Жанр: Драма
Еврей Зюсс
... Для осуществления герцогского указа было
учреждено фискальное ведомство. По всей стране разъезжали шпионы, а иные
добровольно предлагали свои услуги для выискивания богатых и состоятельных
людей, не имевших связей и не состоявших в родстве с придворными или
членами парламента. Против них возбуждали дело за незаконное приобретение
имущества и угрозами, вымогательствами, лжесвидетельствами доводили самых
безупречных до того, что они выплачивали требуемую сумму, лишь бы
избавиться от судебного разбирательства. Даже против покойников возбуждали
дело, если они оставили порядочное состояние.
Большую огласку и за пределами Вюртемберга получил процесс надворного
советника и начальника податного ведомства Вольфа. Его, человека
независимого и неуступчивого, без всякого повода привлекли к суду.
Советник экспедиции Гальвакс, клеврет Зюсса, предложил Вольфу полюбовную
сделку, тот не согласился и продолжал отстаивать свою правоту. Делу дали
ход, отсудили у Вольфа биссингскую мельницу. Когда ему объявили о
конфискации его виноградников, он вспылил и бросился душить герцогского
уполномоченного, принесшего это распоряжение. Вслед за тем у его сына
отняли данное ранее разрешение вступить в брак и забрали молодого человека
на военную службу. Взбешенный отец не смирился, проник к герцогу, у
которого происходило заседание совета министров, и перед всеми
собравшимися обрушился с яростными нападками на фискальное ведомство; в
конце концов его силой увела швейцарская стража. Карл-Александр был не на
шутку озадачен и потребовал к себе все документы по этому делу, но
правитель дворцовой канцелярии Шефер успел внушить ему, что все делается
по справедливости и закону, а Вольф попросту буян и сутяга. После этого
дело приняло еще более неблагоприятный оборот, Вольфа приговорили к
тюремному заключению. Он бежал за границу, где кончил жизнь в нищете. Все
его имущество было конфисковано фискальным ведомством. За год эта судебная
инстанция выжала в пользу герцогской казны шесть с половиной бочонков
золота. Из них кассиры Зюсса насчитали бочонок с четвертью издержек и
процентов, сверх того больше чем полбочонка Зюсс сам удержал за
поставленные герцогу драгоценности.
Хотя Зюсс по-прежнему не занимал никакой официальной государственной
должности, в Штутгарте давно всем было известно, что управление страной
сосредоточено не во дворце, и не в людвигсбургской резиденции, и не в
здании ландтага. Нет, все эти окаянные каверзные рескрипты, такие
безобидные и даже благодетельные с виду, а на самом деле жерновом висевшие
на шее, так что люди задыхались, изнемогая, - все, все они исходили из
дома на Зеегассе. Теперь перед этим домом люди сжимали кулаки, бормотали
проклятия, плевались, какой-нибудь смельчак отваживался даже приклеить
пасквиль, но все это ночью, таясь, оглядываясь. Ибо лейб-гусары и шпионы
еврея сновали повсюду, и всякий, кто провинился перед ним, мог невзначай
очутиться в Нейфене или в гогенаспергском каземате, крест-накрест
закованным среди вечной тьмы. А в трактире под вывеской "Синий козел"
собирались обыватели потолковать о политике, пошушукаться; среди них бывал
и булочник Бенц. Только он держал язык за зубами, боясь вторично попасть
впросак. Но теперь и без него все было ясно, теперь стоило кому-нибудь
сказать: "Да, да, при прежнем герцоге страной правила шлюха", - как другой
подхватывал: "А при нынешнем правит жид". И поднимался ропот, лица
искажались бессильной ненавистью, а у кондитера Бенца только поблескивали
свиные глазки над жирными лоснящимися щеками.
Тяжко вздыхала, судорожно билась страна под удушающим гнетом. Зрели
злаки, зрели лозы, трудились и созидали ремесленники. Герцог со своим
двором и войском бременем лежал на стране, и она терпела его. Двести
городов, тысяча двести деревень стонали, исходили кровью. Герцог выжимал
из них все соки руками еврея. И страна терпела его и еврея.
В евангелические братства, молитвенные собрания, библейские общества
пиетистов собирались труждающиеся и обремененные. Они тянулись к богу, как
побитые собаки, лизали ему ноги. Несмотря на строгие запреты и кары, в
герцогстве повсеместно обнаруживались пророки и ясновидящие. В Битингейме
проповедник Людвиг Бронквель, последователь Сведенборга и Беаты Штурмин,
уже однажды, в бытность викарием в Гросс-Ботваре, заслуживший порицание
консистории за свои еретические взгляды на тысячелетнее царство и
обращение евреев, теперь величал Зюсса долгожданным бичом божьим. Если
собаку избивать целый день, проповедовал Бронквель, она убежит и станет
искать другого хозяина. Простой люд подобен такой собаке. Избивает его
герцог, избивают солдаты, избивают чиновники, офицеры, но самая главная
палка - еврей Зюсс. И вот когда народу становится невмочь, он убегает и
находит себе другого господина - Христа. Правда, проповедник был отрешен
от должности и в лютой нужде скитался потом по Германии. Однако слова его
учения не заглохли, и пиетисты собирались, чтобы возблагодарить господа за
еврея, как за бич, коим он загоняет их к себе.
Девица Магдален-Сибилла Вейсензе осталась в Гирсау, когда ее отец
перебрался в Штутгарт. С тех пор как она узрела в лесу дьявола, его образ
преследовал ее. Она чувствовала себя призванной бороться с дьяволом,
обратить его к богу. Тоска, сочетание ужаса и сладострастия, неудержимо
влекла ее в лес, однако дьявола она больше не встречала.
Как ни странно, но она не решалась рассказать об этой встрече братьям и
сестрам по библейскому обществу. Она утаила это видение даже от слепой
Беаты Штурмин, от наставницы, от ясновидящей, от святой. Ей самой
предназначено бороться с дьяволом, это ее миссия, ее призвание. Теперь, в
воспоминании, его выпуклые глаза пылали еще более пожирающим пламенем, а
губы еще чувственнее, еще искусительнее алели на очень белом лице. Люцифер
был прекрасен, и в этом была его великая сила и соблазн. Взять его за
руку, держать не выпуская, привести к богу, - вот торжество, от которого
можно умереть. Хотелось закрыть глаза, чтобы полнее прочувствовать радость
от такой победы.
А бедные братья и сестры по библейскому обществу что-то лепетали о
ничтожных посланцах Вельзевула, о герцоге, о еврее. Магдален-Сибилле было
даже жалко слушать их. Еврей, герцог-католик - что за мелкие безобидные
бесенята рядом с самим дьяволом во плоти, которого она узрела и которого
ей суждено побороть.
И у магистра Якоба-Поликарпа Шобера тоже была своя тайна. Даже братьям
и сестрам по библейскому обществу, которые мирно свершали свой жизненный
путь и не отличались большой наблюдательностью, бросалось в глаза
благочестивое сияние на кротком, толстощеком лице молодого человека во
время пения псалмов о небесном Иерусалиме. В эти минуты он видел навес
перед белым домом среди цветочных клумб и девушку, потягивающуюся в
полудреме, одетую по чужеземному обычаю, видел матово-белое лицо под
иссиня-черными волосами. Он еще не раз с замиранием сердца перелезал через
высокий забор и однажды снова увидел девушку, но это случилось в ненастный
день поздней осени, девушка была одета во что-то темное, и прежнее
неземное яркое, солнечное видение заслонило ее нынешний облик.
Спустя некоторое время штутгартское евангелическое братство предложило
ему хлопотать о месте герцогского библиотекаря, но дело сорвалось, так как
у него не было нужной суммы, которую требовало наградное ведомство за
предоставление этой должности. В глубине души он был очень рад, что мог
оставаться в Гирсау и в грезах витать вокруг леса и белого домика.
Между ним и Магдален-Сибиллой в библейском обществе установилась
удивительная душевная близость. Братья и сестры смиренно и умиленно
вздыхали о тяжких и блаженных временах скорби и просветления, о жестоком
еврее, которого господь ниспослал герцогству, магистр же видел
божественную девушку, а Магдален-Сибилла видела Люцифера, и их мечты
возносились над всем окружающим, пронизывали наивные песнопения, поглощали
все и заполняли собой голую, убогую, низкую комнату.
Белая кобыла Ассиада, что значит Восточная, скоро привыкла к мягкому
швабскому воздуху; но ей не нравились швабы, не нравились их руки, их
мелочность, угрюмая ограниченность, косность. Она была рождена в Йемене, в
уплату дани попала на конюшню калифа, помощником казначея была продана
левантинцу Даниэлю Фоа, а тот, в свой черед, уступил ее своему коллеге
Зюссу. Зюсс заботливо ухаживал за кобылой, потому что она была его
собственность и потому что верхом на ней он имел весьма представительный
вид. Но он не любил ее. У него тогда еще не было сознания, что во всем
живущем есть частица его самого; это сознание возникало в нем смутно и
тягостно, когда с ним говорил рабби Габриель, оно блаженным током
проходило по его крови, когда он видел Ноэми. Но пролетали краткие
счастливые часы, и сознания этого как не бывало.
Зато оно было у белой кобылы Ассиады. Она знала поступь своего
господина, руку его, запах, колени, стискивающие ее бока. Легко и
грациозно ступая под ним, она думала: он меня не любит. Но он прекрасная
ноша. Его совсем не чувствуешь. Он словно часть меня самой. Он поднимается
и опускается с моим дыханием, с игрой моих мускулов. Когда другие смотрят
на меня, у меня щемит сердце, и они мне чужие. А он часть меня самой. Взор
его безбрежен, и мне хочется мчаться и лететь, когда он смотрит на меня.
Когда его рука похлопывает меня, во мне прибывает уверенности, спокойствия
и силы. Я с ним одно, мне не нужно иной родины, когда я с ним. И она
вскинула голову и заржала звонко и торжествующе навстречу встрепенувшимся
обывателям: "Берегитесь! Он едет! Он!"
Ибо Зюсс теперь открыто выставлял на свет свою власть, кокетничал и
кичился своими совершенными светскими и придворными навыками. Только одна
из новомодных аристократических забав была ему ненавистна: облава на
лесного зверя. Ему казалось невыразимо глупым и гнусным сгонять животных в
кучу, смотреть, как они мечутся, и стрелять по ним, беззащитным. При виде
убитых зверей к горлу у него подступала тошнота, и, как ни страшны ему
были бесцеремонные насмешки придворных, он не мог себя переломить и
отведать этой убоины. Пусть мясники убивают быков, телят, баранов и
свиней; это почтенное и полезное ремесло, которым, однако, никто не
занимается потехи ради, и на мясников все-таки не смотрят как на
благородных кавалеров. Зюсс никак не мог взять в толк, почему убой теленка
- дело мелкого ремесленника, а убой согнанных в кучу козуль - рыцарская
забава. Вообще же он стремился быть центром всех увеселений при дворе.
Каждый знатный иноземец, приехав в Штутгарт, спешил засвидетельствовать
почтение всемогущему фавориту. Он увеличил свой домашний штат, так что из
его лейб-гусаров в темно-малиновых ливреях можно было составить чуть не
целую роту. Министров и высших чиновников он держал в рабском подчинении.
Они боялись его едва ли не больше, чем самого герцога; стоило ему
свистнуть, как они прибегали сломя голову. При малейшем противоречии он
грозил им кандалами, плетьми, виселицей. Зюсс сам был точно вихрь. И его
окружал постоянный вихрь. Коммерция, политика, дворцовые празднества,
женщины. Он вызывал к себе кого хотел, и никто не смел ослушаться. При
желании он бывал воплощенной любезностью, и все сердца таяли перед ним.
Герцога он всецело держал в своей власти. Карл-Александр чувствовал
себя связанным таинственными узами с этим человеком, который первым
уверовал в его счастье и этой утлой ладье доверил всю свою жизнь, а теперь
словно волшебными чарами сметал с его пути все преграды, непреодолимые для
него самого и для его советников. В искреннем восхищении, с примесью
суеверного ужаса, смотрел он, как еврей из ничего добывает все, что от
него требовали: деньги, женщин, солдат. И он слепо следовал всякому совету
своего финанцдиректора.
С самой ранней юности Зюсс чувствовал безграничную уверенность в себе.
Однако теперь он минутами сам бывал потрясен тем, какую задачу взвалил на
себя и как легко, играючи, справлялся с ней. И раньше крупным финансистам
из числа его соплеменников приходилось решать задачи огромного масштаба и
в своих руках нести полный до краев сосуд власти. Но эти люди держались в
тени или крестились, как его родной брат. Он же, еврей, один стоял перед
целой Европой на опасной высоте и улыбался и был элегантен и самоуверен, и
даже самый прозорливый взгляд не мог бы со злорадством подметить у него
хоть малейшую дрожь.
Для того чтобы жить по-княжески, чтобы всецело держать герцога в руках,
ему нужны были деньги, деньги в несметном количестве, постоянно в обороте,
постоянно наготове. У своих родственников Оппенгеймеров, императорских
банкиров в Вене, он научился оперировать крупными цифрами. Теперь же через
его руки проходили дела всего герцогства, в полном его распоряжении
находилась казна двадцати городов и тысячи двухсот деревень. С присущей
ему кипучей энергией он бросал эти средства в самые разные предприятия, ни
минуты не давал им лежать мертвым капиталом. Он завел связи со всеми
европейскими банкирами, через его бесчисленных агентов, в большинстве
случаев евреев, швабские деньги шли по самым запутанным каналам, на
засеивание плантаций в Нидерландской Индии, на приобретение лошадей в
Берберии, на охоту за слонами и черными невольниками у африканских
берегов. Его основным принципом, его главной целью был непрерывный
головокружительный оборот. Он не гнался за большой прибылью в каждом
отдельном случае, а в итоге получалась гигантская прибыль, потому что от
всех дел к его рукам прилипала малая толика. Итак, он старался быть
участником всех денежных операций в Империи, он держал под своим контролем
промышленность и торговлю во всех концах, во всех закоулках Европы, и
значительная часть всех германских денежных средств проходила через его
кассы.
У него были несметные личные доходы. Всякий, кто хотел чего-либо
добиться при вюртембергском дворе, задабривал его презентами и знаками
внимания. Герцог, которого осведомил об этом Ремхинген, рассмеялся: "Пусть
наживается, шарлатан. Каждый его профит - для меня профит вдвойне". Его
торговля кровными лошадьми приняла широкие размеры, но больше всего
разрослась его торговля драгоценными камнями. Он с давних пор питал
фанатическую страсть к драгоценностям; однако до сих пор при каждой
крупной сделке ему поперек дороги становился некий дон Бартелеми Панкорбо,
португалец, долговязый, тощий, молчаливый, загадочный человек с
ввалившимися щеками и глазами, с лицом точно маска мертвеца. Казалось, он
каким-то оккультным путем узнавал, где можно раздобыть по-настоящему
ценное украшение, и сразу же там появлялась его фигура в старинной,
нескладной, плохо прилаженной придворной португальской одежде. Он был в
чинах и почете при курцфальцском дворе, благодаря своим дипломатическим
связям держал в руках амстердамский рынок, а отсюда и всю германскую
торговлю драгоценными камнями; Теперь Зюсс пустил в ход все свое
политическое влияние, чтобы избавиться от ненавистного конкурента. Еврей
боролся страстно, с остервенением; хладнокровно, цепко, коварно держась за
каждую пядь, отступал тощий, загадочный португалец. Однако он был
неистребим, его тень всегда ложилась на сделки Зюсса; но только лучшие и
самые редкостные камни теперь сначала предлагались Зюссу, и приобрести
некоторые уникальные драгоценности можно было лишь через него.
Торговля камнями была для Зюсса главным образом увлекательной игрой и
наряду с крупной прибылью приносила и немалые убытки; зато он постарался
обеспечить себя постоянным и верным доходом из целого ряда других
источников. Он умудрялся устроить так, что всякий раз, как наступал срок
значительных платежей, выдачи жалованья чиновникам и военным, - в
герцогской казне не оказывалось наличных денег. Зюсс выдавал нужную ссуду
из собственного капитала, удерживая в свою пользу по грошу с гульдена.
Горожане и крестьяне видели в этой явно жульнической махинации источник
всех своих невзгод, и никакая нужда, никакие лишения не угнетали их так,
как этот отнятый евреем грош.
Он взял на откуп и чеканку монеты. Но пренебрегал наживаться на
неполноценности денег. К таким примитивным и низменным приемам он прибегал
поневоле в период договора с Дармштадтом, когда был еще совсем безвестной
и ничтожной пешкой и когда ничего другого ему не оставалось. Теперь же
куда дальновиднее было зарабатывать на повышенном обороте полноценных
денег. Итак, монета, которую он чеканил, была лучшей из всех германских
разменных монет, наиболее ходкой и ценимой. Но, главное, ему не терпелось
выпуском доброкачественной монеты заткнуть глотку своим врагам. Он понял,
что именно на этом противники постараются поймать его, что именно здесь он
споткнется при малейшем неверном шаге; если же, наоборот, он в этом
покажет свою честность, его кредит неимоверно возрастет. Он с нетерпением
ждал каких-либо нападок, даже старался поскорее вызвать их. Тугодум
Ремхинген, в числе многих других, столь же наивных в финансовых вопросах,
не мог объяснить себе растущее богатство Зюсса иначе, как только
трафаретным предположением, будто еврей чеканит фальшивую монету. Он
подзуживал герцога до тех пор, пока тот не приказал произвести
расследование. Тогда Зюсс, со смиренно торжествующей улыбкой, представил
письменные свидетельства агентов о том, что вес его монет слишком велик, а
посему на них ничего не заработаешь, и расцвел еще пышнее в лучах
собственной непорочности.
Он участвовал, кроме того, в целом ряде соглашений и откупов. Повсюду у
него были разбросаны амбары и склады товаров, а герцогским указом он был
освобожден от пошлин и акцизных сборов; кроме того, государственные
чиновники, городское и окружное начальство облагали население трудовой и
гужевой повинностью для его личных нужд. Он исхлопотал себе привилегию на
устройство лотерей и обчищал карманы приманкой выигрыша в лотерее или в
игорном доме. Он оплел всю страну широко разветвленной сетью многообразных
предприятий. Он блаженствовал и упивался своим могуществом. Но порой ему
казалось, что не от него исходит весь этот сверкающий вихрь. И не раз,
точно обороняясь, как в ознобе, передергивал плечами. Его вдруг охватывало
какое-то гнетущее чувство. Все предметы вокруг него как-то странно блекли;
ему чудилось, будто он скользит в беззвучной, призрачной кадрили, рабби
Габриель держит его за правую руку, герцог за левую. Они выделывают
замысловатые фигуры, отвешивают поклоны. А там, дальше в цепи танцующих,
сплетенный с ним множеством рук, разве то не Исаак Ландауер? Как зловеще
комичен он в лапсердаке и с пейсами, при этом строгом, молчаливом,
размеренном танце, поворотах и поклонах.
Но мрачная призрачная картина терзала его лишь краткие мгновения. Она
таяла перед озаряющим его светом, рассеивалась в ничто, распылялась. А ему
оставалось золото, которое можно взвешивать и считать, женская плоть,
которую можно осязать и ласкать, стискивать, брать. Это было и оставалось.
Блеск, власть, вихрь, жизнь.
В Урахе имелась полотняная фабрика, которая принадлежала семье Шертлин.
Шертлины начали дело с малого при Эбергарде-Людвиге, а теперь пустили
корни по всей стране. Их предприятие процветало, у них были филиалы в
Маульбронне, а в Штутгарте шелковая мануфактура. В свое время, когда
фабрика была еще мала и незначительна, Кристоф-Адам, энергичный, умелый и
удачливый глава семьи Шертлин, добился ее преобразования в акционерное
общество и уступил графине Гревениц часть паев по цене много ниже
номинала. Таким простым маневром могущественная фаворитка была вовлечена в
интересы предприятия, она добывала компании заказы и всяческие привилегии.
Позднее, когда графиня впала в немилость и была вынуждена ликвидировать
свое имущество, находящееся в Вюртемберге, Кристофу-Адаму. Шертлину
удалось, договорившись с Исааком Ландауером, скупить ее акции по дешевой
цене. Теперь он удалился от торговых дед, покинул пределы герцогства,
приобрел и реставрировал патрицианский дворец в вольном имперском городе
Эслингене. Там он был избран в члены муниципалитета и достойно доживал
свой век в довольстве и почете.
Дела штутгартской, урахской и маульброннской мануфактур вел теперь
Иоганн-Ульрих Шертлин, дельный, решительный, предприимчивый человек, один
из виднейших швабских промышленников. Он взял себе в жены француженку из
эмигрантской колонии Пинаш, основанной вальденсами в конце прошлого
столетня в Маульброннском округе (*32), молодую женщину, отличавшуюся
своеобразной красотой, маленьким ярко-пунцовым ртом на белом лице в
надменными продолговатыми глазами под ореолом рыжеватых волос. Друзья и
родственники не знали, как держать себя с ней. Женщина она была видная,
спору нет, но только дьявольски высокомерная, отвечала скупо и кратко, а
большей частью молчала со скучающим видом; да и говорила она, хоть и
родилась в Германии, почти всегда на романском наречии, а по-немецки с
запинкой. Но Иоганн-Ульрих Шертлин, при своем богатстве и видном
положении, мог себе все позволить; у него были собственные дома и в
Штутгарте и в Урахе, не считая фабрик. Так мог же он, черт подери, взять
себе в жены и ввести в свой дом, кого хотел! И он гордо проходил до жизни
об руку с любимой женой, и семья и дело его процветали.
А у Зюсса был приятель, связанным с ним деловыми отношениями, некий
Даниэль Фоа, который жил в Венеции и добывал ему из стран Леванта деньги,
лошадей, драгоценности, ткани и вина. Белую кобылу Ассиаду доставил тоже
он. Этот Даниэль Фоа был знаком Зюссу еще по Пфальцу, где оказал ему
весьма существенную поддержку в борьбе с доном Бартелеми Панкорбо.
Левантинец, смелый, способный делец, наладив широкую торговлю тканями
вверх и вниз по течению Рейна, решил теперь, воспользовавшись влиянием
Зюсса, пробраться и в Швабию.
Он получил всяческие льготы и привилегии, однако натолкнулся на
конкуренцию шертлиновских мануфактур, которые снискали себе добрую славу
по всей стране. Желая оказать услугу левантинцу, Зюсс с присущим ему
холодным расчетом принялся безжалостно устранять эту конкуренцию. Начались
придирки к шертлиновским фабрикам, их права оспаривались и постепенно
сводились на нет, их договоры с казной расторгались, акциз и пошлины на их
товары были настолько повышены, что они уже не могли выдержать
конкуренцию. К тому же сам финанцдиректор, в качестве подставного лица, на
свое имя открыл для Даниэля Фоа фабрику, а податное ведомство не
осмеливалось начислять на всесильного временщика налоги в указанных
грандиозных масштабах, и товары его облагались либо совершенно ничтожными
сборами, либо вовсе не облагались.
В дальнейшем начались притеснения и самой семьи Шертлинов. С одним из
них фискальное ведомство по самому ничтожному поводу затеяло тяжбу, из
которой он никак не мог выпутаться, двое младших Шертлинов были призваны в
армию, несмотря на предложенный ими большой выкуп. Добраться до старика
Кристофа-Адама, проживавшего в вольном городе Эслингене, правда, не
удавалось, Иоганна-Ульриха пока тоже не смели тронуть, но произвол еврея
тягчайшим гнетом навис над этой семьей, и Иоганн-Ульрих изнывал от горя,
что дело его погибает, от стыда, что двое молодых Шертлинов силой забраны
в армию, и от скорби, что он не может окружить свою прекрасную супругу
княжеской роскошью, о какой мечтал для нее.
Тут наконец Зюссу подвернулся капкан, в который он мог поймать
Иоганна-Ульриха. Один из молодых Шертлинов, что был солдатом, получил
отпуск для поездки в Эслинген к деду и не вернулся оттуда. Переговоры
между герцогом и вольным городом по поводу выдачи дезертиров шли давно, но
пока ни к чему не привели. По настоянию маститого члена магистрата город
отказался выдать юношу. В это время лейб-гусары Зюсса перехватили письмо
Иоганна-Ульриха, в котором тот поддерживал старика в его намерении не
выдавать дезертира герцогским комиссарам. Это уж было преступление против
военных законов, государственная измена.
Зюсс, имея на руках все козыри, приступил к делу осторожно, не
торопясь. Сначала Иоганну-Ульриху было предложено явиться к герцогскому
военному следователю. Но так как самолюбивый купец ответил гневным
отказом, его арестовали и заключили в гогентвильский каземат. Ходили
толки, что его будут судить военным судом и приговорят к пожизненной
каторге.
В опустевшем доме сидела бледная как смерть француженка. Строго сжав
полные пунцовые губы, она безмолвно принимала любопытствующее сочувствие
родни и друзей. Когда же все устали утешать гордячку, которая ни при ком
даже не соблаговолила всплакнуть, и оставили ее в покое, к ней пожаловал
советник Бюлер из фискального ведомства, состоявший в отдаленном свойстве
с Шертлинами. Те всегда открещивались от него, считая его креатурой Зюсса.
Теперь он явился с важным видом, едва скрывая свое торжество: разыг
...Закладка в соц.сетях
