Жанр: Драма
Еврей Зюсс
... что одежда-то
Бабетты. Теперь, верно, девчонка бегает голая, в одном коралловом
ожерелье. Да, а теперь у евреев как раз пасха.
Вот что рассказывал Каспар Дитерле, пропивая свое последнее достояние.
Он без конца повторял свой рассказ, и с каждым разом его слушало все
больше людей. Слушали его затаив дыхание, и все напряженней, все
испуганней впивались взглядом в рот человека с бахромчатыми рыжеватыми
усами, с гнилыми почерневшими зубами, который слезливо и коварно вместе с
винным перегаром изрыгал свой жуткий рассказ.
А потом в мусорной яме нашли искромсанный труп, свиньи уже начали
объедать его. Разукрашенный фантастическими ужасами, словно на крыльях
летучей мыши, облетел рассказ о преступлении весь город. Толпами сбегались
люди, работа в домах и на улицах приостановилась, городские ворота
закрылись, собрался муниципалитет. Ужас, безумие и ужас! Невинное
христианское дитя гнусно замучено евреями, кровь его выцежена для
пасхальной мацы, изувеченный труп отдан на съедение свиньям.
Вот до чего довело жидовское хозяйничанье вюртембергского герцога, если
в свободном имперском городе Эслингене, к стыду и позору всего Швабского
округа, могло совершиться столь мрачное злодейство!
Гнев и возмущение во всем городе. За последние сорок лет, нет, точнее,
за последние сорок три года такого жестокого злодеяния не знала Римская
империя. Только в книгах приходилось читать об этом. В здешних местах со
времен равенсбургского детоубийства ничего подобного не случалось.
Поистине мудры были предки, изгнавшие евреев за пределы Эслингена! Со
времени Соломона, гехингенского врача, никому из них с их отродьем не
разрешалось портить благодатный воздух прекрасного города. Когда император
требовал, чтоб ему вносили налог на евреев, можно было гордо и громогласно
отвечать, что за последние два столетия ни один еврей не жил в здешних
стенах. А нынешний герцог, ирод, еретик, напустил в страну этих
мошенников, этих черномазых убийц, которые завлекают невинных христианских
детей и выцеживают у них кровь. Всплывают все новые подробности, одна
ужасней другой. Матери в страхе предостерегают детей. Что сегодня
случилось с чужим ребенком, может завтра случиться и с моим собственным.
Отныне напуганные малыши еще долгие годы будут убегать от всякого
незнакомца, потому что им всюду будут мерещиться страшные бороды, кровь и
ножи.
Еврей Иезекииль Зелигман из Фрейденталя обходил между тем предместье,
заканчивая свои торговые дела. Его арестовали как раз в ту минуту, когда
он кротко и настойчиво требовал свои деньги с очень неаккуратного
должника. Он понятия не имел, в чем его вина, и все время клялся, что
вчера не бранился ни с Каспаром Дитерле и ни с кем другим, да и вообще не
раскрывал рта. Ибо таков был излюбленный метод борьбы против еврейского
конкурента: словом или действием вызвать у еврея возмущенный отпор, а
затем засадить его в тюрьму по обвинению в дерзком поношении христиан и
надругательстве над их верой. Но стражники не дали ему договорить,
схватили и связали его. На улице хилым, дрожащим, перепуганным человеком
завладела толпа, он увидел поднятые руки и неистово орущие рты, грязь и
камни полетели в него, его повалили, топтали, плевали ему в лицо, вырывали
волосы и бороду. А он по-прежнему силился оправдаться перед своими
мучителями, едва дыша после всех истязаний, с выступившей в углах рта
кровавой пеной клялся, что не говорил никаких обидных слов и вообще не
говорил ни слова. Только из выкриков какой-то женщины, которая все
норовила ткнуть ему в пах острым веретеном, он понял, в чем его обвиняют,
и потерял сознание. Так, беспамятным, его уволокли в тюрьму.
А среди ратманов царило великое злорадное торжество. В ужасном
злодействе попались герцогские жидовские приспешники. Вот когда они им
пропишут, вот когда отведут душу. Наконец-то можно будет утереть нос
герцогу и еврею. Вечно из-за них приходится терпеть скандалы и
неприятности! Когда герцогские дикие кабаны и олени и прочее зверье портят
пашни, наглый еретик обвиняет эслингенских горожан в браконьерстве, - а
что же им остается? - и сажает их под арест. А разве не придирается он
постоянно к эслингенским дорогам, которые якобы плохи, несмотря на
договор? Ну-ка, высокие господа! Что значит выбоина на дороге по сравнению
с таким ужасающим убийством? Да и по вопросу о Неккаре с ним никак не
столковаться. А разве не наложил он лапу на доходы эслингенского
госпиталя, поступающие из Вюртемберга? А чего стоит один его еврей, этот
наглый злодей и шельмец! Ведь город только для проформы, чтобы добиться
некоторых уступок, расторг покровительственный договор с герцогом. И что
же? Этот вшивый поганый жид решил принять дело всерьез и распорядился
поступать с эслингенцами, как с чужестранцами, словно покровительственного
договора и не бывало! На каждом шагу чинит им преграды. Нет такого
ратмана, который по его милости не поплатился бы несколькими тысячами
талеров. Ну, подожди-ка, господин еврей! Теперь тебе отомстят! Все
выместят на твоем черномазом нечестивом единоверце! В испанские сапожки
втиснут его, выжмут из-под ногтей кровь, раскаленными клещами будут
вырывать у него куски мяса. Уж и сейчас ратманы, живущие близ базарной
площади, предвкушают, как его будут торжественно сжигать, и заранее
оставляют за родными и друзьями места у окон. Жаль только, что придется
ограничиться одним родом казни. Надо бы его одновременно и повесить, и
колесовать, и четвертовать, и сжечь.
Старейшим из ратманов был Кристоф-Адам Шертлин, который основал некогда
урахскую мануфактуру, а теперь на старости лет вынужден был наблюдать из
своего Эслингенского патрицианского дворца, как неотвратимо приходит в
упадок его дело, ускользая в руки еврея, как погибают и опускаются на дно
его сыновья. Ему было далеко за семьдесят. Какую безмерную, негаданную
радость послала ему судьба на краю могилы! Из глубины души черпал он
жестокие слова против еврейского беззакония, перед всем муниципалитетом
швырял их в лицо, увы, отсутствующему недругу. Уверенным шагом ходил он по
улицам, высоко подняв свою крупную дряхлеющую голову, с ожесточением,
словно пронзая ею тело врага, ударял об землю бамбуковой тростью, крепко
сжимал золотой набалдашник сухой, но не дрожащей рукой.
А в корчме при ярмарке сидел между тем Каспар Дитерле. У него не было
теперь нужды продавать что придется себе на водку. Его все время окружало
кольцо людей, обмирающих от страха и любопытства. Тот, кого раньше не
пускали на порог, как проходимца и бродягу, стал теперь важной персоной и
пользовался всеобщим вниманием. Он расцвечивал свой рассказ все новыми
подробностями и давно уже уверовал сам, что гнусные жиды злодейски
прирезали его последнюю опору. В качестве наиболее веского аргумента он
приводил то обстоятельство, что девочка родилась в сочельник, и все как
зачарованные глубокомысленно смотрели ему в рот, когда он,
многозначительно закатывая выцветшие глаза, приводил этот довод. Ибо давно
доказано и прописано во многих книгах, что тот, кто родился в сочельник,
подвергается особой опасности погибнуть от руки евреев.
Больше всего жалели Каспара Дитерле женщины. Недаром его печальный
пример побудил их тщательнее оберегать своих деток. Они без конца пичкали
его печеным и вареным, ветчиной и пышками в сале. Его одутловатые щеки
зарумянились, рыжеватые тюленьи усы были расчесаны и подстрижены; только
гнилые, почерневшие зубы остались прежними. И вдова булочника серьезно
подумывала выйти замуж за осиротевшего горемыку, над которым так зло
надругались евреи.
Лейб-медик доктор Венделин Брейер осмотрел герцога. Это был тощий
долговязый человек, невообразимо усердный, трусливый и предупредительный,
с округлыми виноватыми жестами, с глухим, напряженным голосом, словно
выходящим из недр груди. Он все время робко улыбался, без конца просил
прощения, старался смягчить свой диагноз застенчивыми, беспомощными
шуточками. Герцог был трудным пациентом; другого врача, Георга-Буркгарда
Зеегера, он однажды избил до полусмерти шпагой плашмя и, кроме того, имел
привычку колотить бутылки с лекарствами о головы своих докторов.
- Ну как? - грубо спросил герцог.
Доктор Венделин Брейер суетливо и неловко ретировался от греха в
дальний угол.
- Goutte militaire, - заикаясь, промямлил он своим напряженным голосом.
- Совсем легкая, незначительная goutte militaire. - А так как герцог
мрачно молчал, он поспешил прибавить: - Вашей светлости не следует из-за
этого впадать в меланхолию и настраиваться на мрачный лад. Подобная goutte
militaire не имеет ничего общего с тяжким венерическим недугом, именуемым
французской болезнью. Ибо в то время как вышеназванная болезнь происходит
от яда, находящегося в женском влагалище и внедренного туда дьяволом,
недомогание вашей светлости следует рассматривать как нечто преходящее,
если можно так выразиться, вроде легкого насморка высочайшего мочевого
пузыря. Вы, ваша светлость, с божьей помощью, избавитесь от этой болезни
самое большее в три месяца. Я позволю себе еще почтительнейше добавить,
что упомянутое легкое недомогание было присуще всем великим полководцам
христианского мира. Согласно летописям, великие герои древности Александр
и Юлий Цезарь тоже страдали им.
Герцог мрачным жестом отпустил врача, и тот удалился с округлыми
виноватыми поклонами.
По уходе лекаря Карл-Александр засопел и в гневе расколол маршальским
жезлом фарфоровую статуэтку. В юношеские годы ему случалось дважды
заполучить эту гадкую болезнь, но тогда он не знал от кого. На сей раз он
знал. Этакая дрянь, этакая мерзавка! А со сцены казалась такой
хорошенькой, аппетитной, так бойко стреляла глазками, так волнующе и
похотливо водила по губам кончиком языка - словом, соблазнительная была
бабенка. Вся порыв, миг, ароматное дуновение. А в теле скрывала мерзость и
яд и дьявола. Шлюха, окаянная! Высечь ее надо, палками выгнать из страны!
Но удовольствовался он тем, что приказал запрячь ее в телегу с навозом,
как это принято делать с женщинами, изобличенными в распутстве.
Миниатюрную, пухленькую, загорелую неаполитанку, одетую в грубый балахон,
провели по всему городу; с трудом тащила она телегу с навозом, растерянно
и запуганно глядели ее живые глазки, большой ярлык с надписью "шлюха"
висел у нее на груди. Горожане прищелкивали языком, сожалея, что упустили
свое; винцо было, наверно, превкусное, пока не скисло, каждый не отказался
бы нацедить себе кружечку. Зато женщины плевали ей в лицо, закидывали
отбросами. А затем ее, больную, без гроша денег прогнали из города.
Кстати, той же болезнью, что герцог, страдали и генерал Ремхинген и
чернокожий.
Ремхинген и Карл-Александр дружно кляли женщин. Герцог изводил Зюсса
грубыми остротами. Тот, надо полагать, первый попользовался ею, но
счастливо отделался с помощью черт его знает каких еврейских колдовских
чар.
А белобрысый советник экспедиции Гетц пребывал в безнадежном отчаянии.
Ему одному был доподлинно известен весь ход событий. Он заполучил болезнь
от служанки из "Синего козла", в свою очередь передал ее по наследству
неаполитанке, которую чистосердечно почитал своей возлюбленной
повелительницей. Если бы дело обстояло иначе, он счел бы своим непременным
долгом исправить зло, быть может, даже вступив в брак с неаполитанкой.
Теперь же, когда при дворе с почтительной улыбкой шептались о легком
секретном недуге герцога, когда ему наконец стало ясно, что именно он,
смиреннейший и покорнейший верноподданный, навлек на своего государя эту
докучливую и постыдную напасть - весь его внутренний мир рухнул. Его
сразило сознание, что он, при всей нелицемерной преданности, учинил своему
монарху такую досаду, что вообще возможно без вины быть повинным в
подобном деянии. Сперва он решил застрелиться. Затем надумал, что,
собственно, всему причиной одна неаполитанка; из-за нее он так жестоко
провинился перед особой своего богом данного господина, и он снял с себя
всякую вину, взвалив ее на певицу, и с жестоким удовлетворением смотрел,
как она тащила тележку с навозом.
А между тем неаполитанка искренне любила беспомощного белобрысого
молодого человека. Она не выдала его, хотя этим могла бы, пожалуй, спасти
себя. В то время как ее, поруганную и несчастную, вели по улицам, она
думала только о нем. Она шевелила губами, народ думал, что она молится, а
она беззвучно и почти бессознательно шептала те слова, которые
декламировала со сцены: "Мой повелитель! Мое блаженство! Божество мое!
Сжалься надо мной, простертой в прахе! Не продавай меня ты маврам в
Бенамеги!" Ей грезились старые сказки о принце, который женится на
нищенке. Вот сейчас, сию минуту, он явится, и все страшное, тяжелое
окажется кошмарным сном. Только когда ее переправили через границу, а он
не замолвил за нее ни словечка, она окончательно пала духом.
Слухи о болезни герцога просочились повсюду. В библейских обществах
шептались, что это божья кара, и поминали Навуходоносора, который перед
жестоким концом своим осужден был жрать траву, точно бык. Но при дворе
этот галантный недуг только увеличил уважение к герцогу. Тюбингенский
придворный пиита преподнес ему поэму, в которой говорил, что за победы в
царстве Амура иногда приходится расплачиваться царапинами, которые,
однако, не менее почетны, чем раны, полученные на поле брани. В колчане
Амура попадаются отравленные стрелы. И так как стихотворец затаил на
неаполитанку обиду за то, что она не пожелала произносить со сцены его
александрийские вирши, он не преминул уподобить ее всякой ползучей и
летучей нечисти и присовокупить, что от иноземки, презревшей германскую
музу, он с самого начала не ждал ничего хорошего. В заключение он
восклицал, что победитель турок и французов победит и эту мелкую напасть,
и швабский Александр скоро вновь станет швабским Парисом.
Герцогиня же усматривала в болезни своего супруга перст судьбы и
предопределение свыше. При ней все еще состоял молодой лорд Сэффольк с
выражением беззаветной влюбленности на своем красном, наивном лице. При
отечественном дворе и у себя во владениях он в силу длительного отсутствия
утратил всякий престиж, ее он обожал безмолвно, упорно и безнадежно,
следовательно ему ничего больше не оставалось, как покончить с собой. Не
перст ли это судьбы, что ее супруг не может теперь приходить к ней? И она
сжалилась над бедным, неизменно верным юношей, улыбаясь своей обычной
игривой улыбкой.
Однако юный англичанин явно родился под несчастливой звездой.
Карл-Александр вообще совсем не был склонен к ревности, ему и в голову не
приходило, что можно обманывать его, его! Но либо болезнь сделала его
недоверчивым, либо кто-нибудь вселил в него подозрение, только он
неожиданно появился в покоях герцогини; молодому лорду едва удалось
скрыться в довольно непрезентабельном виде, полуодетым. Герцог учинил
грандиозный скандал, перебил зеркала и флаконы с духами, изорвал шпагой
драгоценное кружево на белье, обозвал Марию-Августу непотребными именами и
даже ударил по грациозному, тонкому ящеричьему личику цвета старого
благородного мрамора. Герцогиня в слезах, негодуя, рассказала об этом
Магдален-Сибилле, с театральным пафосом клялась в своей невинности, но
очень скоро в ее негодование прокралась легкая игривая улыбка, она
принялась шаловливо изображать бурный гнев герцога, очень веселилась,
повторяя незнакомые ей неприличные слова та стараясь перевести их на
французский или итальянский. В заключение она заметила, улыбаясь, что это
очень странно, но если бы к ней пришел Риоль или Ремхинген, она не
сомневается, что ни один из них не попался бы и в двадцать четвертый раз;
а бедный, неловкий мальчик, конечно, попался в первый же раз, едва вкусив
прелесть объятий и обнаружив полную неопытность.
Так как монарху не подобало драться с лордом, то англичанина на всякий
случай, виновен он или нет, должен был вызвать на дуэль Ремхинген.
Ремхинген ворчал про себя, что, в сущности, и у него есть для этого все
основания. Однако когда дело дошло до развязки, он особого рвения не
обнаружил. В конце концов англичанин уехал, отнюдь не тайно, а вполне
открыто, с полным комфортом, но усомнившись в боге, потеряв веру в себя и
людей и оплакивая свой разбитый чистый идеал. Мимолетное наслаждение
глубоко потрясло его, он ничего уже толком не помнил, единственное, что
сохранилось у него в памяти, были несколько поношенные подвязки герцогини,
из-за которых, право же, не стоило ставить на карту жизнь, доброе имя и
положение на родине.
У Карла-Александра было множество улик, но ни одного прямого
доказательства неверности Марии-Августы. При других условиях он,
несомненно, скоро бы успокоился; теперь же вызванное болезнью воздержание
сделало его сварливым и желчным. Мария-Августа, которой скоро прискучили
подозрения и постоянный надзор, сперва разыграла из себя угнетенную
невинность, но потом возмутилась и решила противопоставить грубостям мужа
обидное спокойствие и колкую насмешку, а в конце концов пригрозила, что
вернется к отцу. На это Карл-Александр нагло ответил, что прикажет ради
такого дня звонить во все колокола, стрелять из мортир и каждому
подданному поднести вина и жареного мяса.
Старому, изящному князю Турн и Таксис эта размолвка была очень не по
душе. Допустим, его дочь немного развлеклась с молодым англичанином. А
почему нельзя развлечься с англичанином? Они неинтересны в разговоре, и
фигуры у них деревянные, но перед французами у них то преимущество, что
они здоровее, неискушеннее, а главное, умеют хранить секрет. Будь он
женщиной, он непременно остановил бы свой выбор на англичанине. Незачем
поднимать из-за этого такой конфузный скандал. Но, правда, его уважаемый
зять - полководец, а посему привык к шуму и грому. Правда и то, что от
стратега можно требовать побед, а не тонких манер. Так с сокрушением писал
он своему другу, князю-епископу Вюрцбургскому, присовокупляя просьбу как
можно скорее уладить эти ребяческие ссоры.
Умному, хитрому толстяку такая миссия была очень на руку. Он не забыл
штетенфельзского инцидента, поражение церкви задело его за живое, он
приютил графа Фуггера у себя при дворе и ждал только повода как бы
невзначай отправиться в Штутгарт и самолично подготовить почву для
скорейшего подчинения страны римскому владычеству. Итак, его
преосвященство не заставил себя долго упрашивать и в скорости целым цугом
великолепных карет покойно, приятно и комфортабельно въехал в Штутгарт,
сопровождаемый тайными советниками Фихтелем и Раабом.
С легкой усмешкой осведомился он у герцога о его недомогании, - рад был
услышать, что оно почти излечено, дружески посоветовал взамен токайского
пока что употреблять столь любимый его советником Фихтелем кофейный
напиток, отечески похлопал белую пухлую ручку герцогини, по-детски
надувшей губки. Очень скоро ему удалось настолько примирить супругов, что
они радостно согласились между собой, тотчас же по исцелении герцога,
подарить стране, себе и церкви наследника.
Князь-епископ непременно желал поглядеть вблизи на знаменитого тайного
советника по финансам и придворного еврея. Карл-Александр крайне неохотно
пошел на это. Он очень боялся, как бы кто-нибудь не сманил к себе его
незаменимого еврея. Но не мог же он решительно отказать другу в такой
скромной просьбе. Зюсс появился перед князем-епископом, с привычным ему
выражением раболепной преданности поцеловал епископский перстень,
рассыпался в тонких комплиментах всемирному оракулу, некоронованному
государю, вдохновителю и кормчему европейской политики. Но вюрцбургское
преосвященство не так-то легко шло на удочку. Оба лиса одобрительно
обнюхивали друг друга, но взаимного доверия не было. Непринужденно,
весело, простодушно шла беседа между лукавым тучным епископом и лукавым
стройным евреем, но взаимной симпатии не было.
Князь-епископ и его советники с неутомимой энергией спешили провести в
жизнь свои планы. Они неотступно разжигали герцога и Ремхингена. Вели
открытые и тайные совещания с Вейсензе, с монахами всяческих орденов,
которые тайно, вопреки конституции, под затаенный ропот страны,
обосновались в Вейле-городе и во всем герцогстве. Когда князь-епископ,
вполне удовлетворенный, покинул герцогство, он смело мог считать, что
расквитался за Штетенфельз, успел наладить большие дела, а для больших
заложить фундамент. Часовня в Людвигсбургском дворце была теперь
приспособлена для католического богослужения, состав придворного
католического духовенства значительно пополнен, монашеские ордена
официально допущены в страну. Католические полковые священники открыто
служили обедню, крестили детей. Кроме того, подробнейшим образом был
разработан католический военный устав, придумано хитроумное, чисто
юридическое, толкование пресловутых религиозных реверсалий, которое
фактически сводило к нулю все парламентские свободы, и, наконец,
подготовлено уравнение в правах католической и лютеранской религий.
Тридцать лет тому назад подобное равноправие привело в Курцфальце к
полному подавлению протестантства.
Тайный советник Фихтель в письме к брату Ремхингена, камерарию при
папском дворе в Риме, с радостным рвением повествовал на изящном латинском
языке обо всем, чего удалось достигнуть, благодаря посещению Штутгарта
князем-епископом. Упомянув о поводе для поездки, - болезни герцога, он
заключил: "Итак, ты видишь, высокочтимый господин и брат мой, что божье
провидение часто пользуется странными средствами, дабы споспешествовать
святой католической церкви в распространении истинной веры".
Зюсса снедала и томила тревога. Получение дворянства оказывалось
сложнее и затягивалось дольше, чем он предполагал. Император задолжал
венским Оппенгеймерам крупные суммы. Эммануил Оппенгеймер торопил, а
императору нечем было платить. Не удивительно, что венская дворцовая
канцелярия не спешила даровать баронский титул еще одному Оппенгеймеру. Да
и уполномоченный вюртембергского парламента как мог тормозил дело. Сеньора
де Кастро была по-прежнему холодна, и Зюссу никак не удавалось убедить
умную, расчетливую женщину решиться на брак.
Замыслы князя-епископа Вюрцбургского тоже портили Зюссу настроение. Он,
конечно, заметил, что ему не удалось снискать доверие его преосвященства и
что в том грандиозном плане, который, в сущности, поставлен во главу угла
швабской политики на ближайшее десятилетие, ему места не отведено. Правда,
ему показывали тот или иной проект, иногда даже совещания происходили у
него в доме. Но Ремхинген всегда грубо высмеивал его предложения, и вообще
очевидно было, что католические вельможи намеревались пользоваться
услугами Вейсензе, как главного доверенного лица. Зюсс и сам не чувствовал
себя столь сведущим и твердым в этой области, как во всех прочих. Он
вообще неохотно занимался религиозными проблемами; вопросы, которые так
серьезно обсуждались, с его точки зрения были пустяками, недостойными
взрослых людей. Своим ясным, деловым умом он превосходно понимал, что за
этим кроются в высшей степени реальные дела, как-то: уничтожение
конституции и парламента и военная автократия герцога; для него только
было непостижимо, почему даже в среде посвященных считалось обязательным
прибегать к смехотворным уловкам, ограничиваться отвлеченными
рассуждениями и намеками. Его средства и пути были много прямолинейнее,
быстрее и проще, он не мог освоиться с осторожными, усыпляюще
медлительными методами иезуитов. Он с удивлением отмечал, что эти господа
и в самом тесном кругу старались не называть вещи своими именами, что они,
даже оставаясь с глазу на глаз, скромно и благочестиво пробавлялись
всяческими смиренными и нравоучительными иносказаниями и бросали кроткие
неодобрительные взгляды, когда он или Ремхинген выражались прямо и точно,
без экивоков.
Итак, еврей чувствовал, что ему не очень доверяют, и потому искал
подтверждения своей власти.
Он добился от Карла-Александра, чтобы тот ему лично поручил отвезти
Магдален-Сибилле особо ценный подарок от имени герцога. Накануне он послал
предуведомить мадемуазель Вейсензе о своем визите, прибыл весьма
торжественным поездом, с пажами и скороходами и со всяческой помпой.
Магдален-Сибилла обидела бы герцога, если бы обошлась неучтиво с таким
важным посланцем. Она приняла его.
Магдален-Сибилла жила теперь в маленьком замке близ города. Золотые
амурчики свешивали с потолков гирлянды, на драгоценных гобеленах скакали
кавалькады великосветских охотников, сверкающие зеркала отражали богатые
покои, наполненные предметами роскоши, подобающими знатной даме. Две
кареты, сани, портшезы, верховые лошади были к ее услугам. В вестибюле
сверкал многоцветными каменьями сделанный из зол
...Закладка в соц.сетях
