминается - выступала своего рода
героиней изворотливости: то она ускользает из-под мужнего орлиного ока в объятия конюха,
который якобы учит ее верховой езде, то изменяет ему с целым струнным квартетом, пока
старик думает, что она упражняется на фортепьянах. В других историях симпатии на стороне
богатого старика: он заставляет ее провести целую ночь с голым пастором на колокольне
конгрегационалистской церкви, это в январскую-то стужу, - и поделом им; или он устраивает
так, что она нагишом в товарном вагоне приезжает в Ратленд из Северного Беннингтона, где
она предавалась блуду. Взять Джеймса Пейджа, так он всем этим россказням нисколько не
верил и решительно не одобрял, когда люди их друг другу передавали. Но сейчас, словно они
были истинной правдой, он до глубины души разделял негодование старого Джуды.
- Значит, Салли бастует, - сказал Билл Партридж и выпустил дым изо рта. - Что эта
женщина о себе воображает, хотел бы я знать?
Стампчерч наклонил голову в ожидании ответа. Генри - он, конечно, глуповат, сроду так
- примесь валлийской крови. Но сердце у него большое, как вся округа за окном, и если уж он
что понял, то всегда рассудит по справедливости, что твой судья. Джеймс Пейдж вдруг осознал,
что хотел бы услышать мнение Стампчерча.
- Ну, по-Саллиному выходит, - стал объяснять он, - что в этом деле есть две стороны.
Она считает, раз я пустил ее жить к себе в дом, то она имеет право жить, как ей вздумается.
- Неправильно, - сказал Генри.
- Уж не знаю, - проговорил Джеймс.
Он опустил глаза, подлил себе еще пива. Ему пришло в голову, что пиво хорошо от
запоров, и он обернулся, глазами ища в наполненном зале Эмили, но ее не было видно.
Неважно, вспомнил он, Генри ведь уже заказал пива на всех. А вино, может, и того лучше? Он
задумчиво продолжал:
- Нельзя сказать, чтобы Салли сама была виновата в собственной бедности. И теперь,
когда живет со мной, она вообще-то свою работу выполняет. Может, мне бы погибче надо
быть, не знаю. Заварилось все с телевизора. Если бы не тот случай... - Он посмотрел на Генри.
- Слышали мы, - ввернул Сэм Фрост и так хмыкнул, что прямо чуть не подпрыгнул.
Джеймс сказал сурово, как проповедник:
- Я этот телевизор, чтоб ему пусто было, на дух не переношу.
- И правильно делаешь, - уже без смеха отозвался Сэм Фрост.
- Но может, если б я уступил немного, она бы тоже мне могла уступить. - Он пожевал
губами. В его памяти опять прозвучали слова жены: "Ах, Джеймс, Джеймс". Как она при этом
выглядела, когда так говорила, он представить себе сейчас не мог. Среди всего этого смеха и
говора он даже и голос не уверен был, что вспоминает правильно. Он помнил сани для
перевозки камней, сколоченные его дедом, когда ему, Джеймсу, было четыре года; помнил
каждый проблеск, каждый язычок белого пламени, и как небо возвышалось, синее и спокойное,
когда горела силосная башня, а ему было девять лет; помнил каждую половицу и бочку,
каждый кирпич их домашней сахароварни, когда ему было десять, а вот лицо жены от его
памяти ускользало.
- Женщинам доверять нельзя, - многозначительно произнес Билл Партридж.
- Особливо твоей сестрице, - добавил Сэм Фрост и подмигнул.
- Вы о чем это? - не понял Джеймс.
Подошла Эмили, принесла всем по бутылке. И спросила, сгребая со стола монеты:
- Еще, может, какие будут заказы?
Джеймс, с запинкой, сказал:
- Почем станет бутылка вина?
Она недоуменно вытаращила глаза:
- Вам карту вин принести?
- Карта мне не нужна, я хочу знать цену.
- Есть три доллара бутылка, если желаете, - ответила Эмили. - "Тейлор". Вам
красного?
- Беру, - сказал он чуть ли не сердито, потрясенный дороговизной. - Красного. - Он
обвел взглядом остальных: - Кто-нибудь хочет стаканчик?
Они заулыбались смущенно, пожали плечами, покачали головами. Как говорящие
лошади, которых он видел один раз в детстве во время каких-то выборов. Ему только теперь
пришло в голову усомниться, что лошади были действительно говорящие. Ясно, нет, подумал
он и теперь, спустя шестьдесят лет, ощутил себя одураченным.
- Тогда мне одному, - распорядился он. Эмили отошла, и он вполголоса объяснил,
пригнувшись над столом: - Запор у меня. - И строго посмотрел перед собой.
По ногам у него потянул сквозняк и завихрился вокруг - кто-то вошел или вышел.
Джеймс оглянулся на дверь. На пороге стояли две студентки. Здешние, беннингтонские, - их
всегда за версту угадаешь. Обычно они держатся в тени Антониевой горы: проводят время в
"Деревенском трактире" и крутят романы с монтерами. Девушки стояли и хлопали глазами,
привыкали к полутьме, одна пухленькая, в сером пальто с шарфом и в темно-зеленом берете,
веки тяжелые, толстые губы - еврейка; другая высокая, хорошенькая, только какая-то полая,
будто пустой ящик. Стоит, что твоя красотка с журнальной обложки или с рекламы готового
платья, одну ножку выставила, стройную, как у лани, руки в карманах длинного коричневого
кожаного жакета. Джеймс с усилием отвел глаза, пожевал губами, пососал свои вставные зубы.
- Ну и ну, - сказал Сэм Фрост и подмигнул.
Тут одна из девушек у него за спиной что-то сказала, гораздо ближе, чем можно было
ожидать, и Джеймс опять немного повернул голову. Они подошли к столику, где сидели
приезжие, и теперь здоровались. Высокая протягивала ручку седобородому, а чернявый их
знакомил. "Я все ваши книги прочла", - говорила девушка. Бородач вскочил, едва не
опрокинул стул, по-шутовски ухватил ее ручку обеими лапами. Все стали знакомиться. Тот, со
смешными ушами, оказался тоже писателем. Тут подошла Эмили с вином и плеснула на
донышко Джеймсу в стакан. Он знаком показал, чтобы наливала полный, и двинул к ней по
столу три доллара и двадцать пять центов. Сэм Партридж что-то ворчал про "перемены к
худшему", но Джеймс не слушал. Он прислушивался, навострив уши, точно пес, к разговору за
столиком у приезжих и к голосам беннингтонских студенток, вычленяя их из общего шума.
Студентки теперь протиснулись мимо приезжих к тому столику, за которым сидели трое
здешних парней. Голос пухленькой спросил:
- Вы, ребята, не потеснитесь?
Темноволосый парень - Элберт, вот как его зовут, вспомнил старик, - отозвался:
- Что, медведь, что ли, в лесу покакал?
Джеймс отхлебнул вина. Вкус оказался лучше, чем он ожидал, и напоминал что-то давнее
и очень для него важное, но что именно - он никак не мог в памяти ухватить. Отхлебнул еще
- и со зла на весь свет, на утрату своего прошлого опрокинул и осушил стакан до дна.
- Хорошее вино? - спросил Генри. Он сидел, держась за край столешницы, выставив
вперед квадратное, лупоглазое лицо, словно первый раз в жизни видел, как человек пьет вино.
- Хочешь попробовать?
Генри вскинул руки, как бы оттолкнулся ладонями.
Пухленькая студентка спросила:
- А какие у вас интересы?
Джеймс Пейдж опять повернул голову и посмотрел. Она разговаривала с молодым
Грэхемом. Пальто она скинула, и молодой Грэхем ее разглядывал.
- Хотите знать? - ухмыляясь, отозвался он.
- Иначе бы не спрашивала.
Высокая вскинула голову и оглядела Элберта.
- Ты что, серьезно? - спросила она.
Приезжие у себя за столиком собирали чеки, готовились уходить.
- Еще по одной! - воскликнул бородач.
Рыжеволосая женщина наклонилась к нему, она улыбалась, но голос у нее, старик
чувствовал, хотя и не мог слышать, был как лед.
- А пошла ты... - ответил бородач. Слова ударили привычно, как нож убийцы, и были
услышаны во всем зале. Люди повернули головы. Но бородачу, как видно, было наплевать.
Женщина побелела, за столиком замолчали и замерли, как на моментальном снимке.
Потом белокурый мальчик тронул ладонью пьяного за плечо и что-то сказал.
Бородач понурился, потер пальцем нос, потом вдруг отодвинул стул и, опираясь одной
рукой о спинку, другой о стол, встал во весь рост. Мужчина в розовом пиджаке и со смешными
ушами бросился вокруг стола ему на помощь, смеясь, что-то говоря и забавно морщась.
Бородач в ответ буркнул что-то извиняющееся.
Джеймс Пейдж подлил себе еще вина и отпил. Ему хотелось разобраться в собственных
ощущениях. Чувство было такое, будто он выставлен напоказ, будто "Укромный уголок"
перестал почему-то быть надежным убежищем. Джеймс украдкой поглядывал, как они у стойки
расплачиваются с Мертоном. На пороге бородач задержался, и Джеймсу показалось, что сейчас
он обернется и посмотрит прямо на него; но тот если и собирался оглянуться, то передумал -
или забыл с пьяных глаз, чего хотел, - и вышел вон. Джеймс медленно вел за ними глазами -
в окно ему было видно, как они тащат бородача к заграничной машине, запихивают на заднее
сиденье. Потом расселись остальные, взревел мотор, как у гоночного автомобиля, вспыхнули
фары, потом мелькнули задние огни, потом огни американской машины, одна за другой они
задом выехали на дорогу и укатили.
2
Происшествие, вроде бы пустяковое, оказало на Джеймса странное действие. Его трое
дружков продолжали разговаривать, а он был теперь словно в тысяче миль от них, перебирая в
памяти, как это все происходило, упорно ища: что же это его так давит и угнетает? Чернявый
был, должно быть, преподаватель, решил он, недаром студентки с ним знакомы, и небось
учитель литературы, как Саллина подруга Эстелл, ведь кто-то из них говорил, что двое,
которые с ним, бородатый и тот, второй, пишут книги. А может, они все трое пишут. Джеймс
Пейдж сам-то был не ахти какой любитель книг, хотя он как-то купил себе одну, когда отвозил
Эстелл и Салли на автобусную станцию, - купил, потому что на обложке было написано
"бездна юмора": ему захотелось узнать, правда ли это или опять же пустые слова. Прочитал
строчки две с начала, перелистнул страниц сто, заглянул, убедился, что там один секс, и бросил
в помои, свиньям. А на обложке утверждалось, что это какой-то там шедевр. Чернявый учитель
и оба писателя тоже, наверно, считают, что шедевр. Вот какие книги теперь нравятся людям,
вот по каким книгам люди теперь учатся жизни. "Книги, в которых правда жизни" - так они
небось скажут, учитель и писатели. Свиное пойло это все, настоящее свиное пойло, вроде
телевидения. Эдак знаете до чего можно докатиться.
Вон чернявые бразильцы затеяли снимать порнографический фильм и кончили тем, что
вправду убили актрису; и ведь если актерская игра хороша и язык достаточно непотребный,
поди докажи, почему это не искусство.
За окнами выла непогода, словно вторила тому, что творилось у Джеймса Пейджа в душе.
Вот через двор идут двое полицейских, плащи вздуваются, правой рукой в перчатке они
придерживают на головах серые меховые шапки. А позади них торопливо раскачиваются клены
и пеканы, туда-сюда, туда-сюда, - черные ветвистые силуэты на фоне гор и неба,
заполненного облаками и лунным светом, и листья срываются с них охапками и летят, торопясь
и трепеща, через освещенный двор и уносятся летучими мышами дальше во тьму. Полицейские
уже у дверей, но тут к ним подошел какой-то толстый человек, закутанный в старый овчинный
полушубок. Они стоят втроем и разговаривают.
По старым дедовским часам над стойкой уже двенадцатый час. Он с трудом верил своим
глазам. А когда взглянул на бутылку и оказалось, что она более чем наполовину пуста,
впечатление еще подтвердилось: да, время переключило скорости или же дало течь и утекает,
подобно энергии из Вселенной, так он где-то слышал. От кого именно, он поначалу вспомнить
не мог, но потом все-таки вспомнил: от Саллиного пастора! Вот говорят: перемены. Да такого
человека в жизни бы не допустили проповедовать в церкви лет еще пятьдесят назад, что -
пятьдесят, даже двадцать. Ему бы сидеть в сумасшедшем доме. Проповедники, учителя...
Словно сговорились погубить этот мир, устроить крушение на пути, по которому он несется
стрелой, точно отцепившаяся железнодорожная платформа под уклон. Джеймс подлил вина в
стакан, с тоскою сердца выпил, встал, извинился и, перегнувшись в пояснице, побрел в
уборную. Кишечник его по-прежнему был как пробкой заткнут. Джеймс помочился, посидел
немного со спущенными брюками, подождал. Потом махнул рукой.
Пробираясь обратно в свою кабину, он вдруг услышал, как женский голос сказал у него за
спиной:
- Домой пора, Фред. Допивай. Пора домой.
- Пора домой, - согласился второй голос, мужской, немного знакомый Джеймсу, но чей
он, Джеймс сейчас бы не сказал, а оборачиваться не хотелось.
- Ишь ты, как поздно, - проговорил мужской голос.
Билл Партридж шел навстречу Джеймсу в уборную, поравнялись - он кивнул и тронул
поле шляпы. Джеймс кивнул в ответ и побрел дальше.
Распахнулась дверь, и в бар вошли двое полицейских. Би и Лори сразу же привычно
заулыбались. Один полицейский сказал что-то, и они, все вчетвером, рассмеялись.
Полицейский что постарше - Джеймс мог бы вспомнить его фамилию, если бы постарался, -
подошел потолковать с Мертоном. Пока они стояли друг против друга, сблизив озабоченные
лица, второй, помоложе, пошел вдоль стойки и, праздно свесив руки, остановился так, чтобы
видеть телевизор. На экране полицейский держал на руках ребенка. По лицу у него струился
пот. Ребенок был черный, полицейский - белый. Камера быстро наезжала, пока не осталось, во
весь экран, только два лица. Полицейский у стойки ухмылялся. Кто-то обратился к нему. Он
ответил, не отводя глаз от экрана.
Вернулся Партридж. Джеймс встал, чтобы пропустить его на место. Потом, садясь
обратно, повернул голову и посмотрел вслед уходящей паре: толстый рыжий молодой парень
- Фред... как его? - и с ним жена... Он вдруг вспомнил имя: Сильвия. Сто раз их здесь видел,
но вот фамилия никак не вспоминалась. Они ему улыбнулись, он ответил кивком. Потом
покачал головой, вылил себе остаток вина и услышал вдруг, что к нему обращается Генри
Стампчерч:
- Верно, Джеймс?
- Угу, - ответил он. И, вздрогнув, очнулся от винной мути: - Что-что? - На щеке у
него дернулся мускул.
Генри Стампчерч придвинул к нему лицо, подбородок вперед, стесанное темя назад:
- Ежели про хитрости говорить, то не женщин надо приводить в пример, а бобров.
Джеймс в замешательстве посмотрел на него и поднес стакан ко рту.
- Они знаете какие? - Генри, тараща глаза, повернулся к Партриджу. - Ведь они как?
Ежели он задумал плотину ставить, а деревья по берегу все срублены, он знаете что сделает? -
Генри выпрямился, ожидая ответа, на целую голову возвышаясь над собутыльниками.
- Что же это он такое сделает? - раздраженно спросил Джеймс.
- Канал выроет, вот что. Истинный бог, так. Навалит деревьев, чтоб ему, сучья срежет и
эти... как их? - верхушки, значит. А стволы и эти... тол
...Закладка в соц.сетях
