Жанр: Драма
Еврей Зюсс
...о на сей раз ему пришлось побороть себя и уступить. Если
рыцарство - сам черт, то уж графиня не иначе как чертова бабушка. Итак, он
принял во внимание жалобу рыцарства, учтиво, по всей форме принес
извинения и, кроме того, изъявил готовность удовлетворить ряд других
требований, в частности пойти рыцарям навстречу в спорном вопросе об
освобождении их от налога на вино. Рыцари поняли, что, упорствуя, они
спасут только честь, а уступив, сберегут около семидесяти тысяч гульденов,
и взяли назад свой протест. Тем самым потеряла смысл и жалоба, поданная в
Вене.
Счастье отступилось от графини, рвение ее приверженцев стало дружно
спадать. Шютц не замедлил воспользоваться этим спадом, чтобы окончательно
разделаться с ней. Графиню перевезли в крепость Гоген-Урбах, где ее
содержали в строгом заточении, не допуская никого из ее друзей.
Одновременно были сняты плотины, долго сдерживавшие народный гнев. Теперь
графиню повсюду поносили в пасквилях и карикатурах. В Каннштадте куклу с
ее чертами под улюлюканье черни сперва понесли в публичный дом, а потом
высекли и сволокли на живодерню. Тем временем мать посетила старшего сына.
Увертливый, как угорь, холодно-надменный министр сидел, точно
напроказивший шалун, пока старуха мать распекала его. Он оправдывался тем,
что заносчивость и политическое честолюбие сестры всех их в конце концов
привели бы к беде, а потому он решил вмешаться. Теперь, когда ее
политическая роль кончена, он сделает все возможное, чтобы безболезненно
обставить ее уход со сцены. Он отнюдь не посягает на ее имущество.
И действительно, графине с самого начала были предложены выгодные
условия. Тут выяснилось, как тонко оборудовал дело Исаак Ландауер.
Множество людей оказались заинтересованными в том, чтобы спасти
вюртембергскую недвижимость графини. Этому содействовали и посол
императора, и ее собственный брат, и управляющий удельными именьями -
словом, все причастные к делу лица. Правда, ей пришлось уступить имения
Брейц, Гохсгейм, Штеттен, Фрейденталь. Правда, ее обязали не предъявлять
более никаких претензий к правящей династии и никогда более не переступать
границ герцогства; но Исаак Ландауер напоследок вытянул для нее такую
гигантскую сумму, о размерах которой даже ее евреи решались говорить
только шепотом. И помимо того, за ней сохранили право пожизненно
пользоваться доходами с целого ряда имений. Таким образом, она уезжала из
герцогства одной из состоятельнейших дам в Римской империи. Усиленный
военный конвой эскортировал ее за пределы страны. Вдоль всего пути стояли
толпы, провожавшие ее улюлюканьем и комьями грязи. Впереди нее, позади
бесконечной вереницей тянулись фуры с одеждой, утварью, произведениями
искусства.
Лишь когда последняя подвода пересекла границу, в отдельной карете,
гигантской неподвижной тушей проследовала ее мать, старуха с землистым
лицом.
К гирсаускому прелату Филиппу-Генриху Вейсензе, советнику консистории и
члену малого парламентского совета, прибыл гость, тайный советник Фихтель,
приближенный князя-епископа Вюрцбургского. С давних пор были они друзьями
- изящный светский вельможа-протестант и невзрачный католик с узким и
умным лицом, дипломат князь-епископского двора.
Оба - страстные любители ловких ходов, непроницаемые для окружающих,
они лишь друг другу открывали тайны своих махинаций, как знатоки
восхищались тонким и сложным механизмом вюртембергско-протестантской
парламентской политики и придворно-католической дипломатии. Оба - выученик
иезуитов и протестантский прелат - увлекались политикой как таковой,
конечная цель мало трогала их, гораздо важнее было им ловкими, искусными
ходами добиваться ее.
В герцогстве ценили Вейсензе, но большинству он внушал неприязнь.
Непринужденная учтивость и подернутое скепсисом превосходство его
разносторонне образованного ума создавали тонкую стену отчужденности и
недоступности между ним и бесчисленными знакомыми, наполнявшими его
просторные уютные покои. Он был превосходным математиком, был близким
другом двух лучших в западной Германии богословов: скромного, вдумчивого,
подлинно благочестивого Иоганна-Альбрехта Бенгеля и прямодушного,
несгибаемого Георга-Бернарда Бильфингера (*18).
Его комментированное издание Нового завета, хотя и вышло в свет пока
только частично, славилось далеко за пределами Вюртемберга, его мнение
было решающим в малом парламентском совете.
Но его разносторонней деятельности недоставало огня. Правда, все, за
что он ни брался, он выполнял с исчерпывающим знанием дела и
добросовестностью. Но будь то Новый завет, или доклад в ландтаге, или
разведение нового сорта плодов - ко всему он относился поверхностно, все
ограничивалось игрой нервов, а не задевало его за живое.
По обширным покоям с длинными белыми занавесями на окнах бродила дочь
его, Магдален-Сибилла, рослая, скромная девятнадцатилетняя девушка. Лицо у
нее было смуглое, не по-женски смелое, большие синие сосредоточенные глаза
поражали контрастом с темными волосами. Мать умерла рано, ровной,
безразличной приветливости отца она чуждалась. Дружба с дочерью советника
по юридическим делам при Штутгартском ландтаге Беатой Штурмин и чтение
книг Сведенборга (*19) вовлекли одинокую девушку в пиетистские круги
(*20).
Надо сказать, что в эту пору страна кишела библейскими обществами,
молитвенными собраниями. Невзирая на запреты и кары, в герцогстве то и
дело объявлялись пророки и ясновидящие, порождение тяжелых времен. Правда,
в маленьком Гирсау не водилось святых, вроде штутгартской приятельницы и
наставницы Магдален-Сибиллы, слепой Беаты Штурмин, которая молитвой
единоборствовала с богом, приставала к нему с обетами, требуя, чтобы он
внял им, вымогала у него прорицания, открывая наугад библию. Зато в этом
тихом городке проживал некий магистр Якоб-Поликарп - Шобер, читавший
сочинения де Пуаре, Беме, Буриньон, Лид, Арнольда (*21), а также запретные
книги о вечном евангелии и обществе филадельфов, человек безобидный и
чудаковатый, который кротко совершал свой жизненный путь и любил длинные,
мечтательные прогулки. Он-то и организовал в Гирсау библейское общество, в
которое вошла и Магдален-Сибилла, дочь прелата. Погрузившись взглядом
больших синих глаз, осененных темными волосами, в далекую мечту, сидела
она, рослая и красивая, с лицом не по-женски смелым и смуглым, среди
набожных, убогих, обездоленных, худосочных, одряхлевших членов Collegium
Philobiblicum [Библейское общество (лат.)], искала прорицаний в
открывшихся наугад местах библии, молитвой единоборствовала с богом, дабы
он просветил ее отца своей благодатью.
Вюрцбургский тайный советник был ей глубоко противен, и она горевала,
видя, что отец подпал под его мирское языческое влияние. Католик привез с
собой новомодного зелья, придуманного каннибалами. Называлось оно кофе, и
тайный советник требовал, чтобы ему из этого зелья приготовляли черный
напиток с крепким запахом. Испуганным, возмущенным взглядом смотрела
Магдален-Сибилла, как отец тоже отведывает дьявольского питья, и ревностно
молилась, чтобы господь не попустил его отравиться.
Итак, оба друга сидели за этим напитком или за вином и без конца
толковали о суетных делах государства и нечестивого Вавилона - церкви, о
политике и деньгах, о конституции, о званиях и военных чинах, о тяжбах.
Хотя им, как слугам Христовым, более приличествовало бы славить
всемогущество божие.
Естественным образом тайный советник упомянул и о Карле-Александре,
который недавно гостил у князя-епископа. Вейсензе тоже знал принца. Весьма
галантный кавалер. Имя его гремит от нижнего Дуная вплоть до Неккара.
Прекраснейший побег на Вюртембергском кедровом древе. Тайный советник
заговорил о финансовых затруднениях принца, он даже как будто подал в
ландтаг ходатайство об увеличении ему апанажа. Да, Вейсензе читал
ходатайство, слог показался ему знакомым. Уж во всяком случае не в
канцелярии принца составлялся этот документ; теперь только ему пришло в
голову, что некоторые обороты напоминают стиль его высокочтимого друга,
заключил он с улыбкой.
Друзья благодушествовали в вечерней прохладе, попивали кофе, но едва
речь зашла об этом деле, ответы и вопросы замедлились, стали обдуманней, а
под маской равнодушия притаилась настороженность. При теперешней ситуации,
осторожно нащупывая почву, начал Вейсензе, стоит подумать о том, чтобы
выдать прославленному принцу небольшое вспомоществование.
По человечеству, это, конечно, очень порадовало бы епископа, медленно
отвечал тайный советник Фихтель, и на его узком умном лице было написано,
как продуманно строит он фразы, чтобы в них ничего не говорилось и все
подразумевалось. Епископ ведь большой друг принцу. Но епископскому
престолу как таковому абсолютно - пусть его высокочтимый друг верно
истолкует смысл этих слов, - абсолютно не важно, окажет ли ландтаг помощь
принцу или нет. Епископская казна не страдает недостатком средств, и его
преосвященство уступил вюртембергским парламентариям честь помочь принцу в
нужде единственно из учтивости и ни по какой иной причине. Тайный советник
умолк, отхлебнул кофе.
Вейсензе пристально поглядел на него и молвил мягко:
- Если я верно вас понял, дорогой мой, епископу действительно не важно,
дадим ли мы деньги или нет.
Они поглядели друг на друга внимательно, приветливо. Потом заговорил
католик:
- Если бы я заседал в совете, то голосовал бы против. Именно сейчас,
после того как пала Гревениц, не надо никаких поблажек правящей династии.
И оба дипломата учтиво, понимающе, одобрительно улыбнулись друг другу
тонкими, узкими губами.
Когда просьба принца была поставлена на обсуждение в совете ландтага,
ее совсем уж собрались удовлетворить. После отставки графини одиннадцать
избранников были настроены на снисходительный и великодушный лад.
Докладчиком выступал грубоватый, горластый бургомистр Бракенхейма
Иоганн-Фридрих Егер. По его мнению, принц Карл-Александр - большой
вельможа и фельдмаршал, поддерживает во всем свете престиж Вюртемберга и
насаждает трепет перед швабской отвагой и швабским кулаком среди арапов,
турок и прочих язычников; а тут еще и герцог сплавил распутную рябую
тварь. Отчего же не сделать широкий жест и не ассигновать принцу просимую
им тысячу-другую гульденов. Таково приблизительно было настроение и у
остальных. Но тут поднялся Вейсензе и обычным своим мягким вкрадчивым
голосом как бы вскользь заметил, что великодушие и широта взглядов его
почтеннейших коллег достойны всяческой похвалы и доблестному герою деньги,
конечно, дать следует. Вопрос только в том, целесообразно ли именно сейчас
идти навстречу кому-либо из членов герцогской семьи. Герцог наконец-то
покончил с графиней - превосходно. Но ведь, в сущности, он только исполнил
свой прямой и священный долг, и если мы поспешим отблагодарить его особой
предупредительностью, мы тем самым признаем, что это было с его стороны
одолжение, а не обязанность, и задним числом санкционируем упорство,
которое он проявлял тридцать лет кряду.
Члены совета покачали тугодумными головами, заколебались и тут же
согласились с Вейсензе. Он нащупал самое слабое место. Да, правильно!
Покажем герцогу: ни малейшей уступки. Наши привилегии - не только на
бумаге, мы пользуемся ими. Это чего-нибудь да стоит.
Просьба его высочества принца Карла-Александра, имперского
фельдмаршала, была отклонена.
Рабби Габриель жил в Вильдбаде тихо и уединенно. Перед вечером он
обычно совершал прогулку по окрестностям. Погода стояла теплая, но сырая и
дождливая. Он шагал тяжелой поступью, сутуля спину, подняв голову,
устремив взгляд в пространство. Хоть он и был невзрачен, но при виде его
люди умолкали, дивились, терялись. Молва неслась ему вслед, толки о Вечном
жиде возникли вновь. Власти трижды проверяли документы бесстрастного,
хмурого гостя. Все было в порядке. Он был натурализован Генеральными
штатами, как мингер Габриель Оппенгеймер ван Страатен, в его паспорте
стояла просьба ко всем властям оказывать ему всяческое содействие.
До принца Карла-Александра, понятно, тоже дошли слухи о странном
приезжем и о том, что он как-то связан с его придворным евреем, с Зюссом.
А принца мало-помалу начали одолевать скука и нетерпение, уж очень долго
ждал он денег от ландтага. В Венеции, да и в других местах он, подобно
многим знатным господам, увлекался астрологией и прочей магией; а главное,
друг его, князь-аббат в Эйнзидельне, в свое время усиленно предавался
такого рода занятиям. В последний раз в Вюрцбурге он тоже рассказывал о
маге, которого держал у себя при дворе и в чье искусство очень верил.
Поэтому принц напрямик потребовал от Зюсса, чтобы тот доставил к нему
каббалиста. Зюсс всячески отвиливал. Он знал, что рабби Габриель ни за что
не согласится на такое представление. Под конец он нашел выход. Он
известит принца, когда рабби будет у него. Если принц соизволит заглянуть
в это же время, то они встретятся как бы невзначай. Кард-Александр,
смеясь, выразил согласие.
Каббалист заявил Зюссу:
- Итак, я привезу девочку в Швабскую землю. Поблизости от Гирсау я
нашел совсем уединенную усадьбу. Вели купить ее. Дом расположен посреди
леса, вдали от людей. Никакое зло не настигнет ее там.
Зюсс молча кивал.
- Хорошо бы и тебе удалиться от здешней жизни и всяких дел, - продолжал
рабби Габриель обычным скрипучим голосом. - Когда ты пристанешь к
спокойному берегу, тогда и сам увидишь, что вся эта шумливая суетня -
попросту кружение в пустоте. Впрочем, глупо с моей стороны уговаривать
тебя, - заключил он сердито. Он увидал лицо Зюсса, увидел мясо, кости и
кровь, но света не увидел, и досада поднялась в нем, что глубокая,
таинственная зависимость именно от этого человека обрекает его терпеть все
новые поражения. Сколько же потоков должно совершить кругооборот, прежде
чем из этого камня забьет жизнь!
Только он собрался уйти, как дверь распахнулась, и мимо вытянувшихся в
струнку слуг в комнату, прихрамывая, шумно ворвался принц:
- А, у еврея гости? - С этими словами он бросился в кресло.
Рабби Габриель поклонился, не очень низко, без суетливости, и
бесстрастным внимательным взглядом окинул принца, меж тем как Зюсс замер в
низком поклоне. Под взглядом спокойных блекло-серых глаз каббалиста принц
утратил обычную шумливую самоуверенность, тягостное молчание сковало всех
троих, пока Зюсс не прервал его:
- Дядя, это его высочество, принц Вюртембергский, мой августейший
покровитель.
И так как рабби Габриель молчал по-прежнему, принц сказал, смеясь, и
смех его звучал не очень естественно:
- Верно, ты и есть таинственный незнакомец, о ком здесь все болтают? Ты
- алхимик, умеешь делать золото, да?
- Нет, - невозмутимо отвечал рабби Габриель. - Я не умею делать золото.
Принц снял перчатку и похлопывал себя ею по ляжке. Ему было не по себе
от пристального взгляда горящих тоскливо тусклым огнем огромных черных
глаз на широком безбородом лице с небольшим приплюснутым носом. Он
представлял себе мага совсем иным; ему припомнилось, какое щекочущее
любопытство обычно возбуждало в нем то, что происходило на сеансах черной
магии. А тут ощущается такой гнет, словно из комнаты понемногу выкачивают
воздух.
- Я очень интересуюсь алхимическими экспериментами, - сказал он немного
погодя. - Если бы вы поселились у меня в Белграде, - он перешел на более
вежливое вы. - Я хоть и не богат, ваш племянник знает это, вероятно, лучше
меня, но приличное годовое содержание обеспечить мог бы.
- Я не алхимик, - повторил каббалист.
Снова молчание, которое струей томительной тоски заполняло комнату,
обволакивало, сковывало людей, вытесняло их уверенность, беспечность.
Внезапно, резким движением, точно желая силой разрубить путы, принц поднес
левую руку к самым глазам каббалиста.
- В этом-то вы мне отказать не можете, маг! - загремел он с натянутым
хохотом. - Что вы по ней читаете? Говорите же! - И ткнул ладонью ему в
лицо. Рука и в самом деле была необыкновенная. Узкая, длинная, волосатая и
костлявая с тыльной стороны, а ладонь мясистая, пухлая, короткая.
Рабби Габриель невольно бросил взгляд на эту руку. Едва подавив
движение страшного испуга, он отступил на полшага. Жуть, спускаясь серым
туманом, сгущалась, давила.
- Говорите же! - настаивал принц.
- Прошу вас, увольте меня! - едва владея собой, ответил каббалист.
- Если вы предскажете мне дурное, неужто, по-вашему, я упаду без
чувств, как худосочная девица? Я побывал в сотнях сражений, я дрался на
дуэли через носовой платок, смерть не раз просвистала на волосок от меня.
- Он попытался засмеяться. - Неужто, по-вашему, я не выдержу, если старый
еврей напророчит мне беду? - И так как рабби Габриель по-прежнему молчал:
- Да не прячьтесь вы за свое упрямство, точно улитка в свою раковину. Я
жду, мой Калхас, мой Даниил (*22).
- Прошу вас, увольте меня! - повторил каббалист. Он не возвысил голоса,
но глаза его застывшими озерами глянули на принца так, что тот на миг
онемел. Резко, глубоко врезались три короткие борозды в широкий лоб рабби,
точно чуждая, зловещая буква; Но тут принц заметил Зюсса, который
испуганно и настороженно держался в стороне, и его взорвало, что он в
таком смешном и приниженном виде стоит перед стариком, и, вновь ткнув руку
ему в лицо, он повелительно крикнул:
- Говори!
Рабби Габриель заговорил, и его ворчливый будничный тон так зловеще
диссонировал с возбуждением принца, что никакие высокопарные жесты и
магические пассы не могли бы сравниться с этим.
- Я вижу первое и второе. Первого я вам не скажу. Второе - княжеская
корона.
Принц фыркнул, явно пораженный:
- Mille tonnerre! Вы не скупитесь, господин маг. Одно только золото и
пурпур. Не то что у иных прочих хиромантов и астрологов: великий почет,
престиж и прочее и прочее. А тут прямо, просто и ясно - княжеская корона.
Черт побери! Не завидую моему кузену.
Рабби Габриель ничего не ответил.
- Я уезжаю нынче вечером, - обратился он к Зюссу. - Как я тебе сказал,
так и будет. - Он поклонился принцу и ушел.
- Твой дядюшка не очень-то учтив, - сказал Карл-Александр Зюссу и
попытался смехом спугнуть растерянность.
- Будьте снисходительны к нему, ваше высочество, - поспешил ответить
еврей, силясь тоже совладать с волнением. - Он брюзга и чудак. Пускай
манеры его достойны порицания, тем приятнее то, что он сказал, - заключил
Зюсс, совсем оправившись и став самим собой.
- Да, - заметил принц, глядя вдаль и водя шпагой по рисунку паркета, -
а то, о чем он умолчал...
- У него довольно дикие понятия, - успокоительно заметил Зюсс. - То,
что для него невесть какое страшное событие, над тем мы, люди со здравыми
взглядами на жизнь, можем только посмеяться. Княжеская корона - это нечто
реальное. Беда же, о которой он не пожелал говорить, нам бы, без сомнения,
показалась бредом и заумной материей.
- Княжеская корона! - смеялся принц. - Твой дядя заглядывает чересчур
далеко. Смерти придется основательно поработать, чтобы расчистить дорогу
для меня. Пока что мой кузен и его взрослый сын оба живы и вовсе не
собираются на тот свет. Наоборот, герцог даже помирился со своей
герцогиней, чтобы прижить с ней побольше здоровых детишек. - Принц встал,
потянулся. - Ну-ка, еврей! Не выдашь ли мне закладную под вюртембергский
престол? - И с громким хохотом хлопнул Зюсса по плечу.
Тот благоговейно заглянул ему в глаза:
- Я всегда готов служить вашему высочеству всем, что имею. Всем, что
имею, - повторил он.
Принц оборвал хохот и поглядел на финансиста, который стоял перед ним с
серьезным и еще более почтительным, чем обычно, видом.
- Довольно шуток! - вдруг промолвил Карл-Александр, повел плечами,
словно сбрасывал чуждый и докучный груз, и выпрямился. - Моя козочка
просила купить ей турецкие туфельки с голубыми камешками, - сказал он
привычным тоном. - Добудь мне такие, еврей! И самые лучшие! - Он
направился, чуть прихрамывая, к двери. - Только не сдери с меня больше
трех дукатов, - бросил он на ходу а громко захохотал.
Рабби Габриель выехал из Вильдбада обыкновенным почтовым дилижансом.
Приземистый, чуть сутулый, в добротном кафтане старомодного покроя, какой
носили в Голландии двадцать лет назад, он напоминал ворчливого бюргера или
угрюмого чиновника. До его появления в дилижансе шла легкая живая беседа,
теперь же все смущенно притихли, а сосед рабби Габриеля незаметно
отодвинулся от него.
Едва дилижанс выехал из города, как ему повстречался пышный кортеж. Это
Регенсбуржец, князь Ансельм-Франц Турн и Таксис с великой помпой и большой
свитой переселялся в снятый им лесной замок Эрмитаж. Князь, изящный
пожилой господин, с удлиненным, весьма аристократическим черепом, по форме
напоминавшим голову борзой, был вдовцом и ехал в сопровождении
единственной своей дочери, Марии-Августы. Принцесса, чья красота славилась
далеко за пределами Германии, изображением своим на бесчисленных картинах
и пастелях воспламеняя почитателей, сидела подле отца с безучастностью
красивой женщины, знающей, что множество глаз следит за каждым ее
движением. С томным любопытством заглянула она в окно переполненного
дилижанса, и ее легкая, чуть насмешливая, высокомерно приветливая улыбка
не померкла перед взглядом каббалиста. Отец в своей обычной деликатной
манере заранее намекнул ей, что по прибытии в Вильдбад ей придется принять
важное и, как он надеется, приятное решение. И вот теперь она ехала в
блистательной карете, склонная ответить скорее да, чем нет на любую
перемену, молодая, томная и все же жадная до жизни. Из-под блестящих
черных волос грациозно, по-ящеричьи, выглядывало матовое личико цвета
старого благородного мрамора; овал был заостренный, глаза продолговатые,
ясный, нежно очерченный лоб, нос тонкий с горбинкой, а рот маленький,
пухлый, насмешливый.
Вильдбадские дамы были вне себя от прибытия новой гостьи. Курляндской
принцессе и дочери посла Генеральных штатов ничего не оставалось, как
заявить, высокомерно скривив рот, что эта Турн и Таксис кокетка, падкая до
мужчин. А та, высоко подняв грациозную головку, с томной, загадочной
улыбкой шла своим путем через ряды почитателей.
Тот вечер, когда принцесса Мария-Августа впервые предстала перед
обществом, оказался счастливым вечером для Иозефа Зюсса. В отличие от
других кавалеров, он подчеркнуто не сделал ни малейшей попытки быть
представленным регенсбургским высоким особам. В то время как, например,
молодой лорд Сэффольк, обезумевший, обмирающий от внезапной страсти,
казался смешон, Зюсс не покидал забытых теперь дам, за которыми ухаживал и
прежде и которые нынче вдвойне благоволили к нему. Изредка лишь, украдкой
от дам, устремлял он свои большие карие глаза на принцессу, и тогда его
очень белое лицо принимало выражение такого раболепно-благоговейного
восторга, что Мария-Августа с бесцеремонным любопытством поглядывала на
стройного, элегантного кавалера. Вообще же она грациозно, с обычной, чуть
насмешливой, волнующей улыбкой, двигалась посреди всеобщего поклонения.
Тот, кто прежде бывал центром подобных празднеств и на кого заранее
постарались обратить ее внимание, Карл-Александр, принц Вюртембергский,
фельдмаршал императора, герой Белграда, Петервардейна и многих других
баталий, против ожидания, на вечер не явился.
Гневный, сидел он у себя в комнате в гостинице "Звезда", а на столе
горела одна свечка. Он сидел в шлафроке, раненая подагрическая нога,
которая особенно ныла сегодня, была обернута одеялами, он сидел перед
строем бутылок и графинов. Из темноты время от времени появлялся
камердинер Нейфер, чтобы наполнить стакан, а в сторонке примостился на
корточках чернокожий. Принц сидел, пил, бранился. Бранными словами на всех
языках, отборной солдатской руганью честил он ландтаг. Днем он
обыкновенной почтой получил послание парламентского совета, в котором
прямо, без обиняков отклонялась его просьба о ссуде.
Карл-Александр кипел. Ведь он был популярен в герцогстве, его портрет
висел чуть не во всех горницах, народ встречал его криками "ура"! А эти
парламентские канальи, эти зажиревшие сопляки и кичливые плебеи шлют ему
такую пакостную мазню.
Так он сидел, пил, бранился. Потом вдруг сорвал меховую полость,
которой Нейфер обернул ему ногу, и зашагал взад и вперед. Корона! Старый
жид предсказывал ему корону! Вот шарлатан! Хороша корона! Он,
Карл-Александр, - босяк и проходимец, раз чернь смеет швырнуть ему в лицо
такую пакостную писанину. Он бранился так люто и кощунственно, что
возвращавшийся с празднества Зюсс, перепугавшись, тут же ночью пристал с
расспросами к камердинеру. Но Нейфер, не терпевший еврея, не пожелал
ответить.
Назавтра, среди дня, после двукратных тщетных попыток, Зюсс наконец был
допущен к принцу. Он бесшумно вошел в комнату, на нем были новые чулки
особого фасона, которые ему хотелось показать принцу; его высочество
всегда изволили интересоваться вопросами моды. Кроме того, он хотел
рассказать о вчерашнем пра
...Закладка в соц.сетях
