Жанр: Драма
Еврей Зюсс
...то во всяком
случае к пожизненному заключению в крепости. Но как раз об эту пору был до
мельчайших деталей разработан договор об опеке между Карлом-Рудольфом и
вдовствующей герцогиней; договор этот, составленный на весьма выгодных для
регента условиях, вместе со статутом управления на время регентства,
подлежал рассмотрению и утверждению императорской канцелярии.
Восстанавливать против себя венский двор строгим наказанием австрийского
католика представлялось герцогу весьма неуместным. Поэтому решено было не
спешить с приговором, а пока что отпустить генерала под честное слово на
поруки. Ремхинген, как и следовало ожидать, не замедлил нарушить слово,
бежал за границу и поступил на венецианскую службу под начальство генерала
Шуленбурга. В дальнейшем был осужден заочно, заявлял возмущенный протест в
бесчисленных жалобах императору и имперскому правительству. Особенно в
"Innocentia Remichingiana vindicata" ["Восстановленная невиновность
Ремхингена" (лат.)] или "Вынужденной реабилитации". На протяжении многих
лет не переставал изрыгать хулу, яд и желчь против Вюртемберга.
Народ был вне себя от бегства Ремхингена. Итак, значит, все кровопийцы
увильнули от наказания. Сидели в Эслингене, на расстоянии полутора миль,
надрывали животы от смеха или, еще того хуже, чинили, как Ремхинген,
досаду и устраивали всякие пакости. Одного лишь еврея удалось удержать. Но
тому уж не миновать расплаты. Снова на первый план выступили тайные
советники Пфлуг и Панкорбо, подстрекали, оплачивали народные демонстрации.
Яростней, резче, громче, грознее зазвучало по стране: "На виселицу еврея!"
Так обстояли дела, когда Гарпрехт доложил герцогу-регенту свои выводы.
Как человек справедливый и правдивый, он нашел в себе силы дать заключение
вне зависимости от неприязни к Зюссу, от неистовства толпы, громко, в один
голос, требовавшей смерти еврея, и не сообразуясь с тем, что угодно или
неугодно кабинету министров и парламенту. Вот какое заключение дал ученый
юрист: суду и наказанию подлежат присягавшие конституции и правительству
советники и министры, которые подписывались под незаконными приказами и
распоряжениями, а не иностранец, не связанный присягой и не состоявший на
государственной службе. Согласно римскому и германскому праву смерти
повинны они, а не он. Исключение составляет пункт о плотских связях с
христианками. Но на этом пункте по многим причинам нельзя основываться
всерьез, да и сама комиссия не включила его в мотивировку приговора. А
посему, на основании существующих законов Римской империи и герцогства,
обвиняемый не может быть присужден к смертной казни; у него надлежит
отобрать то, что им награблено, поскольку факт грабежа подтверждается, а
затем изгнать его из пределов страны.
Низкорослый, кособокий, неряшливый престарелый седой герцог внимательно
слушал дородного, положительного, солидного юриста.
- Итак, ты полагаешь, - сказал он в заключение, - что комиссии важно
было осудить не мошенника, а еврея?
- Да, - ответил Гарпрехт.
С улицы доносился бойкий мотив: "На виселицу еврея!"
Старик регент плотно сжал губы.
- Я рад бы последовать твоему совету, - сказал он под конец. И с тем
отпустил юриста.
На следующий день он подписал смертный приговор.
- Лучше, чтоб еврей был незаконно повешен, - сказал он, - чем по закону
оставлен в живых и по-прежнему будоражил страну. - И еще сказал: - Редкий
случай, чтоб еврей расплачивался за мошенников-христиан.
По пустынным, узким коридорам крепости Гогенасперг, по витым лестницам,
за ворчливым капралом с объемистой связкой ключей, неверными шагами
следовала Микаэла Зюсс. Сердце билось сильнее у изнеженной пожилой дамы;
куда ни погляди - всюду стены да громоздкие пушки, огромный, угнетающий,
Грозный механизм. Капрал грузно и поспешно шагал впереди, она с трудом
поспевала за ним, задыхалась, но не смела ничего сказать. Наконец со
скрипом и лязгом растворилась низенькая, безобразная дверца. Запыхавшись,
заглянула она в тесную конуру; там на убогих нарах сидел старик,
сгорбленный, обрюзгший, заплывший нездоровым жиром, с нечесаной седой
бородой и в полудреме напевал себе под нос, рассеянно и бессмысленно
улыбаясь. Она робко сказала капралу:
- Мне не сюда, милейший, мне к Иозефу Зюссу.
Капрал ответил сердито:
- Это, госпожа, и есть еврей.
Холодея от неизъяснимого ужаса, смотрела Микаэла Зюсс на арестанта,
который медленно обратил к ней лицо и карие, сощуренные, немного
воспаленные глаза. Капрал с внушительным лязгом запер дверцу снаружи. Это
- ее сын! Уродливый, опустившийся человек, на вид много старше ее - ее
блистательный сын! Ничего, ни малейшего следа не осталось в нем от
Гейдерсдорфа, гораздо больше, несмотря на бороду, - с любопытством и
содроганием заметила она, - было в нем сходства с рабби Габриелем. Она
разглядывала его робко, с дрожью ужаса, она не ощущала прежней терзающей,
мучительной жалости, она чувствовала, как тает в ней любовь к сыну,
оставляя внутри пустоту, перед ней был чужой, грязный, опустившийся
человек, которого, - ну конечно же! - надо жалеть, ведь он в заточении, и
ему трудно приходится, да к тому же он евреи. Но она уже замкнулась в
себе, и душа ее покрылась корой. Смущенно стояла она, чужая элегантная
дама, перед неопрятным, скатившимся в грязь человеком.
Когда они заговорили, у нее не нашлось настоящих слов. Он обращался к
ней ласково, с мягкой, покровительственной, чуть шутливой добротой, и
гладил ее белоснежные руки. Она немножко всплакнула. Но ни одно его слово
не проникало ей в душу. Она думала все время: этот старый человек - ее
сын! и кора все плотней покрывала ее душу. Микаэла даже обрадовалась,
когда истек час и ворчливый капрал пришел за ней. С порога она, содрогаясь
от ужаса, еще раз оглянулась на старого человека, который был ее сыном. На
обратном пути она сама ускорила шаг.
Вскоре после того в камере появился кроткий, тихий, печальный господин
и поздоровался весьма учтиво. У него были большие, белые медлительные
руки, меланхоличные, с поволокой глаза на мясистом, синеватом от бритья,
лице. Говорил он негромко, убедительным, печальным голосом. Это был
Иоганн-Фридрих Паулус, бывший денкендорфский пробст, а ныне пастор в
Штутгарте, крещеный еврей. Его прислал городской викарии Гофман. Городской
викарий предпочел бы сам привести в лоно церкви такого закоренелого
грешника, но он видел, что надежды у него мало и лучше другому завершить
дело, чем совсем упустить его. Бывшему еврею, пожалуй, легче будет
вкрасться, втереться в зачерствелую душу, размягчить ее.
Тихо в учтиво сидел крещеный еврей у стены, странным образом, несмотря
на свою корпулентность, похожий на призрак. Печальными, миндалевидными
глазами оглядывал он камеру. Негромко повел беседу:
- Все это лишь мишура и личина, - сказал он, - и ваш дворец, и эта
камера, и ваше иудейство, и мое христианство: мишура и личина. Одно лишь
истинно - дух божий внутри нас. Одно лишь истинно - что мы тень от тени,
слово от слова. Я видел возвышение ваше, господин финанцдиректор, я видел
вас в великом блеске, на большой высоте. Я друг и ученик рабби Ионатана
Эйбешютца, а он друг дяди вашего, рабби Габриеля. Мне часто хотелось
побеседовать с вами, господин финанцдиректор. Не потому, что вы, наверное,
презирали меня за переход в христианство, приверженность христианству, и
мне непременно хотелось оправдаться перед вами, отнюдь нет. Но теперь,
увидев вас, - заключил он, и его ласкающий голос стал еще тише, а сам он
был почти растроган, - я увидел, что пришел ради нас обоих, ради себя не
меньше, чем ради вас.
- Ведь вы пришли, чтобы обратить меня в христианство? - сказал Зюсс. -
Ведь вас прислал городской викарий Гофман? Разве это не так, ваше
преподобие? Или мне величать вас - рабби учитель наш? - улыбнулся он.
Человек, смиренно сидевший у стены, сказал:
- Не большой труд и малая доблесть упорствовать и быть мучеником.
Многие презирают меня за то, что я стал христианином. Но комья грязи не
причиняют ран. Я пальцем не шевельну, чтобы стереть их. Ибо сделал я это
не ради хлеба и одежды и почестей, а ради идеи, ради моего закона. У вас
свой закон, своя идея. Разве не правильнее до конца изжить этот закон, не
дать угаснуть этому светочу, даже если для того потребуется облечься в
мишуру христианства вместо мишуры иудейства? Жить в такой камере, - и
мягкий взгляд с поволокой скользнул по голым стенам, - конечно, очень
тягостно. Но кто сказал вам, ваше превосходительство, что всякая тягость
есть заслуга?
- У вас, ваше преподобие, весьма приятная манера обертывать
душеспасительное учение вашей религии в приманчивую оболочку. Мягкая
постель, теплая комната, жареная оленина, выдержанное мадерское вино -
бесспорно, доступные и отрадные истины; и то, что вы говорите о тени от
тени и слове от слова, звучит складно и красиво. Но видите ли, я променял
свой дворец в Зеегассе на эту камеру. Меня подозревали в чем угодно; но
никто никогда не заподозрил меня в том, что я плохой коммерсант. Значит, у
меня были веские причины для такой мены, - усмехнулся он лукаво. - Внушите
же господину городскому викарию, - закончил он весело и учтиво, - а
попутно и себе самому: вы сделали и сказали все, что в силах человеческих.
Вся вина во мне, право же, во мне одном.
Оставшись один, он улыбнулся, покачал головой, что-то бормоча нараспев.
Вспомнил Микаэлу. Милая, глупая старушка! Он ощущал слабость, бездумную,
приятную усталость. Так чувствует себя выздоравливающий, нежась в постели.
В полудреме сидел он на своих нарах. И тут нежданно явилось к нему дитя,
явилась его девочка, заговорила с ним. Она стала еще меньше и моложе, она
была теперь совсем маленькая, точно кукла, и глядь - она села к нему на
плечо, нежно потрепала его бороду и сказала: "Глупенький папа! Глупенький
папа!" Она пробыла около получаса. Она говорила еще, но совсем
по-ребячески, с детской важностью и серьезностью говорила о тюльпанах, о
толковании какого-то места в Песни Песней, о подкладке его нового кафтана.
Когда она исчезла, Зюсс, точно спящий, дышал глубоко и радостно,
полуоткрыв рот. Как звал он ее раньше, а она не пришла, сколько отчаянных,
неистовых, нелепых деяний совершил он ради нее, яркий, огромный,
жертвенный костер возжег он ей, и она не пришла. Какой он был глупец! Ведь
она так мала, она такой нежный, миролюбивый маленький человечек. На что ей
его яркие, великие, громогласные деяния и жертвы. Но теперь, когда он
совсем притих и уже примирился с тем, что больше не увидит ее, - она вдруг
пришла, и то был великий, полновесный дар. Он ходил по камере пять с
половиной шагов туда, пять с половиной шагов назад, и камера была богата и
изобильна, она была - целый мир, и он простер руки и засмеялся так молодо,
звонко и счастливо, что сторож в коридоре, испугавшись, подозрительно
заглянул в дверцу.
Майор Глазер объявил Зюссу, чтобы он был готов назавтра поутру ехать в
Штутгарт. Майор знал, что еврей едет в Штутгарт выслушать себе смертный
приговор, но он не получил распоряжения осведомить его и не видел в том
нужды. Зюсс, под благостным впечатлением от слов Ноэми, решил, что его
везут домой, на свободу. Он мысли не допускал, что его могут, вопреки
точной букве закона, лишить жизни. Он был в самом беззаботном настроении,
добродушно шутил, радовался благоприятной для путешествия погоде, спросил
коменданта, большого охотника нюхать табак, разрешите ли он прислать ему
на память табакерку. Майор сухо отказался, однако позволил, с трудом
сдерживая злорадную ухмылку, чтобы Зюсс надел в дорогу парадный кафтан.
Сторожу Зюсс тоже радостно и возбужденно говорил о возвращении, о свободе
и подарил удивленному, озадаченному служаке чек на порядочную сумму, в
виде наградных.
Ложась вечером на свои нары, он был совершенно счастлив и спокоен. Он
поедет куда-нибудь за границу, поселится на берегу моря или озера в
маленьком тихом местечке и будет жить уединенно и незаметно, согретый
кротким сиянием душевного покоя. Две, три книги, а то и совсем ни одной. И
вскоре он тихо и мирно отойдет в вечность, а среди людей останется
громкий, гулкий отзвук его жизни и деяний, отзвук неверный, искаженный,
как в хорошем, так и в дурном; а вскоре даже имя его ничего не будет
выражать, сохранится простым сочетанием букв, без всякого смысла; под
конец заглохнет и оно, и наступит великая ясная тишина и парение и кроткое
сияние в вышнем мире.
Следующий день был морозный, солнечный. Зюсс выехал ранним утром,
невзирая на холод, в открытом экипаже. Он сидел, ослабевший и довольный,
на заднем сиденье, один караульный рядом с ним, другой - напротив. По
бокам, впереди и позади экипажа, - сильный конвой. Зюсс пытался
заговаривать со своими спутниками, но им был дан строгий приказ не
отвечать. Он не огорчился. Прислонившись к спинке экипажа, он, после
долгих месяцев, проведенных в духоте, - вдыхал, впивал, глотал, видел,
осязал чистый, вольный, благодетельный воздух. Взгляд не упирается в
стену, какое блаженство! Деревья, на них легкий, упоительно чистый снег.
Необозримое, снежное поле мягко и плавно сливается с небом. Божий мир,
дивный, чудесный, чистый божий мир! Воздух, вольный, сладостный воздух с
непривычки опьянил узника, и он откинулся на спинку коляски, совсем
ослабев и обессилев; но он был счастлив. Он распахнул красный, шитый
золотом атласный кафтан на пушистой бархатной подкладке и даже расстегнул
навстречу ветру зеленый камзол, окаймленный золотым галуном. Ноги в
коричневых панталонах дрожали от слабости. Бархатную шляпу и плохо
сидевший на косматой голове парик он снял и с наслаждением ощущал, как
струя воздуха при быстрой езде обвевает седые пряди его волос.
Но в Штутгарте, у городских ворот, в ожидании сгрудилась чернь.
Завопила, заорала при виде коляски, принялась швырять камни, комья грязи.
На еврея набросились, выволокли его, швыряли из стороны в сторону, трепали
за седую бороду. Поднимали вверх детей: "Глядите, глядите! Вот он,
живодер, иуда, убийца, поганый жид!" Плевали, топтали. В клочья изодран
нарядный красный кафтан, в грязь затоптана изящная бархатная шляпа.
Завсегдатаи "Синего козла" говорили с удовлетворением и лирической
грустью:
- Не дожил до этого покойный булочник Бенц.
С трудом удалось конвою отбить пленника. Едва дыша, сидел он теперь в
экипаже, посеревшее лицо в ссадинах, струйки кровавой слюны на
всклокоченной бороде; солдаты, тесным кольцом сомкнувшись вокруг него,
грозили толпе оружием.
Вопли и вой проникли также в просторную комнату, где лежала
Магдален-Сибилла, рожая ребенка Эмануилу Ригеру. Советнику экспедиции
хотелось, чтобы она произвела ребенка на свет в деревне, в их прекрасном
поместье Вюртингейм; но когда она по необъяснимым причинам непременно
пожелала остаться в городе, ему пришлось подчиниться. И вот она лежала в
родовых муках; болтливая, заботливая повивальная бабка хлопотливо
топталась вокруг, советник экспедиции, бледный, потный, смиренно и
услужливо бегал взад и вперед. Хотя сложение у нее было могучее и,
казалось, вполне приспособленное к деторождению, однако роды протекали не
так легко, как можно было ожидать. Она лежала, кричала, упиралась,
напрягалась, тяжело переводя дух. Вот настала минута облегчения,
откинувшись, побледнев, обливаясь потом, трепетала она от беспрерывно
набегавшей судороги. В тишину ворвался рев толпы, отчетливо прозвучали
слова разудалой песенки: "На виселицу еврея!" Советник экспедиции потер
руки.
- Доброе предзнаменование, что дитя рождается под знаком правосудия, -
изрек он. Но она с ненавистью поглядела на щуплого невзрачного мужа и
начала молиться беззвучно, без рифм и выкрутасов, настойчиво и страстно:
"Боже, отец небесный! Не попусти, чтобы он был похож на этого слизняка!
Боже, отец небесный! Ты достаточно испоганил мне жизнь. Так хоть это одно
даруй мне, чтобы ребенок мой не был похож на него!"
Зюсса тем временем доставили в ратушу. Огромная зала была набита
зрителями, судебная коллегия в торжественных черных мантиях была в сборе.
Еврей увидел грубовато-жизнерадостную широкую физиономию Гайсберга, тонкое
насмешливое лицо Шютца с крючковатым носом, надменное, жестокое - Пфлуга,
даже физиономия молодого Гетца, обычно тупая, пошлая, румяная, была
одушевлена ненавистью, местью и злорадством. Тут он понял, что ему суждена
не свобода, а смерть. И председатель, тайный советник Гайсберг, своим
резким, гулким, негибким голосом с сильным швабским акцентом как раз начал
зачитывать приговор. Зюсс слушал монотонный перечень: злостный ущерб
стране, хищения, грабеж, государственная измена, оскорбление величества,
политические преступления, а затем вывод, что он приговорен к смерти через
повешение.
Он увидел в жарко натопленной зале сплошную толпу сановников,
министров, членов парламента, генералов, пыхтящих, потеющих, исполненных
торжества. Он видел, как мелкое подлое зверье набрасывается на большого
зверя, беззащитного по доброй воле, и вгрызается в него, и копошится, и
оттесняет друг дружку, чтобы каждый успел напоследок запустить зубы в
распростертое тело, в котором еще теплится жизнь. И вдруг воскрес в нем
прежний Зюсс. Он встрепенулся, он заговорил, старый, разбитый человек,
покрытый кровью и грязью надругательств, вдруг воспрянул и дал ответ своим
судьям, с невозмутимой язвительной логикой соскреб налет патетики с
приговора. Безмолвно были выслушаны первые его фразы. Но потом, побагровев
от такой дерзости, накинулись на него знатные вельможи, по примеру черни
рычали, колотили его саблями, и, как у черни, конвой с трудом вырвал у них
осужденного. Но когда его уводили сквозь бушующую толпу, вдогонку ему
донесся голос тайного советника Пфлуга, который с жестокой издевкой
произнес:
- Еврей сказал, что выше виселицы его все равно не вздернут. Это мы ему
еще покажем.
Экстра-почтой спешили из Гамбурга рабби Габриель Оппенгеймер ван
Страатен и рабби Ионатан Эйбешюц. В пути они обменивались лишь самыми
необходимыми замечаниями. Они видели подрагивающие крупы часто сменяемых
лошадей, гнедых, белых, вороных; они видели скользящий мимо ландшафт,
ровные поля, горы, леса, реки, виноградники. Но видели они лишь глазами,
мысли их были далеко. Один за другим мелькали придорожные камни. Перед
ними же неотступно стоял тот лик, который они стремились увидеть, пока он
еще не угас.
На широком лице рабби Габриеля, как всегда, сердитое выражение, плотное
тело облегает добротная бюргерская старомодная одежда. Рабби Ионатан в
шелковом кафтане, из-за белой как кипень волнистой бороды кротко светится
хитрое моложавое лицо; после долгих недель мирских искушений он вновь
погрузился в созерцание, в познание, в бога. Последний период жизни и
перемена в судьбе Зюсса манили его жестоким соблазном. Но не как зрелище
гибели человека. И он и рабби Габриель, не сговариваясь, угадывали,
понимали странное сплетение добровольного и насильственного в этом конце.
Подобие, тайная зависимость, загадочный ток, шедший от того человека к
ним, затрагивал и рабби Ионатана, окрылял и угнетал его. Он чувствовал,
что врос в того человека, сильный мощный корень его души отмирал с тем
человеком. Так ехали мужи, глядя вперед, навстречу смерти Иозефа Зюсса, и
тяжелой тучей оседало на них сознание их связи с ним.
И по другим дорогам тянулись люди в Штутгарт к Зюссу, ради Зюсса. Под
большой охраной и прикрытием спешил гоффактор Исаак Симон Ландауер; при
нем, хотя обычно он ездил без всякой помпы, находились три кассира-еврея
и, кроме наемной стражи, еще несколько сильных, надежных молодцов. Спешил
и низкорослый, дряхлый Якоб Иошуа Фальк, франкфуртский раввин, и тучный
вспыльчивый фюртский раввин. Все три мужа встретились поблизости от
Штутгарта, им предстояло явиться на аудиенцию к герцогу-регенту, и было
сделано все возможное, чтобы их не обеспокоили при въезде.
Карл-Рудольф принял их в присутствии Бильфингера и Панкорбо. И сказал
фюртский раввин:
- Ваша светлость прославлены на весь мир своею справедливостью. Но
справедливо ли, чтобы разбойники сидели тут рядом, в Рейтлингене,
Эслингене, и смеялись бы и пожирали добычу, а чтобы еврей, менее повинный
перед законом, расплачивался за них? Ваша светлость справедливы к высшим и
низшим, к швабам и австрийцам, к католикам и протестантам. Будьте же
справедливы и к вашему еврею.
И сказал франкфуртский раввин:
- Реб Иозеф Зюсс Оппенгеймер был первым среди евреев, он родился в
старой почтенной еврейской семье. Что бы он ни сделал, скажут, что это
сделало все еврейство. Если его повесят, а христиане, соучастники его,
будут гулять на свободе, то скажут, что еврейство повинно во всем, и
ненависть, преследование и злоба вновь обрушатся на все еврейство. Ваша
светлость - милостивый монарх и государь, вашей светлости известно, что
еврей виновен не больше и не меньше, чем сотоварищи его - христиане. Мир
будет повергнут в соблазн, а на удрученных и угнетенных обрушатся новые
испытания, если его будут судить не так, как других. Из глубины скорбящих
и смиренных сердец просим мы вашу светлость смилостивиться над одним
евреем и над всем еврейством.
И сказал Исаак Ландауер:
- Что сделал реб Иозеф Зюсс Оппенгеймер, так это причинил убытки
деньгами и добром отдельным людям и всему Вюртембергскому герцогству. Но
денежный урон может быть возмещен теми же деньгами. Все еврейство, все мы
соединились и собрали деньги, большие деньги, огромные деньги. И вот мы
пришли и просим вашу светлость: отпустите на свободу реб Иозефа Зюсса
Оппенгеймера. Мы же согласны возместить все, в чем он когда-нибудь нанес
урон, согласны возместить щедро, чтобы Вюртембергское герцогство отныне и
впредь цвело и благоденствовало. Если вы отпустите на свободу еврея Иозефа
Зюсса Оппенгеймера, мы внесем добровольный штраф в пятьсот тысяч дублонов.
Молча выслушали евреев герцог-регент и оба министра. Предложение Исаака
Ландауера ошеломило их. Предложение было вызовом. Но сумма была так
грандиозна, настолько выше самых крупных цифр, когда-либо стоявших в
бюджете герцогства, что такими словами, как наглость и дерзость, нельзя
было попросту отделаться от этого предложения. Пятьсот тысяч золотых
дукатов! Мысль выкупить Иозефа Зюсса дерзка и глупа. Но мысль выкупить
Иозефа Зюсса за такую громадную сумму - проста и смела до гениальности и
способна потрясти своим грандиозным размахом. Вот на это и рассчитывал
Исаак Ландауер, на этом он и строил свой план. Он с самого начала не
сомневался, что хитростями и логическими доводами, призывами к
справедливости, мольбами о пощаде здесь ничего не добьешься. Быть может,
больше действия окажет такая неуклюжая, наивная прямолинейность. За деньги
можно купить все на свете: землю и скот, горы, реки, леса, императора и
папу, кабинеты министров и парламенты. Почему же нельзя откупить у этих
швабских гоев их жажду мести и нелепую болтовню о правосудии? Этому
герцогу дорога его глупая, неправая справедливость. Хорошо, так и плата за
нее дорогая. Пятьсот тысяч золотых дукатов! За такие деньги в случае чего
можно купить целое небольшое герцогство: неплохая цена за малую толику так
называемого правосудия.
Прежде чем герцог и министры успели прийти в себя, Исаак Ландауер
продолжал:
- Мы платим не векселями, мы платим не обязательствами, мы платим
золотом, чистым золотом. Золотыми дукатами, круглыми, полновесными. - Не
спеша подошел он к двери и с невозмутимой, на диво независимой улыбкой
сделал знак своим людям. Безмолвно, точно завороженные, смотрели регент и
его министры на вошедших молодцов. Они втащили мешки, небольшие, очень
тяжелые мешки, и по знаку старика в засаленном кафтане стали высыпать их
содержимое. И потекло золото, золото в монетах любой валюты, червонное
золото, испанское, африканское, турецкое, золото всех стран света.
Сыпалось, скоплялось, не иссякая, громоздилось в человеческий рост,
разрасталось многолетним дубом, горой золота. Сосредоточенно смотрели
кособокий, старый скупой герцог и тучный Бильфингер. Дон Бартелеми
Панкорбо высунул костлявое сизо-багровое лицо из допотопных брыжей, тощие
пальцы протянулись, словно когти хищника, не могли устоять, прильнули к
золоту, к милому золоту, окунулись в безбрежный поток. Исаак Ландауер
стоял рядом в засаленном кафтане с нечесаными пейсами, в некрасивой,
неестественной позе и загадочно улыбался, локоть одной руки он прижал к
туловищу, а ладонь выставил вперед, другой рукой он расчесывал рыжеватую
седеющую козлиную бородку.
Предложение Исаака Ландауера было отклонено. Но речи престарелых мужей
оставили отклик в душе герцога. Он несправедлив! На пороге смерти ему
пришлось стать несправедливым. Не только к Зюссу, но и к другим евреям.
Алчность не владела им, золото не трогало его. Но эти-то люди дорожили
своим золотом. Золото, золото было их жизнью и целью. И все-таки они
добровольно принесли такую неслыханную дань, дабы отвратить его, герцога,
неправоту
...Закладка в соц.сетях
