Жанр: Драма
Еврей Зюсс
...ись в нем, слились с
ним, от него заимствовали силу, красоту, пыл и рвение. Но вдруг она
замолчала, и лицо ее омрачилось. Она увидела Авессалома, запутавшегося
густыми волосами в ветвях. По ее плечам пробежала дрожь; в испуге широко
раскрыв глаза, она схватила руку отца, прижалась к ней, теплой и живой,
прижалась крепко, крепко. Он ответил на пожатие, но даже отдаленно не
понял, что так взволновало ее.
Так прожил он три дня, беспечный, свободный от кипучего вихря своей
повседневности. На третий день, когда он был в комнате один, а перед ним
стоял полный, невозмутимый на вид Никлас Пфефле, все оставленное где-то
там во внешнем мире внезапно нахлынуло на него. Он увидел груды бумаг,
ожидающих подписи, увидел кипучую жизнь, - и кипела она без него.
Чиновники, дельцы - все спешили наперегонки, карабкались вверх, пытались
взобраться на его место, угрожали ему, а он не направлял своей волей этот
водоворот, он сидел здесь вдали, ни о чем не заботясь. А сколько всего тем
временем могло быть упущено или обращено против него. Непонятно, как он
спокойно сидел здесь, непонятно, как он все эти дни не думал ни о чем.
Цветы уже ничего не говорили ему; живое дыхание природы не доходило до
него; числа и фигуры священной науки превратились в пустые бредни. Перед
ним встали подсчеты доходности тех или иных предприятий, герцогские
рескрипты, парламентские интриги, сложные дела, жизнь, власть. Рассеянно
глядел он на свою дочь, которая, замирая, лежала в его объятиях. Он
оторвался от нее, и вот ужо далеко позади остались, ненужные, и девочка, и
белый домик, и празднично приветливые цветочные клумбы; над заповедным
вновь захлопнулась крышка.
Когда он поспешно шел по лесу к проезжей дороге в сопровождении Никласа
Пфефле, он увидел вдруг, что под деревом у края просеки сидит девушка,
лицо у нее смуглое, смелое, руки закинуты за голову, ярко-синие, редко
встречающиеся при темных волосах большие глаза смотрят вверх сквозь стволы
деревьев. Но поза у нее не спокойная, а какая-то судорожно напряженная. Он
прямо направился к ней; она была прекрасна, совсем не похожа на других
девушек в здешних краях, на смуглом смелом лице запечатлелись странные, не
обычные для швабок, мысли. Только когда он совсем близко подошел к ней,
неслышно ступая по мягкому мху, она заметила его, вскочила, взглянула на
него расширенными от страха зрачками, закричала:
- Дьявол! Дьявол ходит по лесу! - и убежала.
Хладнокровный, всеведущий Никлас Пфефле объяснил удивленному Зюссу:
- Это Магдален-Сибилла Вейсензе. Дочь прелата, пиетистка.
Сидя в карете, Зюсс решил, что разумно будет мимоездом лично покончить
некоторые дела с франкфуртскими финансистами. Но это был просто предлог,
которым он обманывал самого себя. Ему нужно было не личное обсуждение
финансовых вопросов; после нереального, зыбкого бытия в домике с
цветочными клумбами, ему настоятельно нужно было утверждение своего "я",
своей власти, своего успеха, ему нужна была громкая, прочная слава. Он
послал за секретарем, за слугами. Въехал во Франкфурт во всем величии и
блеске.
Франкфуртские евреи дивились и волновались, они шушукались, покачивая
головой, прищелкивали языком от изумления и умиления, вздевали
красноречивые руки; Ай, вот вам и Иозеф Зюсс Оппенгеймер! Ай, вот он,
вюртембергский придворный фактор и тайный советник по финансам! Ай, как он
далеко пошел! Отец у него был актер, мать певица, правда - красавица,
правда - франтиха, но особа легкомысленная, не большая честь для
еврейства; дед его, реб Зельмеле, да будет благословенна память
праведника, был честный человек, кантор, благочестивый, уважаемый человек,
но все-таки человек маленький, бедный. А посмотрите-ка на Иозефа Зюсса,
какой он знатный, блестящий, могущественный, куда важнее своего брата,
дармштадтского выкреста, который крестился, чтобы стать бароном. Ай, как
явно отличил его господь! Хоть он и еврей, а гои срывают шапки перед ним и
кланяются ему до земли, и стоит ему свистнуть, как сейчас же сбегаются
советники и министры, словно он сам герцог.
Зюсс упивался всеобщим восхищением. Он сделал такое крупное
пожертвование на нужды синагоги и на бедных, что все диву дались. К нему
пришли попечитель общины и раввин, рабби Якоб Иошуа Фальк, невысокий,
строгий, сосредоточенный человечек с морщинистым, испещренным вздутыми
жилами лбом и запавшими глазами; оба выразили благодарность, а на прощание
раввин благословил его.
Потом он стоял перед своей матерью, и красивая глупая старая женщина
расстилала ему под ноги свое тщеславное восхищение, словно пушистый ковер.
Он нежился в этом теплом потоке безудержно изливающегося на него обожания;
сотни зеркал дурманили отражением того, что уже достигнуто. Из самых
затаенных уголков души выкапывал он сокровеннейшие свои мечты перед этой
восторженной слушательницей, которая, блаженно улыбаясь, гладила его руку.
Полный упрямой решимости, сбросив с себя чары белого домика, до краев
переполненный головокружительно смелыми планами, поспешил он назад в
Штутгарт.
Война окончилась, Карл-Александр вернулся домой в свою столицу. Он был
в прескверном расположении духа. Непосредственной цели ему, правда,
удалось достичь, удалось оградить свою страну от вражеских набегов и
бесчинств. Операции были проведены последовательно, по всем правилам
военного искусства, все тактические задачи разрешены безупречно, ему
удалось доказать, что он величина, что с ним нужно считаться как с
полководцем, к тому же имеющим в своем распоряжении собственное
внушительное войско. Но, в сущности, результаты получились довольно
мизерные и весьма далекие от той славы, о которой он мечтал. Мрачно сидел
он в карете, боль в хромой ноге усилилась, мучила астма.
Навстречу попался почтовый дилижанс, почтительно обогнул герцогскую
карету и остановился. Среди слинявших от смирения лиц Карл-Александр узнал
лицо хмуро и спокойно поклонившегося ему человека. Лицо широкое, бледное,
приплюснутый нос, под нависшим лбом - блекло-серые глаза. Он слегка
вздрогнул, ему почудился скрипучий голос: "Первого я вам не скажу".
Гнетущее чувство сковало его. Ему привиделось, что он скользит в
беззвучном призрачном танце, впереди рабби держит его правую руку, Зюсс
позади - левую. А вот там, далеко впереди, сплетенный с ним целой цепочкой
рук, - разве это не веселый толстяк Фридрих-Карл, не Шенборн, вюрцбургский
епископ? Как он жутко комичен. И все так тускло, туманно, бесцветно.
Герцог поехал дальше еще более мрачный.
В Штутгарте его со всех сторон обступили неприятности. Герцогиня
радостно поздоровалась с ним; однако ночью, лежа в его объятиях, она
спросила своим обычным слегка насмешливым тоном, много ли ценной добычи
вывез он из Версаля; ведь она еще невестой мечтала, что он сорвет парик с
головы французского Людовика и принесет ей в качестве трофея. Конечно, это
было невинное подтрунивание, но его оно глубоко уязвило.
Дальше на сцену выступил малый парламентский совет со своими скучными,
назойливыми, действующими на нервы придирками и претензиями. Уже во время
второй аудиенции члены совета настойчиво и беззастенчиво потребовали
немедленно распустить солдат ввиду заключения мира. Герцог побагровел, от
ярости у него дух захватило. С большим трудом принудил он себя выслушать
депутацию, не набросился на нее с кулаками, не приказал арестовать ее,
заковать в кандалы. В конце концов он не выдержал и, задыхаясь от кашля и
астмы, выкрикивая проклятия и ругательства, самым грубым и бесцеремонным
образом выгнал вон растерянных, насмерть перепуганных депутатов. И призвал
к себе Зюсса.
У того, как обычно, в кармане лежал уже готовый проект. Карл-Александр
принял его после ванны, в шлафроке, Нейфер растирал герцогу хромую ногу,
чернокожий бегал взад и вперед с полотенцами, гребнями, щетками.
Почтительно улыбаясь, Зюсс изложил свой хитроумный каверзный проект. О
таком важном деле его светлости недостаточно договориться с одиннадцатью
членами парламентского совета. Совет должен быть пополнен другими
депутатами.
Что же будет этим достигнуто, спросил герцог, не сводя властных голубых
глаз с его красиво очерченного, улыбающегося, подвижного рта.
При таком пополнении, бойко и плавно продолжал Зюсс, понятно, следует
привлечь только тех депутатов, чья верность и преданность государю вне
всяких сомнений.
Карл-Александр напряженно ловил каждое его слово, продумывал,
взвешивал. Сообразил наконец, что таким способом оппозиция будет
безболезненно изгнана из парламента и ландтаг превратится в сборище
беспомощных шутов. Подскочил так, что камердинер Нейфер, растиравший ему
хромую нору, пошатнулся.
- Ты гениален, Зюсс! - радостно завопил он и, как был, босой на одну
ногу, забегал в возбуждении по комнате. Чернокожий, забившись в угол и
медленно вращая глазами, следил за каждым движением своего господина. Так
же внезапно Карл-Александр остановился в нерешительности и с сомнением
спросил, откуда они узнают, на каких депутатов можно положиться? Скромно и
вместе с тем самоуверенно усмехнувшись, Зюсс ответил, что просит герцога
поручить это ему и пусть он со стыдом и позором будет изгнан из
Вюртемберга, если среди выбранных им депутатов окажется хоть один
бунтовщик.
В тот же вечер Зюсс начал переговоры с Вейсензе. Сообщил ему, что
герцог считает необходимым, ввиду важности вопроса, увеличить состав
совета; кто из парламентариев, по мнению прелата, способен настолько
постичь высокие задачи Карла-Александра и оценить, сколь велик в Европе
его авторитет, чтобы в интересах герцога, а значит, и в интересах народа,
ими, этими парламентариями, стоило бы пополнить совет одиннадцати?
Вейсензе слушал настороженно, вставляя похвалы дальновидности и
щепетильности герцога, наконец, после многих оговорок, осторожно и
нерешительно назвал два-три имени. И тут же переменил тему, непринужденно
заговорил о чем-то постороннем. Зюсс вежливо поддержал разговор, а затем
как бы случайно, мимоходом, заметил, что председатель церковного совета,
на взгляд герцога, совсем одряхлел и стал непригоден, и неужели же он,
Вейсензе, собирается всю жизнь просидеть в Гирсау, когда человек с его
дипломатическим кругозором, с его опытом и ученостью был бы таким полезным
советником в Штутгарте? От вожделения у прелата раздулись ноздри, он не
устоял против соблазна, и когда Зюсс снова заговорил о созыве ландтага,
он, горестно усмехаясь собственной слабости и вероломству, со вздохом
назвал несколько имен, и таким образом в лице не названных предал
конституцию и ее приверженцев. Увы, наш мир - совсем не лучший из миров,
как утверждают некоторые модные философы, это очень плохо устроенный,
гнусный мир. Только простак может соблюсти себя в чистоте; кто умен и
многогранен и не хочет остаться совсем в стороне от мимотекущей жизни, тот
неминуемо должен замарать свою душу и стать предателем.
Был назначен созыв ландтага. По списку Вейсензе все депутаты оппозиции
были исключены, их протесты оставлены без внимания. В некоторые города и
округа явились уполномоченные герцога с сильным военным эскортом, они
самочинно составляли пожелания, поручения и обязательные наказы депутатам
якобы от имени народа.
В такой атмосфере собрался ландтаг, которому надлежало разрешить вперед
на десятки лет один из важнейших вопросов швабской политики - вопрос о
содержании значительной постоянной армии. Сессия кургузого парламента
происходила не в здании ландтага в Штутгарте, герцог пожелал, чтобы она
ради облегчения контакта с его особой состоялась в его Людвигсбургском
замке, у него на глазах. Крохотный городок был переполнен солдатами, во
время заседаний депутатов охраняли усиленные военные наряды, за малейший
намек на оппозицию их тут же арестовала бы собственная охрана. Герцог
после развязной речи на открытии сессии больше вообще не появлялся; он
принимал парады, устраивал в окрестностях военные маневры; в то время как
его министры небрежно и снисходительно давали уклончивые, надменные ответы
на робкие запросы депутатов.
Не мудрено, что, при сложившейся обстановке, ландтагом была утверждена
грандиозная военная программа герцога, а также удвоенные ежегодные налоги
и сдача тридцатой доли урожая всех плодов. Таковому положению о налогах
надлежало оставаться в силе впредь до конца тяжелых времен и исчерпания
возможностей страны. Под дулом солдатских мушкетов господа депутаты,
обычно столь осмотрительные и готовые торговаться из-за всякого пустяка,
не осмелились уточнить эту существеннейшую оговорку, а когда во время
неофициального обсуждения они робко поставили вопрос, кто же будет
уполномочен судить о тягости положения и ресурсах страны, Зюсс и Ремхинген
перешли на такой грубый, нетерпимый и даже угрожающий тон, что депутаты,
присмирев, не стали требовать уточнения этого важнейшего пункта. Еще
никогда, за все время существования конституции в стране, ни одному
вюртембергскому герцогу не удавалось добиться от парламента таких уступок,
как Карлу-Александру и его еврею.
Спустя две недели после сессии гирсауский прелат Филипп-Генрих Вейсензе
стал председателем высшего церковного совета в Штутгарте.
Вскоре после этой победы Зюсса над парламентом брат герцога принц
Генрих-Фридрих скончался в своем родовом замке Вивиенталь. С той поры, как
Карл-Александр завладел его возлюбленной, а затем глумливо и высокомерно
отослал ему назад плачущую и униженную женщину, слабовольный принц
изводился в бессильных и дерзновенных мечтах о мщении. Он начал было
нерешительные и довольно бессмысленные переговоры с парламентом. Но
господа депутаты сочли его неподходящей фигурой и не пошли ему навстречу.
Он часто устремлял тоскующий затравленный взор на кроткое, темно-русое
создание, вся жизнь которого теперь была едва скорбная мольба о
снисхождении. Однажды он обхватил слабеющими потными руками та прекрасную
полную, крепкую шею, сдавил, попытался придушить и вдруг с испугом
отпустил, погладил:
- Ведь ты ни при чем, ты ведь ни при чем! - Он рисовал в своем
воображении дикие фантастические сцены мести: как он закалывает свою
возлюбленную, перекидывает через седло ее труп и скачет по всей стране,
призывая народ к отмщению. Или как он захватывает брата в плен, заставляет
его целовать ноги своей возлюбленной, как затем убивает их обоих, ее
приказывает похоронить как королеву, а брата зарыть в землю как собаку.
Сам же он парит над происходящим, словно театральный бог мести. Но
осуществить он не мог ничего, он мог только изводиться и умереть.
Узнав о смерти брата, Карл-Александр немедленно послал министра
Форстнера и военного советника Дилдея в замок Винненталь опечатать вещи
умершего и, главное, изъять его переписку. Как раз во время сессии
кургузого парламента он узнал о новых интригах брата с членами ландтага и
загорелся желанием получить документальные доказательства, уличающие
некоторых оппозиционных парламентариев в измене. Ох, как ему хотелось их
прихлопнуть, как хотелось стереть их в порошок, свернуть шею гидре!
Его посланные застали в тихом замке немногочисленную, растерянно
бродившую по комнатам прислугу, а у тела покойного в тупом отчаянии
застыла белокурая девушка. Они не привезли герцогу ничего, кроме
безобидных бумажек.
Карл-Александр вскипел. Он не сомневается, что члены малого совета были
в тайном сговоре с покойным, замышляли вознести его на престол. Он с
яростью накинулся на посланцев, которые добыли ему только ненужный хлам.
Наверное, они украли, сожгли все компрометирующие бумаги, умышленно
упустили и загубили прекрасный случай раскрыть вражеские козни.
Зюсс разжигал и подстрекал его. Лучшей возможности уничтожить
ненавистных интриганов не дождешься. Он припомнил давние нелепые
подозрения герцога. Ведь эти же самые люди в свое время наседали на
Карла-Александра с злополучными реверсалиями, гарантирующими свободу
вероисповедания, и прочли ему в Белграде черновик, совсем непохожий на
позднейший штутгартский чистовой экземпляр. Кто, как не они подменили
листы и всунули подложную страницу в окончательный текст? От нашептываний
Зюсса герцог-солдат, как дитя неискушенный в вопросах дипломатии, наново
распалялся застарелой злобой. Эти господа, видно, наловчились утаивать
важные бумаги. И нынешние безуспешные поиски заведомо существующих
письменных доказательств измены лишний раз подтверждают предосудительность
их прежних поступков и уличают их в тайном сговоре с мятежным парламентом.
Зюсс вполне понимал мудрого государя, которому надоело править страной
при таком двуличном кабинете, состоявшем если не из государственных
преступников, то в лучшем случае из тугодумов, крючкотворов, педантов,
трусов, оппортунистов, двурушников. Министры Форстнер, Нейфер, Негенданк,
Гарденберг впали в немилость и получили отставку. Уцелел один Бильфингер.
Благоразумный Зюсс не решился посягнуть на широко известного за пределами
Вюртемберга неподкупного ученого. Впрочем, тот не очень мешал ему, будучи
поглощен своей наукой, а в политике, хоть и был внушительной и устрашающей
фигурой, предпочитал держаться в тени. Кстати, и герцог настолько ценил
беседу этого специалиста по постройке крепостей, что Зюсс вряд ли
чего-нибудь добился бы.
Вместе с другими опала постигла и управляющего казенным имуществом
Георги, того самого, что пустил когда-то словечко о еврейской гвардии.
Этот человек, озабоченный службой ради хлеба насущного, слишком поздно
раскаялся в своей злосчастной шутке, слишком поздно попытался подладиться
к Зюссу. Еврей торжествовал, наблюдая его неловкие попытки к сближению. Он
измывался над недалеким, неповоротливым чиновником, то проявляя к нему
особую предупредительность - и Георги уже надеялся, что можно вздохнуть
свободно, еврей, верно, не слышал его остроты или позабыл о ней, - то
пугая его каким-нибудь намеком или скрытой угрозой. В конце концов Зюсс
сам вручил управляющему казенным имуществом отставку, для чего пригласил
его к обеду. Хозяин и немногочисленные гости сидели под красочным плафоном
с триумфом Меркурия, ели на золотой и серебряной посуде изысканные пряные
кушанья, из драгоценных кубков пили крепкие иноземные вина. Насытившись,
сидели отяжелевшие, пыхтели, переваривали обильные яства. И тут-то еврей
светски непринужденным тоном выразил управляющему казенным имуществом
сожаление, что государь так мало ценит теперь его просвещенные услуги;
увы, его светлость с некоторых пор вообще не любит и даже просто не терпит
старой гвардии. А уж к новой управляющего казенным имуществом никак не
причислишь. Георги в полном смятении взглянул на него, что-то пролепетал и
тупо уставился в землю, тряся головой, а немного погодя поплелся восвояси.
Это был честный, но ограниченный человек с узким кругозором, в плену у
всяческих условностей, отец семерых детей и бедняк. И вот теперь он впал в
немилость, с позором отставлен от должности. Придя домой, он повесился.
Началась смена чиновников. До сих пор высокие посты занимали
простодушные, мирные, медлительные, благонамеренные швабы; теперь на их
места потянулись ловкие, расторопные люди, в большинстве иностранцы,
изворотливые, многоречивые, способные распутать любое щекотливое дельце,
клевреты Зюсса, всякие Шеферы, Тили, Лауцы, Бюлеры, Мецы, Гальваксы. Они
сидели на всех ответственных постах, они занимали все подступы к герцогу.
Но сам Зюсс по-прежнему отказывался от официального чина, у него было
только звание тайного советника и обер-гоффинанцдиректора, а также
управляющего личными доходами ее светлости герцогини; однако при всех
дворах знали, что он - истинный правитель государства, его рука, хоть и
без перстня с печатью, держала кормило власти.
Облегченно вздохнула страна, потянулась в сладостном ожидании. Конец
войне. Сыновья, мужья, возлюбленные возвратятся теперь домой. Мирно,
спокойно потечет теперь жизнь, а не рывками, с вечной нуждой, голодом и
притеснениями. Не будет недостатка в мужчинах, молодых, здоровых, в
сильных руках для работы, в хозяйском глазе, в мужниной ласке. Теперь
можно правильно распределить работу, а не жить изо дня в день как попало.
Не будет недостатка в славных, крепких конях, хоть и замученными вернутся
они, но можно снова выхолить, выходить их. Все поля можно будет
обрабатывать как раньше, следить, чтобы виноградники не глохли, а дома -
не прогнивали и не пропадали. У городских ремесленников будут, как до
войны, средства к жизни, сырье для работы, будет в изобилии продовольствие
и вино. Все взоры обращены на запад, откуда возвратятся войска,
возвратятся мужчины, лошади, палатки, телеги, обоз, провиант, все отнятое,
оплакиваемое, недостающее, возвратится и тук и сила. Все взоры устремлены
на запад, как в засуху на заволакивающие небо тучи.
И вдруг - жестокое разочарование - ландтаг постыдно капитулировал,
армия не будет распущена. В огонь, на помойку портреты герцога, и Белград,
и семьсот алебардщиков! Отчаяние прорвалось наружу, поднялись бунты, более
грозные, чем в начале войны, по подавленные еще быстрее и решительнее. От
постоев за недостатком казарм не освобождали никого. На каждые две семьи
приходилось по солдату - как в домах горожан, так и в крестьянских домах.
Всюду сновали шпионы; кто роптал или слыл подозрительным, на того
накладывались двойные тяготы. Раз уж могущественные парламентарии мигом
присмирели перед герцогской солдатней, естественно, что простые обыватели
были совсем запуганы постоянным присутствием большого количества солдат и
наглостью пришлых офицеров-католиков.
Кругом мирно расцветали государства и вольные города, в герцогстве же
мир оказался хуже войны. Если во время войны Карлу-Александру деньги
требовались только для армии, то теперь они были ему нужны и на содержание
постоянного войска, и на содержание двора, где уже не знали предела
роскоши.
Зюсс каким-то чудом, прямо колдовством, добывал деньги. Он чуял каждое
потайное местечко, откуда можно их выкопать, словно обладал волшебным
жезлом. Во время войны он только приладил тиски, теперь же медленно, со
зловещим спокойствием и сноровкой, завинчивал их. Придавленная тяжелой
пятой военщины, страна не кричала под нестерпимым гнетом, а лишь стонала,
мучительно задыхаясь, истекая кровью и последними соками, погибала.
Бесконечные поборы, штемпельные пошлины на все, даже на башмаки и сапоги.
Кто-то пустил ядовитое словцо: скоро и у людей будут выжигать штемпеля на
ладонях или на пятках - по четыре гроша за пару.
При Эбергарде-Людвиге и графине Гревениц торговля чинами и должностями
была обычным явлением. Зюсс эту систему усовершенствовал, учредил для нее
особую инстанцию, наградное ведомство, где каждое освободившееся место
открыто, как на аукционе, отдавалось тому, кто дороже платил, где с той же
целью создавались новые должности и звания. Предметом торга были все
места, от советника экспедиции и ниже, вплоть до деревенского старосты и
судьи, даже до сторожа при купальнях и штатного живодера. Никаких
преимуществ для получения вакантной должности вюртембержцам не давали ни
преемственность, ни выдающиеся способности: у кого не было денег, тому
приходилось перебиваться кое-как или искать счастья за границей.
В Пруссии уроженец Штутгарта Кристоф-Маттеус Гейдегер быстро преуспел,
меж тем как в Вюртемберге никого не трогало, что его деды и прадеды целое
столетие были судьями. Впавшему в нищету Фридриху-Кристофу Коппенгеферу
даже горячая рекомендация Бильфингера не помогла получить место профессора
в Тюбингенском университете; этому замечательному швабскому физику
пришлось добиваться заслуженного признания в Санкт-Петербурге, у
гиперборейцев. Зато теперь на самых видных местах в герцогстве сидели
понаехавшие со всего света ловкие дельцы. Можно ли было требовать, чтобы
чиновник знал свое дело и успешно справлялся с ним, если у него не было
других оснований получить должность, кроме уплаченного им крупного куша, и
других стремлений, как только с лихвой окупить затраченный капитал?
Но самой прибыльной коммерческой аферой, самыми исправными тисками была
юстиция. Здесь система Зюсса отличалась гениальной простотой. Право
расценивалось по принципу его торговой рентабельности. У кого были деньги,
тот мог добиться, чтобы за ним письменно, с печатью, утвердили любое
право. У кого денег не было, тому не помогло бы самое непреложное
доказательство его прав.
Зюсс с присущей ему ловкостью извлек всю возможную пользу из рескрипта,
данного Карлом-Александром при вступлении его на престол. Этим рескриптом
предписывалось предать суду всех чиновников из клики Гревениц, учредить
особые комиссии для повсеместного пресечения лихоимства и хищений; народ
восторженно приветствовал появление такого указа, в коем зримо проступает
светлый лик Фемиды, по слову придворного пииты. Несколькими, поистине
мастерскими штрихами Зюсс превратил лик богини в наглую ухмылку
толстощекого бога Мамона.
...Закладка в соц.сетях
