Жанр: Драма
Осенний свет
...сти между людьми Льюис терпеть не мог; ему куда больше по душе было
одиночество у себя в подвале, где он оборудовал мастерскую, или подальше от людей
где-нибудь в кленовых посадках, куда его приглашали подстричь деревья, или на заднем дворе
у соседа, который нанимал его сгребать прошлогодние листья - и не оттого, чтобы люди, по
мнению Льюиса Хикса, были глупы или жили по грубо упрощенным, прямолинейным
правилам, хотя это так и есть, и он это понимал, а потому, что он, человек тихий и
малообразованный, почти во всяком затруднении всегда видел две стороны и при этом обычно
- ни одного выхода.
Джинни раздавила сигарету в стеклянной пупырчатой пепельнице, которую держала в
левой руке. Когда она сердилась, лицо ее обычно серело и чуточку припухало, и Льюис тогда
настораживался и еще больше сникал и растерянно теребил одним пальцем ус.
- Тетя Салли, - сказала Джинни, - я хочу, чтобы ты оттуда вышла. - Она
прислушалась и, не получив ответа, сверкнула глазами на Льюиса, словно безумство ее родичей
было всецело на его совести; потом опять позвала: - Тетя Салли!
- Я тебя слышу, - отозвалась старуха.
- Ну так как, ты выйдешь или нет?
- Не выйду, - ответила старуха. - Я же сказала. Если со мной обращаются как со
скотиной, то пусть тогда уж и держат взаперти.
- Ну да, - произнес снизу отец Джинни, - от скотины хоть какой-то прок есть.
- Видишь, как он ко мне относится? - жалобно подхватила старуха. Может быть, она
даже плакала.
- Скотина хоть отрабатывает свое пропитание, - донеслось из кухни.
- Не нужно мне пропитания! - крикнула она в ответ и сама почти поверила в свою
правоту. - Мне только нужен уголок умереть спокойно.
- Тетя Салли, - сказала Джинни, - ты должна выйти и поесть хоть что-нибудь.
Ее голос зазвучал еще резче, вероятно, ее раздосадовали жалкие слова про смерть.
- Не хочу! - так же резко отозвалась из-за двери старуха.
Тон ответа был окончательный. Льюис подумал, что больше они от нее, пожалуй, ничего
не добьются. И Джинни, наверно, подумала то же. Она посмотрела на мужа, как бы прося о
помощи, но тут же спохватилась и занялась раскуриванием новой сигареты. Управившись с
сигаретой, она сказала:
- Тетя Салли, я принесу сюда под дверь поднос, и мы уйдем. Когда захочешь есть, выйди
и возьми.
Ответа сначала не было. Потом тетя Салли пробурчала:
- Не утруждалась бы понапрасну.
- Что-что? - переспросила Джинни.
- Я бы на твоем месте не утруждалась понапрасну. Я есть не стану, а когда вы уедете, он
все возьмет и скормит свиньям.
Джинни глотнула воздуху, вернее, одного сигаретного дыма - так показалось Льюису.
Он вообще был склонен к опасениям, а бесконечные сигареты жены были его главной тревогой,
хотя он старался ее не выказывать. "Нам пора домой - думал он. - Джинни отлично
понимает, что тут ничего нельзя сделать, а все равно не отступается". Льюис грустно покачал
головой, защипнул ус, но сразу спохватился и засунул руки в карманы комбинезона.
- Нам пора ехать за Дикки, - заметил он как бы вскользь.
- Да знаю я, - досадливо отозвалась Джинни, и Льюис, словно сам удивляясь, что
произнес эти слова вслух, вздернул брови, запрокинул голову и сосредоточил свое внимание на
двери: масляная краска цвета слоновой кости в нескольких местах облупилась. Непроизвольно
протянув левую руку, он ковырнул квадратным ногтем, и большие светлые хлопья упали на
пол. Надо ее всю ободрать и зачистить, подумал он. Он хорошо знал, что красить дверь
придется ему, и все остальные двери тоже, а заодно и косяки, чтобы в тон, и новые обои клеить
- и все без денег, потому что он зять, а старый Джеймс Пейдж скряга, каких поискать. Льюис
виновато понурился. Раз краска лупится, значит, как ни клади, надо ему привести дверь в
порядок.
Тетя Салли за дверью негодовала, упиваясь своими тревогами и страданиями:
- Здесь у нас свободная страна. Можете сказать ему. У меня есть права, как у каждого
человека!
- Верно! У нее есть право, как только пожелает, собрать пожитки и убраться отсюда,
куда ей больше нравится! - крикнул снизу отец Джинни.
- Вот как он считает, слышите? - Тетя Салли с такой готовностью ринулась в бой, что
вчуже было ясно: все это у нее давно наболело. - Страна свободная, помирай как хочешь. Про
пособия, вы не слышали, как он рассуждает?
- Тетя Салли... - начала было опять Джинни, но не договорила, понимая, что все усилия
бесполезны. Это было очевидно и остальным.
- Вы спросите у него про пособия, у него пена изо рта пойдет, как у бешеного волка.
Спросите, спросите. Пособия погубят страну, вот что он вам скажет. Кто может работать, тот
пусть и ест, а остальные катитесь куда подальше.
Из-под лестницы отец Джинни крикнул:
- Кто может и хочет работать, тот пусть ест. Она нарочно перевирает!
- Все одно! - раздалось из-за двери.
- И совсем не одно! - Но он не стал договаривать и не сказал, что не детского труда он
требует и не глух он к стенаниям больных, но когда здоровому мужчине предлагают работу, а
он гнушается - и так далее, и тому подобное, они все слышали это тысячу раз, так что даже
Льюис Хикс, который разделял взгляды тестя, был рад, что тот замолчал. Но при этом Льюису
было все-таки обидно, что правде как бы заткнули рот, слишком уж часто так получается в
жизни, подумал он. Он ясно представил себе, как старый Джеймс Пейдж на полуслове
захлопнул рот, будто кусачая черепаха, и стоит там под лестницей, скрестив руки на груди и в
холодной ярости сверкая глазами.
- Вы его спросите про социальное страхование, - не унималась старуха. В ее голосе
опять послышалось злорадство. Слишком хорошо она знала своего брата, между ними
напряженность в отношениях возникла уж никак не из-за недостатка взаимопонимания.
Сколько он ни сдерживайся, сколько ни сжимай свои вставные зубы, ни переступай с ноги на
ногу, крепко зажмурив глаза, - все равно не выдержит и ответит.
- Чем это их социальное страхование, пусть правительство лучше прямо банки
грабит! - крикнул Джеймс Пейдж.
- Вот видите! - взвизгнула она.
Льюис вообразил, как она стоит за дверью, руки сжала, губы дрожат, и улыбается
страшной улыбкой палача. И он не задумываясь брякнул, как будто они живут в раю и можно
разумным доводом что-то доказать:
- Но ведь социальное страхование - это и вправду бог знает что, тетя Салли. Платишь,
платишь всю жизнь, а потом на эту сумму все равно не проживешь, приходится опять на работу
идти, и тогда твои же денежки, тебе, выходит, больше не причитаются. Чистая потрава.
- Льюис, - с упреком произнесла Джинни.
- Нет, правда, детка.
Он говорил мягко, подняв брови, не утверждая, а только как бы взывая к здравому
смыслу.
- При чем тут правда или неправда?
Что верно, то верно, он тоже понимал. Как всегда чувствуя себя последним дураком, он
отвернулся от жены и рассеянно колупнул краску на двери. Надо будет заняться этим сегодня
же вечером. Заодно и кухню освежить. И дверь дровяного сарая поправить.
- Человек может думать что хочет, если он в демократическом обществе, - твердо
произнесла за дверью тетя Салли, - и говорить что хочет, и смотреть по телевизору, что ему
нравится, и читать какие хочет книжки. У нас в стране такой закон.
- Но не в этом доме! - крикнул отец Джинни. И замолчал.
Салли тоже замолчала. Джинни ждала, поглядывая на Льюиса, может быть, надеясь на
подсказку. Но Льюис ничего не говорил. Он слышал, как старуха ходит по комнате, медленно и
трудно шаркая шлепанцами.
Когда-то он, наверно бы, счел, что это проще простого - ответить, какие права есть у
человека, поселившегося в чужом доме. Но не так-то все просто в жизни - вот единственный
урок, который он усвоил за годы, а вернее всего, знал отродясь. То и дело приходится слышать
о людях, которые поселяются у родственников, - они держатся особняком, стараются, как
могут, помогать по дому: моют посуду и ведра из-под пойла, протирают выставленные оконные
рамы, - и родственники уверяют, что их нисколько не стеснили, ну разве иной раз пожалуются
мельком, как бы между прочим. Так оно все более или менее и должно быть - по крайней мере
он так считал, особо не рассуждая. У него самого вон бабка сколько лет жила с его родителями,
и все именно так у них и было: старуха обитала рядом, невидимая, как призрак, штопала носки,
мела пол, грела бутылочки малышу, больше похожая на состарившуюся в доме служанку,
которая благодарна, что ее не выгоняют, и рада хоть чем-то услужить, а не на старшую хозяйку,
которая раньше и сама была женой и матерью и жила собственной, самостоятельной жизнью.
Льюис кивнул, столкнувшись опять все с той же мыслью: не так-то все просто.
Он стоял и отколупывал краску с двери, почти не отдавая себе отчета в том, что делает и о
чем думает, и представлял себе бабушку (она уже много лет как умерла): изжелта-белые волосы
затянуты в пучок и заколоты янтарными шпильками, карие глаза быстры, как у белки или у
лани, - и с новой живостью сознавал, что, в сущности, он ее любил; на этот образ у него
накладывался другой, отдельный и отчетливый, но в то же время нерасторжимый с первым, как
бывает во сне: он видел последнюю мебель, которую помогал вывезти из дома тети Салли,
когда она наконец решилась ликвидировать свою торговлю. Мебель была бывшая дорогая - во
всяком случае, много дороже, чем они с Джинни когда-нибудь смогут себе позволить в этой
юдоли слез. Кресло-качалка, например, красного дерева с инкрустацией; старинный столик из
вишни, можно сказать, без единой царапины; бронзовый торшер с белыми стеклянными
чашами, куда ввинчивались лампочки; высокий комод грушевого дерева. Продали мебель,
вслед за ней вскоре и дом. И тетя Салли убралась оттуда с несколькими сундуками и
чемоданами, окутав голову шалью, точно беженка. Пусть даже она и сама виновата, все равно
это как-то несправедливо; да и не видит он, в чем же ее вина. Лет за десять до того она сделала
попытку устроить в своем доме антикварный магазин. И потерпела неудачу. В старинных
вещах она смыслила мало, и научиться ей было негде. Люди, знающие в этом деле толк,
скупали у нее, что было хорошего, по дешевке, а ей сбывали всякую ерунду за дорогую цену.
Льюис иногда ремонтировал для нее старые столы и стулья и всякий раз, попадая в ее
гостиную-"салон", испытывал определенное, как холод, чувство, что дела здесь вышли из-под
хозяйкиного контроля. Это торговое предприятие, если можно его так назвать,
просуществовало меньше двух лет, после чего Салли смирилась с необходимостью и стала
жить на страховку и сбережения, да время от времени еще у нее бывали приработки - уборка в
чужих домах. Но она зажилась на свете лет на десять по крайней мере, и к тому же продолжала
жертвовать на благотворительность и на политические кампании с той же щедростью, что
раньше ее муж, хотя разбиралась в них, по мнению Льюиса Хикса, довольно слабо. Он бы,
наверное, мог ей как-нибудь в этом деле помочь. Но она, он знал заведомо, из гордости не стала
бы слушать, да и кто он такой, чтобы давать советы, - самый неудачливый человек на земле. И
он только покачивал головой, гадая, чем все это кончится, как и другие, отдаленно не
представляя себе, сколько у нее осталось денег, пока в один прекрасный день - так это
внезапно, им тогда показалось, - не выяснилось, что тетя Салли - нищая.
- Бесполезно, Льюис, - вздохнула рядом Джинни и раздавила окурок. - Можем ехать
домой. Сами передрались, пусть сами и разбираются. - Она пошла было к лестнице, но
остановилась и, хмуря брови, сказала: - Миленький, ну погляди, что ты наделал с дверью!
Он облупил за это время несколько круглых проплешин дюйма в три величиной - шесть
или семь, а может, и больше, он не считал, - и под слоновой костью обнажилась яркая зелень.
Словно какие-то ужасные болячки на двери. Он сокрушенно улыбнулся, поворачивая перед
глазами провинившуюся левую руку, разглядывая глубокие черные борозды на ладони.
- Ладно, идем! - сказала Джинни и пошла вперед. Тете Салли она крикнула: - Как
надумаешь, выходи, тетя Салли. И постарайся вести себя по-человечески.
- Он запрет замок, как только вы уйдете, - отозвалась тетя Салли, и голос у нее был
торжествующий.
- Вовсе нет. Ты будешь вести себя разумно, и он тоже будет, - сказала Джинни.
Льюис Хикс в этом усомнился, но не сказал ничего.
На кухне ее отец встал им навстречу из-за пластикового стола,
- Правда - она правда и есть, - произнес он. И всем видом своим показал, что эти
слова его - последние.
- Не так все просто, - словно отвечая самому себе, сказал Льюис и задумчиво кивнул.
Он тут же спохватился, что высказался в духе либералов и, стало быть, опять кругом не прав.
Старик, прищурив кремневые глаза, ткнул в его сторону пальцем:
- Это ты так говоришь, парень. А представь, что был у тебя дом и какая-то женщина в
нем поселилась и все вверх дном перевернула. У нее, говорит, есть полное право жить, как она
желает. А как же я, интересно знать? Я седьмой десяток здесь живу по-своему, налоги плачу,
законы соблюдаю, ложь и дурь гоню вон, и вот пожалуйте, оттого, что ей под старость немного
не пофартило, я должен всю свою жизнь переиначить, прямо хоть глаза утром не открывай.
Джинни уже была на пороге, ей теперь не меньше, чем Льюису, хотелось поскорее отсюда
убраться.
- Не так это все мрачно на самом деле, ты ведь знаешь, - бросила она через плечо.
- Ничего я такого не знаю. Она мне все печенки проела. Глупа как пробка. Сидели мы
вот тут за столом, читали в газете, как одна женщина в Шафтсбери лазила в чужие дома, вещи
воровала, а Салли на это, что бы ты думаешь, говорит? Общество, видишь ли, виновато. То есть
мы с тобой. Это мы с тобой воры! Бедность - она, понятно, не сахар, кто спорит, но Салли как
примется рассуждать, мне ужин в глотку не лезет, а от этого сплю я плохо, понятно? Мне ведь
работать надо. Когда человеку утром чуть свет вставать коров доить, совсем это не полезно
лежать по ночам без сна, мучиться.
Джинни уже держалась за ручку двери.
- Ну что ж, - вздохнул Льюис и неопределенно кивнул тестю, воздерживаясь
высказывать собственное мнение.
- А теперь еще она тут забастовку объявила, - продолжал старик. - Только и всего.
Пусть тогда убирается, откуда приехала, и весь мой сказ.
- Отец! Ей ведь некуда деваться, - сказала Джинни.
Старик промолчал, только пожевал губами в праведном гневе.
Джинни отпустила ручку двери и повернулась к нему лицом. При этом руки ее сами собой
уже открывали сумку.
- Может быть, пусть она поживет немного у нас? - предложила она, запустив руку в
сумку.
Льюис еле заметно поморщился.
Она это отлично видела, но притворилась, будто не видит. Зажав губами сигарету,
прикурила, выпустила дым.
- Мы могли бы приютить ее ненадолго, миленький, хотя бы пока надумаем что-нибудь
получше.
Он представил себе, как старуха поселится у них, будет толкаться вместе с Джинни в их
крохотной кухоньке, где двум комарам не разминуться, спать в гостиной на кушетке, понасовав
повсюду свои чемоданы, а то, может, и стелить тюфяк на столе в столовой. Вслух он только
заметил, неуверенно подняв брови:
- Дом-то маленький.
- Как-нибудь устроимся.
У Джинни тряслись руки. Он не видел, чтобы у нее так тряслись руки, с того дня, как к
ним приходили инспекторы из опекунского совета. Он проговорил, будто подумал вслух:
- Вещи ее нам некуда будет поставить, это уж точно. Может, разве чемодан-другой...
Тетя Салли крикнула сверху (она, верно, отперла дверь и подслушивала):
- Нет уж, где я лишняя, туда я не поеду!
- Думаешь, здесь ты не лишняя? - сразу откликнулся отец Джинни.
У Джинни глаза наполнились слезами, сигарета, поднесенная ко рту, так и прыгала в руке.
- И черт с вами обоими, - в сердцах сказала она. - Пошли, Льюис!
- Джинни, - с упреком пробормотал он.
Но она уже распахнула дверь. Холодный воздух ворвался в кухню. Льюис кивнул тестю,
как бы извиняясь за все, прощально махнул левой рукой и тоже вышел. Но когда он попытался,
тоже левой рукой, закрыть за собой дверь - Джинни уже села в машину и, торопя его,
включила фары, - оказалось, что тесть стоит у порога и придерживает дверь с другой стороны.
Льюис смущенно кивнул, отпустил ручку и заспешил к машине. Старик крикнул ему вдогонку:
- Вы не волнуйтесь! Я тут наведу порядок!
В голосе у него прозвучала такая решимость, что Льюис, как ни торопился, поневоле
задержал шаги и с тревогой оглянулся. Он еще раз посмотрел на тестя, махнул ему все той же
левой рукой и пошел к Джинни, которая сидела за рулем и, будто печная труба, изрыгала клубы
дыма.
Салли Пейдж Эббот сидела в кровати и прислушивалась. Она ждала, когда ее брат
наконец уляжется и заснет. Но тишина в доме все не наступала. Только-только смолкнут все
звуки и она уж подумает, что брат угомонился и скоро она сможет спуститься украдкой в
кухню за едой - ей совсем немножко нужно, только чтобы не начался понос, - как он уже
снова что-то там делает, возится и топает, левой-правой, левой-правой, подымается по
лестнице, дыша как паровоз, можно подумать, тяжести перетаскивает. Бог его знает, чем он
занимается. Ее подмывало отодвинуть задвижку, приоткрыть дверь и подглядеть, но разве
можно быть уверенной, что он не наблюдает за нею откуда-нибудь или не подслушивает? А она
твердо и определенно решила, что ни в чем, ни на грош ему не уступит, не доставит ему такого
удовольствия. Он без конца топал по коридору мимо ее двери, левой-правой, левой-правой,
хотя коридор никуда не вел, а кончался чуланом, примыкавшим к ее комнате, и слепой стеной,
на которой от близости дымохода растрескалась штукатурка. Слышно было, как он кряхтит, а
по временам принимается еле слышно, как бы настороженно, насвистывать - он так
насвистывал обычно, когда делал что-то, отчасти сопряженное с опасностью, например чинил
электропроводку. Он провозился там не меньше часа после ухода Джинни и этого ее мужа, как,
бишь, его зовут (она наморщила лоб, вспоминая его имя - оно, разумеется, было известно ей
не хуже, чем ее собственное, но на языке, вот притча, вертелось только одно - "мистер Нуль").
В доме теперь вроде было тихо, и она уже начинала думать, что брат угомонился или ушел.
Потом он прошаркал мимо по коридору и с лестницы громко сказал: "Дверь не заперта, Салли,
ежели хочешь знать". Она услышала, что он зашел в ванную, долго не выходил оттуда, потом
раздался шум спущенной воды - очень громкий в безмолвном доме, - медленные шаги вниз
по лестнице, дверь внизу со скрипом закрылась, и - тишина, только хрюкала свинья за домом
да в спальне тикали часы.
Салли села повыше, прислушалась, свесив на сторону длинный нос, будто орлиный клюв.
По-прежнему не слышно было ни звука, но за дверью в коридоре брат почему-то оставил
включенным свет. Такой сквалыга, и чтобы лег спать, позабыв погасить свет? Нет уж. Она
улыбнулась и стала ждать. Вот уже вторую ночь подряд, оповестили ее ониксовые часы с
колоннами, она не спит за полночь. А чувствует себя лучше некуда по своим годам: бодро, и
сна ни в одном глазу. Она нетерпеливо шлепала раскрытой книжкой по одеялу, взбудораженная
- не до чтения. "Вот видишь, Горас, до чего дошло", - вслух сказала она, хотя сама не знала,
какой смысл вкладывала в эти слова; она вообще не отдавала себе отчет, что произнесла их, -
просто сон вынырнул на поверхность ее сознания и тут же, не замеченный ею, канул обратно.
Наконец она решила, что, пожалуй, брат все-таки спит. Наверно, сидел все это время,
караулил, когда она попробует потихоньку пробраться на кухню - хотел голодом принудить ее
к повиновению, как все тираны с древних времен, - и сам не заметил, как задремал. Теперь она
спокойно может сходить на кухню и...
Да, конечно, это на него похоже: засада. Он бедному Ричарду засады устраивал, она
помнит. Исподтишка следил за мальчиком и ловил на месте, чуть тот провинится. Не
подсыплет корм коровам, как бывает с мальчишками, когда на дворе пятнадцать ниже нуля, а
по радио играет Армстронг, и вдруг на тебе! - из-за столба выходит Джеймс Л. Пейдж
собственной персоной и, как Ангел Мщения, указует перстом на плохо выполненную работу.
Или Ричард поздно вернется домой со свидания с дочкой Флиннов и попытается, разувшись,
неслышно пробраться к себе в комнату, а Джеймс Л. Пейдж тут как тут, поджидает его, будто
шериф. "У тебя часы не остановились, Ричард?"
Правда, Ричард был склонен темнить и скрытничать, и его россказням недоставало
прямоты, как выражался Горас. Правда и то, что Ария обращалась с ним чересчур уж мягко,
разбаловала мальчишку до последней степени. Но ведь, как опять же правильно говорил Горас
- а Ричард был его любимцем, - в сравнении с Джеймсом Л. Пейджем всем недостает
прямоты. "Включая господа бога, - добавлял Горас, - иначе он дал бы нам завет свой не на
таком замысловатом языке, как древнееврейский". Горас всегда ужасно сердился, когда слышал
про то, как Джеймс подстерегает мальчика; он, конечно, понимал, что не имеет права
вмешиваться в воспитание племянника, но с трудом заставлял себя молчать и не высказывать
зятю своего отношения.
Салли смотрела в раскрытую книгу, будто читала, но взгляд ее проникал далеко за
печатные строки и видел зло, которое Джеймс причинил Ричарду. Она, конечно, не хочет
сказать - упаси ее бог! - будто на Джеймсе лежит ответственность за то, что натворил
бедный мальчик: напился и повесился. Точно так же можно было бы сказать, что виновата эта
слезливая дурочка Ария, всю жизнь безответная, как курица, и к тому же дурнушка -
Блэкмеры все собой дурны, но таких простачков, как была бедняжка Ария, даже среди них
встретишь не часто. Салли-то ее, конечно, любила и радовалась, что она принесла Джеймсу
счастье. Она покачала головой, вспомнив, с какой гордостью - и недоверчивостью -
родители выслушали известие о помолвке Джеймса и дочери Блэкмеров. Отец, так тот вообще
не поверил. Он, как всегда, ничего не сказал, только посмотрел на дядю Айру, и тот тоже, как
всегда, не произнес ни слова - два сапога пара, отец и дядя Айра, оба с кремнистыми
отблесками в глазах, бородатые и молчаливые, как две бутылки, понятно, когда не за
работой, - а потом отец все-таки высказался, пробурчал, качая головой, будто ему
рассказывали про метель в июле: "Будет врать-то". А мать поинтересовалась: "Сколько ей лет,
этой Арии?" И, узнав, которая это из блэкмеровских дочек, больше уже ничего не говорила.
Ясно было, что и она тоже поверит в их брак, когда увидит обручальные кольца. Но Блэкмеры
знали, чего хотели. Когда дочь - дурнушка и дурочка, приходится брать в зятья Пейджа, а то,
может, и африканца какого-нибудь. И после не слишком долгой помолвки они купили для
молодых дом, тот самый домик через дорогу и чуть под гору отсюда, который достался
Ричарду, а Джеймс его потом спьяну спалил неизвестно зачем, даже не ради страховки.
Бедный Ричард! Золотой был мальчик, вот только Джеймс от него все время чего-то
хотел. Собой хорош и вдобавок такой понятливый и милый - только не при отце, к
сожалению; Джеймс, наверно, лучше бы к нему относился, если бы позволил себе узнать его
поближе. Ричарда все любили. Маленькая Джинни перед ним преклонялась, она потому и
приемыша своего переименовала на Ричарда, хотя Льюис и возражал. В этом деле Салли
приняла сторону Льюиса Хикса, чуть не единственный раз в жизни. Действительно, ну что это
такое - менять мальчику имя с Джона на Ричарда, когда ему уже шесть лет? Что-то
противоестественное, дурная примета. Да все так считали, кроме Вирджинии. У нее с отцом
произошел по этому поводу страшный скандал, так рассказывали тетке Салли в Арлингтоне.
Соседка слышала крики. Подробностей она не знала или, как все вермонтские молчуны, не
стала передавать. Ничего удивительного, конечно, что Джеймс был недоволен. Он умирать
будет, не признается, но ведь он Ричарда не выносил, это знают все. Винил его, помимо
прочего, и в смерти второго сына: лестницу у амбара оставил тогда Ричард. (Сам Ричард винил
себя за это еще больше. Горас один раз завел было с ним об этом разговор, думая убедить его,
утешить, но куда там, и пытаться было нечего. Ричард любил свою вину, так ей объяснил
Горас. Единственный отцовский урок, который мальчик до конца усвоил.) Но неприятности
между ними начались задолго до смерти маленького Итена. Джеймс словно бы невзлюбил
первенца с колыбели. "Не будь плаксой" - других слов у него для малыша не было.
Салли в задумчивости смахнула со страницы кофейные крошки. Она вспомнила, как они
однажды все вместе отправились кататься на санях. Было очень холодно. Ричарду только
исполнилось семь, а Джинни еще не родилась, Ария ходила беременная ею - "как амбар", с
гордостью говорил Джеймс Пейдж. Стоял мороз, градусов, может, десять. Даже снег под
ногами скрипел. Лошади летели под гору, большие сани, беззвучно скользя, неслись вперед, и
бедненький Ричард, притулившийся между нею и Горасом, даже с головой укутанный одеялом,
совсем окоченел. Они с Горасом тоже замерзли, но у них хватало ума помалкивать. А Ричард
стал просить: "Мамочка, я хочу домой! Мне холодно!" Джеймс едва повернул голову - он был
тогда могучий такой, крепкий мужчина, лицо на ледяном ветру раскраснелось, задубело, только
ему, здоровяку такому, что с гуся вода, - и прикрикнул через плечо: "А ну не будь плаксой!
Дуй на руки!"
Кроткая Ария ему говорит:
- Я тоже замерзла, Джеймс. Давай правда поворачивать обратно.
- Черт! - Он потянулся назад и похлопал ее по колену - он ее постоянно шлепал,
прижимал, гладил и лапал, видно, она не так уж плоха была в постели, хотя по ней в жизни не
скажешь. - Ну что ты за него всегда заступаешься? Я вон, когда был в его возрасте...
Салли покосилась на Гораса - у того от холода лицо побелело, как брюква, и пошло
пятнами, очки словно примерзли к коже. Шарф он обмотал вокруг шеи несколько раз,
шерстяную шапочку надвинул как можно ниже, но это все были вещи магазинные, покупные и
не особенно теплые, не то что у Джеймса: ярко-красные, домашней вязки; понятно, что с Гораса
было уже давно довольно этих январских забав, хотя он и не собирался в этом признаваться. Он
сидел молча, крепко сжав губы, и смотрел пе
...Закладка в соц.сетях
