Жанр: Драма
Осенний свет
...известно. Льюис в школе не пошел дальше восьмого
класса, да и теперь исполнял разную мелкую работу: кому крыльцо покрасить, починить
старый насос, перекрыть дранкой крышу амбара или дровяного сарая, вставить сетку в окна или
зимние рамы, а зимой - посадить на клей старинную раму для картины или переплести заново
тростниковую мебель. Когда-то, уж много лет тому назад, когда она открыла антикварную
торговлю, он и ей немного помогал. Этот их "шевроле", сизый, с коричневыми заплатами, он
просто опасен для жизни, она лично на нем ездить отказывалась. Появляться в нем на проезжей
улице, да за это штрафовать надо! Корпус проржавел до дыр, ногу просунуть можно, левая
передняя фара уже много месяцев как разбита, сзади кто-то примял им багажник, и крышка
держится на проволоке.
Салли стояла и двумя руками скручивала в жгут платок, словно выжимала после
стирки, - непонятно было, о чем это они так долго разговаривают, Джеймс и Вирджиния.
Давно пора отвезти Дикки домой спать, ведь завтра в школу. Она, сама не зная зачем,
подхватила со столика книжку и подошла вплотную к высокой узкой двери в коридор - к той
самой, что Джеймс запер (в комнате были еще две двери: одна в чулан, другая, за кроватью,
открывалась на чердачную лестницу), может быть, удастся расслышать, что они говорят. Но
ничего не было слышно. Даже приложившись здоровым ухом к филенке, она улавливала только
невнятное бормотанье да тонкую дрожь древесины - верно, обычный домашний полуночный
разговор, она, конечно, пересказывает ему сплетни, которые принесла со своего собрания, а он
разве ввернет иногда словцо-другое, чтобы она подольше не уходила, как всякий старый отец, а
на полу перед камином или же на пухлой плюшевой кушетке свернулся калачиком и спит
маленький Дикки, прижимая к себе одноглазого плюшевого калеку-пса.
Салли ясно представляла себе сейчас племянницу Вирджинию, как она стоит, вся в гриме:
румяна, губная помада, накладные черные ресницы, сухие увядшие крашеные волосы взбиты
надо лбом высокой золотой волной, в пальцах сигарета - нервы у нее никуда не годятся, да и
как же иначе: вырасти у такого полоумного дурака-отца, да еще брат у нее, бедняжка, покончил
с собой, а потом выйти за этого Льюиса! - ногти бордовые, того же оттенка, что и помада, не
точно повторяющая очертания губ, - помадный след, в полоску, как отпечаток пальца,
останется и на фильтре ее сигареты. Вирджиния недурна - для женщины тридцати восьми лет.
По счастью, ей досталась не узкая, продолговатая голова Пейджей, а круглая, широкая, как у
матери, Джеймсовой жены Арии, и такой же двойной подбородок. Джинни всегда была
хорошая девочка и выросла хорошая, в свою простушку-мать, покойницу. Блэкмерская кровь.
Джеймс Пейдж явно еще не признался ей, что упился до безобразия и горящей головней загнал
родную восьмидесятилетнюю сестру в ее спальню, да и запер, будто сумасшедшую. Уж
Вирджиния сказала бы ему кое-что, если бы узнала об этом. Видно, старый осел еще не
собрался с духом. А ведь небось сделает вид, будто гордится своим поступком - может, он
даже и впрямь гордится, кто его знает. Он всегда, что ни сделает, тут же и признавался, с самых
первых дней, как научился говорить. Честность свою доказывал. Она опять прижала ухо к
двери. Внизу по-прежнему тихо бормотали. Она отвела голову, выпрямилась, поджала губы с
досадой, рассеянно шлепая книжкой по левой ладони и думая о мести.
В комнате пахло яблоками. У него их двенадцать бушелей хранится на чердаке, там зимой
холодно, но не слишком. Теперь-то ей не до запахов, но вообще-то яблочный дух ей нравится,
она даже иной раз открывала на ночь чердачную дверь, чтобы он по узкой деревянной лесенке
стекал к ней в комнату и окружал ее постель. Он напоминал ей детство, прошедшее в этом же
доме. Здесь была тогда комната Джеймса. А она спала внизу, в комнатке позади кладовки. Пол
в доме, сбитый из широких сосновых половиц, уже и тогда был немного покатый, ночью вся
мебель норовила съехать в одну сторону. И старая дубовая конторка и большой книжный шкаф
стояли здесь же, только книги были другие - эти бог весть откуда взялись, может быть, после
Джеймсовой тещи остались: "Путешествия по частной жизни великих людей", "Домашняя
энциклопедия", "Новая фармакопея", "Блайтдейлский роман" Натаниеля Готорна, "Выучка
злых собак" и с десяток растрепанных религиозных песенников. Темно-серые часы тогда
красовались внизу, на каминной полке, и бой у них еще работал.
Она спохватилась, что все еще держит в руке ту книжку, подумала: вот странно-то. И
покачала головой. Может быть, почитать еще немного? На темно-серых часах было уже без
двадцати час, но спать ей, как ни удивительно, не хотелось нисколько. Наверно, у нее
открылось второе дыхание; а может быть, все дело в том, что она вообще теперь спала очень
мало, так только, сама себя обманывала: положит голову на подушку, глаза закроет, мысли
плывут - чем не сон. Да, она прочитает еще две-три страницы, решила она. Она ведь не
ребенок, какая-то дурацкая книжка ее не развратит. И неизвестно еще, что лучше, если
разобраться: книга, которую читаешь с улыбкой, пусть в ней и встречаются не подлежащие
упоминанию всякие там постельные дела и самоубийства, или же написанные чеканной прозой
разные мрачные суждения и жуткие пророчества, которые на поверку все равно чушь собачья.
"Покажи мне, Горас Эббот, книгу, - строго потребовала она, - чтобы в ней содержались
проникновения в глубины человеческой души, неизвестные восьмидесятилетней женщине!"
Призрак помалкивал. Вот то-то. Сейчас она устроится под одеялом, а милый Горас может на
нее не смотреть.
Старуха успела сделать только один шаг к своей кровати, и тут внизу послышался шум. С
выражением злобной, можно даже сказать, маниакальной радости на лице она метнулась
обратно к двери и приникла ухом к филенке.
Но раз в жизни случилось так, что старуха неверно угадала душевное состояние брата.
Дело в том, что старик именно хотел рассказать дочери, как он поступил с сестрой, и несколько
раз наводил на это разговор, но так почему-то и не сумел, а простоял пень пнем и, когда дочка
поднялась и взяла на руки Дикки, чтобы отнести в машину, решил, что и бог с ним. Вот каким
образом вышло, что рассказал Джинни о его поступке внучек Дикки. Она несла мальчика к
машине, ноги у него болтались, бледные веки были опущены, под локтем зажат
многострадальный Нюх.
- Ну, как поживает мой хороший малыш? - задала Джинни вопрос, который повторяла
каждый вечер с тех пор, как они его усыновили и привезли домой. И он, как всегда, промычал в
ответ и потерся щекой об ее волосы. Впереди них в темноте, где кончался освещенный,
осыпанный листьями газон, урчал и лязгал серый "шевроле" с разбитой фарой, извергая клубы
выхлопов такой ядовитой густоты, что казалось: позади него тлеет куча палых листьев. Как раз
когда старик уже не мог их услышать, мальчик сказал:
- Дедушка гнал тетю Салли по лестнице палкой.
Вирджиния Хикс встала как вкопанная, рот у нее приоткрылся, глаза расширились, и с
выражением горестным и бесконечно усталым она откинула голову, чтобы заглянуть в лицо
сына. Но ей видно было только ухо и часть шеи. Не то чтобы с сомнением, а с горьким
недоумением Джинни переспросила:
- Палкой?
Дикки кивнул.
- Головешкой из камина. И запер в спальне.
Джинни, прижимая мальчика, обернулась и посмотрела на отца полными слез глазами.
- Папа, ну как же так?
Она увидела, как старик выпрямил спину, выпятил длинный подбородок, готовясь, как
обычно, к воинственной обороне. И одновременно почувствовала, как у нее на руках испуганно
встрепенулся Дикки - теперь ему влетит от деда, слишком поздно догадалась она. Мальчик и
старик заговорили одновременно. Отец сердито крикнул:
- Она давно напрашивалась! И первая начала!
А Дикки попросил:
- Мама, я хочу подождать в машине.
- Нельзя тебе ждать в машине, - резко ответила она. - Отравишься газом. - И пошла
с ребенком на руках обратно к дому.
- Ты, Джинни, не суйся не в свое дело, - надменно и в то же время жалобно сказал ей
отец, встав грудью на пороге, хотя и он и она знали, что он все равно не выдержит,
пропустит. - Мы с твоей теткой Салли сами разберемся, а больше никого это не касается.
- Господи боже мой, - только и произнесла она, идя прямо на него и бессознательно
используя Дикки в качестве щита, и старик попятился с порога. Она прошла прямо в гостиную,
опустила Дикки на кушетку, рассеянно сунула ему под голову атласную подушку, подала Нюха
и решительными шагами вышла обратно к отцу. Он по-прежнему стоял у порога кухни,
насупившись, горбоносый и совершенно сумасшедший, и держал входную дверь распахнутой.
Джинни плотно закрыла за собой дверь в гостиную. - Что, черт возьми, тут происходит? -
спросила она.
- Здесь мой дом, - ответил ей отец. - Ежели Салли не по нраву, как я здесь живу, пусть
сделает милость выкатывается.
- Это ваш родительский дом. - Джинни тряхнула головой и уставила руки в боки. - У
нее на него столько же прав, как и у тебя.
- Вот и неправда! - Возмущение в его голосе прозвучало тверже, потому что тут-то
двух мнений быть не могло. - Мне его оставили, и я всю жизнь в нем прожил!
- И напрасно его тебе оставили. - Она повысила голос. - Несправедливо, сам знаешь.
Почему одному ребенку - все, а другому - ничего?
- Салли была богатая. С этим зубным врачом своим, - по-детски ехидно сказал он.
- Ну пусть была. Да теперь-то нет, верно? Если б они знали, что он умрет молодым и
тетя Салли на столько лет его переживет, они бы оставили дом вам обоим. По справедливости.
- По справедливости так, да по закону эдак, - пробормотал он уже менее самоуверенно.
- Как не стыдно! - обрушилась на него дочь. Он чуть-чуть приподнял плечи, собрал в
трубочку широкий тонкогубый рот, повел глазами вправо и влево, будто загнанный в угол
кролик; и при виде всего этого, как она ни возмущалась, сердце ее наполнилось жалостью к
старому безумцу. Он был не из тех, кто стоит на своем против очевидности, а в вопросе о
правах она его полностью опровергла, это они оба понимали. Он вдруг спохватился, что держит
дверь открытой, напускает в дом октябрь.
- Ступай отопри ее, отец, - сказала Джинни. У нее дергался мускул на правой щеке, и
она вдруг изумленно заметила, что точно такой же мускул дергается и у него. От этого у нее
почему-то больно сжалось сердце. Ей захотелось заплакать, захотелось обхватить его руками,
как бывало когда-то в детстве. Господи, подумала она, как все ужасно в жизни. Слезы
наполнили ей глаза. И еще она подумала: куда же это, черт возьми, подевались мои сигареты?
Он скрестил на груди руки, большими пальцами внутрь, а остальными четырьмя
прикрывая локти, - пальцы были корявые, негнущиеся, пальцы фермера с раздутыми
артритными суставами, в царапинах и ссадинах, один палец обрублен ниже ногтя: не поладили
с соломорезкой. А ведь Джинни еще помнила, как у него волосы были не белоснежные, а
коричневые, будто гуталин. Он стоял и молчал, плотно сжав губы и устремив чуть косящие
глаза не в лицо ей, а куда-то в сторону, на желтую стену. Мог бы так простоять хоть целый год,
если бы только захотел.
- Отец, - повторила она строже, - ступай выпусти ее.
- Нет уж! - ответил он и решительно вперил в нее глаза. - Да потом, она небось спит.
Он повернулся, решительно прошел через кухню, звонко топая железными подковками
башмаков, и вынул из буфета стакан. Подняв, придирчиво осмотрел на свет, будто опасался,
что тетя Салли могла оставить его грязным, хотя опрятнее нее не было на свете хозяйки, и он
это отлично знал. Потом, со стаканом, подошел к холодильнику, достал льда из голубой
пластмассовой коробки и, наконец, поднес стакан со льдом к высокому угловому шкафику, где
у него хранилось виски.
- Тебе не кажется, что с тебя на сегодня хватит? - спросила она.
Он вздернул голову и посмотрел на дочь искоса, кипя негодованием.
- За весь вечер один стакан я выпил, и больше ни полглотка, понятно?
И это, она знала, была правда. Во-первых, он в своей жизни не сказал слова лжи, а
во-вторых, много пить было не в его привычках: он прошел один раз через это и бросил. Она,
поджав губы, смотрела, как он наливает виски, разбавляет водой. Интересно, который час,
думала она, и где, черт возьми, мои сигареты? Она помнила, что последний раз держала их в
руках, когда шла поднимать Дикки, чтобы отнести его в машину. Словно въявь, увидела, как
кладет пачку на каминную полку. Ни слова не говоря, она открыла дверь и прошла в гостиную.
Дикки крепко спал. Она протянула руку за сигаретами. В это время зазвонил телефон. Это
Льюис, подумала она. О господи.
- Тебя! - крикнул отец из кухни.
Телефон стоял на расстрелянном телевизоре. Она вытряхнула из пачки сигарету и подняла
трубку.
- Алло! - Она вытащила спичку и торопясь чиркнула. На спичечной этикетке была
картинка "Бостонское чаепитие". Всюду это двухсотлетие, куда ни посмотришь. Совсем, что
ли, рехнулись люди? - Алло? - повторила она в трубку. Руки у нее дрожали.
- Это ты, Джинни? - спросил Льюис сонным, растерянным голосом, словно это она ему
позвонила, а не он ей.
- Привет, Льюис.
Она торопливо затянулась. Подумала: благодарю бога за сигареты; потом, вспомнив про
отца и тетю Салли, еще: благодарю бога за рак! Негромко, чтобы не разбудить Дикки, она
сказала:
- Милый, я еще здесь, у отца. У них вышла маленькая неприятность, и я...
- Я тебя плохо слышу! - крикнул Льюис.
- У них тут вышла неприятность, - повторила она громче.
- Неприятность?
- Ничего серьезного. Отец и тетя Салли...
Она не договорила, по спине у нее вдруг пробежал холодок. В чем дело, осозналось не
сразу: во дворе заглох мотор машины.
- Джинни! Ты меня слушаешь?
Она глубоко затянулась сигаретой.
- Да. Я тебя слушаю.
- Джинни! Твой автомобиль заглох! - крикнул отец из кухни.
Она сжала левый кулак и возвела глаза к потолку.
Льюис спрашивал:
- С тобой ничего не случилось, Джинни? - И не то чтобы в осуждение, к осуждению он
был неспособен, а словно бы сообщая новость, быть может для нее небезынтересную, сказал:
- Уже полвторого ночи.
- Да, я знаю, - ответила она. - Милый, я буду дома, как только смогу. А ты ложись и
спи.
- Дикки не болен?
- Нет, нет, Дикки в порядке. Ты спи спокойно.
- Ладно, душа моя, - сказал Льюис. - Ты там долго не задерживайся. - Это не было,
разумеется, приказом, он приказывать не умел никому, даже своим собакам. Просто добрый
совет. - Так спокойной ночи, душа моя.
- Да, да, спокойной ночи, милый.
Она опустила трубку и заметила, что Дикки открыл глаза и смотрит на нее.
- Ты спи, - распорядилась она, указывая на него пальцем. Он тут же зажмурился.
Вернувшись на кухню к отцу, Джинни сказала:
- Ну что, отец, ты будешь отпирать дверь или мне это сделать?
- Видать, тебе придется, больше некому.
Он поджал губы и заглядывал в стакан, разбалтывая лед. Не бог весть что, но все-таки
больше, чем она надеялась.
- Где ключ? - спросила она.
- Должно быть, в пепельнице на телевизоре, - ответил он. - Где всегда.
Она пошла, взяла ключ и, вернувшись в кухню, подошла к двери на лестницу. Но на
пороге задержалась, оглянулась на отца и спросила:
- Что она, по-твоему, сделала такого ужасного?
- Болтала, - ответил он.
- Болтала, - как эхо повторила она. И замолчала выжидательно, слушая шорох часов
над плитой.
- Наговорила много такого, что негоже слушать малому дитяти.
Он отпил глоток виски. Стакан он держал неловко, локоть наружу, будто пил из ковша.
- А если к примеру?
- Неинтересно вспоминать.
- Мне было бы интересно, - сказала Джинни, вздернув брови. Она подбросила и
поймала ключ той же рукой, где у нее была пачка сигарет. Но ей был знаком этот его упрямый,
самоуверенный вид. Судный день наступит и пройдет, а он все так же будет стоять, будто сноп
на ветру, и не прибавит больше ни слова.
- Можно лошадь силком подвести к воде, но пить ее на заставишь, - сказал он.
- Лошадь - или мула, - вздохнула она и поднялась по лестнице. Она отперла замок,
повернула и потянула ручку, потом толкнула дверь от себя. Ничего не получилось. Дверь была
заперта изнутри на задвижку.
- Тетя Салли, - тихо позвала она.
Никакого ответа.
Она подумала немного, потом легонько стукнула в дверь. Прислушалась, повернув
голову.
- Тетя Салли! - позвала снова.
- Я сплю, - послышалось из комнаты.
- Тетя Салли, ты не спишь, ты же разговариваешь.
- Я разговариваю во сне.
Джинни еще подождала. Ничего. Потом опять позвала:
- Тетя Салли! У тебя свет горит. Мне видно из-под двери.
И опять постояла, повернув голову, прислушиваясь, как воробей. Как будто бы за дверью
скрипнула половица, а так - ничего.
- Оба вы помешанные, - сказала Джинни.
Никто не отозвался.
Она чуть было снова не заперла дверь, но все-таки передумала и сказала:
- Ну хорошо. Сиди там и дуйся. Надумаешь выйти, имей в виду, что дверь отперта.
Прождала еще полминуты, но старуха не пожелала ответить, и тогда она прошла дальше
по коридору, зашла ненадолго в ванную, потом спустилась обратно в кухню. Отца там уже не
было. Она пошла в гостиную и хотела было положить ключ обратно в пепельницу, но
передумала и сунула к себе в карман, а то еще, чего доброго, старик снова вздумает запереть
дверь, - хотя, если уж он что затеял, этим его не остановишь, он может и гвоздем забить. С
него вполне станется.
- Отец! - позвала она.
- Я уже лег, - отозвался он.
Он спал в комнате за гостиной, в годы ее детства там гладили белье. Она прошла мимо
спящего на кушетке Дикки, повернула ручку, приоткрыла дверь и заглянула к отцу. У него
было темно.
- Долго тебе лежать не придется, если я не смогу завести машину, - сказала она.
- Не сможешь завести машину, тогда ступай переночуй у тети Салли, - с язвительным
смешком ответил он.
- Как бы не так, черт возьми. Ты мне тогда лошадей заложишь.
- Не забудь свет погасить!
Они оба услышали, как наверху тетя Салли спустила воду в уборной.
Но машина неизвестно почему завелась со второй попытки. Джинни вернулась в дом за
Дикки, выключила свет, задвинула камин экраном - отец никогда им не пользовался, зря, мол,
тепло пропадает, - перенесла ребенка с игрушкой в машину и уехала домой.
Старуха у себя в комнате слышала, как она отъезжала, и улыбалась злорадно, ну в
точности как ведьма из телепередачи - об этом сходстве она сама знала и ничего не имела
против, отнюдь! Сколько лет старалась быть доброй христианкой, как положено, честь по
чести, а много ль ей это дало? Телевизор с выбитым нутром да кривую бедную спаленку, куда
она работницу бы не поместила, если бы все еще была хозяйкой в своем доме; в этой комнате,
чуть только ветер посильнее, сквозняки гуляют - даже двери дрожат, и вообще такой вредный
воздух, что ее бальзамин в зеленом керамическом горшочке - он у нее дома рос, можно
сказать, сам по себе, а тут, вот пожалуйста, почти засох, и, что она с ним ни делает, проку чуть.
Нет уж, она будет читать этот дешевый романчик, и наплевать ей, что о ней подумают.
Она открыла книжку на том месте, где остановилась, закрыла глаза - ну только на одну
минуточку - и сразу же заснула.
Было утро, когда она проснулась, и Джеймс стучал в дверь и звал ее. В окне была гора,
телесно-розовая в лучах рассвета. Воздух в комнате холодил горло. Пахло зимой.
- Ты собираешься вставать завтракать? - спрашивал Джеймс. А подразумевалось, она
знала: собираешься вставать и готовить ему завтрак? Ха! Пока она у него не поселилась за
стряпуху и домоправительницу, он постоянно болел из-за того, что плохо питался: все только
жареное, и никаких овощей, мучился запорами дни и ночи, так и ходил, перегнувшись в
пояснице, разогнуться не мог от резей. Она снова представила себе его с головней в руке, глаза
точно у пьяного дикаря-индейца - он хотел убить ее, кровную свою сестру, у которой ни
друга, ни заступника на всем белом свете!
- Салли! Слышишь ты меня?
Она решила молчать, как ночью с Джинни. В жизни так уж устроено: когда люди знают
твои чувства, они на тебя всегда могут повлиять.
Вдруг она вспомнила про яблоки на чердаке и обрадовалась. Какое-то время можно будет
питаться яблоками. Так что идти готовить завтрак ее ничто не вынуждает. От радости она даже
забыла свое решение помалкивать. И крикнула в ответ:
- Мне есть не хочется, Джеймс! - Она подождет, пока он выйдет из дому в коровник
или куда там ему нужно утром по хозяйству, а тогда спустится, сварит себе яйцо в мешочек и
поджарит тосты. - Сегодня что-то не хочется!
Ясно? Вот то-то. Она представила себе, как он стоит там за дверью, трет длинный,
заросший подбородок, седые мохнатые брови вздернуты, глаза смотрят в пол.
- Все-таки тебе придется выйти раньше или позже. Хотя бы по нужде, - сказал он
наконец.
Об этом она тоже думала. Придется, это верно. И желательно раньше, а не позже. Можно
будет сходить в уборную, пока он занят по хозяйству, но все остальное время... Тут ее взгляд -
а она шарила глазами по комнате, подыскивая, что бы такое ответить, - остановился на старом
умывальнике у двери, ведущей на чердак, и она поняла, что победа за ней. Там внутри, внизу
под стопкой тряпок и полотенец, лежит старое судно Арии, а сверху на умывальнике, возле
деревянной лирообразной вешалки для полотенец, выглядывает из-за керосиновой лампы почти
что непочатая коробка бумажных салфеток. Он хотел войны? Войну он и получит. Теперь она
может выдержать любую осаду!
- Все равно, Джеймс, мне что-то не хочется есть! - торжествующе отозвалась она.
Опять минуту длилось молчание. Она прислушивалась, не дыша, улыбаясь.
- Ну, будь я проклят, - сказал он больше дверной ручке, чем ей. И на этот раз она
услышала его удаляющиеся шаги, сено-солома, сено-солома, ать-два, неторопливо, по
коридору, мимо ванной и вниз по лестнице на кухню.
- Ну, разрази меня гром! - произнес Джеймс Пейдж, когда спустился на кухню. Кот
испуганно шмыгнул прочь. Ишь, старая, затеяла тут в игрушки играть, а все равно, как есть, так
есть, рассуждал он. Он готов согласиться, что по справедливости дом столько же ее, сколько
его, Джинни верно сказала, - хотя не у всякого на его месте достало бы великодушия это
признать. Документы-то выправлены на его имя. Так что по закону у нее за душой, кроме
одежки, ничегошеньки нету. Ну, да ладно уж. Закон законом, а справедливость
справедливостью. И он признает за нею некоторое, так сказать, моральное право. Но ведь и у
него тоже есть права. Что же она воображает, будто может отнять у него дом и, как эти
дармоеды чертовы на пособиях, валяться целый день в постели, точно свинья в луже? Ну, это
мы еще посмотрим!
Он упрямо выставил лоб, хмуря брови и потирая подбородок - левая его рука теребила в
кармане змеиную головку, - потом, приняв решение, пошел в гостиную за ключом. Убедился с
улыбкой, что этого ключа в пепельнице нет (там хранились еще другие ключи, наперсток,
несколько монет и пуговиц). Мог бы с самого начала догадаться, что Джинни его унесет. И она
могла бы догадаться, что все равно у него есть второй ключ. Ко всему всегда есть по два ключа
- таков непреложный закон вселенной. В данном случае второй ключ хранился в коробке
из-под обуви в правом верхнем ящике стола.
Салли, надев зубы, лежала у себя в постели и все еще улыбалась с самодовольным
злорадством, точно старый хитрый лис-генерал - или вредный капитан Кулак из романа,
который она читала, - как вдруг послышались шаги брата: он опять поднялся по лестнице,
идет по коридору к ее двери. Ее это слегка озадачило. На него непохоже, чтобы он стал ее
упрашивать. Еще того меньше - убеждать. Что же тогда? - недоумевала она. Шаги
остановились у нее за дверью. Она вытянула шею, вслушиваясь. Прошла минута, и вдруг
сердце ее встрепенулось: раздался щелчок замка. Губы ее продолжали улыбаться, но в глазах
появилась задумчивость, даже озабоченность. Она слушала, как брат вернулся обратно к
лестнице, спустился. Вскоре из кухни донесся запах яичницы с беконом.
Она встала, воспользовалась судном (какое счастье, что оно здесь оказалось!), потом,
кряхтя, отодвинула тугую щеколду за фарфоровую ручку, с трудом - заело! - открыла дверь
на чердак и сходила наверх, принесла два яблока. Яблоки обтерла о подол ночной рубахи и,
снова задвинув щеколду, улеглась, с яблоками и с книгой, обратно в постель. Слышно было,
как Джеймс фальшиво насвистывает, уходя доить коров, ну просто пташка божия, ни забот ни
хлопот в жизни, - нарочно, чтобы ее помучить. Ладно, это мы еще посмотрим!
Тем временем розовые облака почти все растаяли и склон горы окончательно расцветился
разными оттенками красного, желтого, лилового, темно-зеленого и коричневого - цветами
вермонтской осени. Салли очень любит осень. Всегда любила.
Да она на одних яблоках - вот какой крупный, сочный сорт - дольше продержится, чем
он; не хватает ума у человека или силы характера одолеть привычку, чтобы сварить себе овощи
или поесть фруктов. Она вспомнила, как жалела его, когда приехала, а он ходил скрючившись,
у него были рези от запоров. Салли улыбнулась.
Она нашла в книге то место, где остановилась, взбила подушки и, устроившись
поудобнее, стала с удовольствием читать дальше.
3
В РЕСТОРАНЕ УОНГ ЧОПА
Капитан Иоганн Кулак был страшный старик. Бывало, он ночью по ошибке
всунет голову в занятое такси, так с людьми удар случался. Джейн он тоже был
неприятен, еще бы, но она не опускалась до такого ребячества, чтобы винить его за то,
что от него не зависело. Он родился под знаком Сатурна в созвездии Овна. "Он
несчастный человек, - писала Джейн матери, почитая за благо не вдаваться в
излишние подробности. - У него нет ни семьи, ни друзей, и даже никакого
домашнего животного; был, он мне рассказывал, когда-то попугай, да клюнул его. Я
молюсь за его душу, но не особенно-то верю, что это поможет".
Джейн удивительно писала письма, и мать ей за это была благодарна. Всякий раз,
как выдавалась в плавании свободная минута, она садилась и писала хорошее длинное
письмо матери, либо же иногда Дяде Фреду, как они его называли. Своих мыслей она
не выкладывала, а так, разные новос
...Закладка в соц.сетях
