Жанр: Драма
Еврей Зюсс
...залегли они в глазницах сплюснутого черепа, зорко
выглядывают оттуда. Курцфальцский тайный советник и главный коммерческий
директор табачных фабрик просил дам показать ему подарки и точно определял
их цену. С глубокой неприязнью слушал Зюсс глухой, бесстрастный тягучий
голос, который так часто забивал его на торгах, перехватывал у него
сделки, не давал ему выйти в люди. Содрогаясь от безотчетного ужаса и
омерзения, следил он, с какой старческой страстью дон Бартелеми пропускает
искристые каменья сквозь длинные сухие посиневшие пальцы. Они смотрели
друг на друга искоса, словно два готовых к нападению коршуна - один
старый, облезлый, умудренный опытом, другой меньше, моложе, азартнее в
игре.
- Хорошие камни, отличные камни, - говорил дон Бартелеми. - По по
сравнению с солитером - все они дрянь. Дайте-ка взглянуть на ваш солитер,
- сказал он, обратясь к Зюссу. И, с нежностью сжав камень паучьими
пальцами, он пролаял глухим басом под молчание насторожившихся гостей: -
Сколько вы хотите за камень, господин финанцдиректор?
- Я его не продаю, - ответил Зюсс.
- Хотите пфальцские табачные фабрики? - настаивал португалец.
- Я его не продаю, - резко повторил еврей.
Нехотя возвратил дон Бартелеми перстень, а герцогиня заявила:
- Ну, теперь мой еврей надевает на палец пфальцские табачные фабрики.
Но тут подали десерт. На сей раз француз-кондитер превзошел себя, у
булочника Бенца на целую неделю пропал бы от зависти сон, если бы он
увидел мастерские сооружения из теста и мороженого, изображавшие крепости,
завоеванные Карпом-Александром; но еще замечательнее, по общему признанию,
был торт - копия Меркурия, трубящего в победный рог тут же на плафоне
столовой.
После ужина начался бал, а герцогская чета вместе с самыми избранными
гостями расположились в зимнем саду. Мария-Августа злословит с господином
де Риолем, который здесь, среди тропических растений, в этом широком
кимоно смахивает на переряженную обезьяну своим безбородым, подвижным,
похотливым лицом. Дон Бартелеми постукивает по мрамору и ляпис-лазури,
царапает лепку и позолоту, рассматривает витрины с драгоценными
безделушками. Тайный советник Фихтель потягивает кофейный напиток и ведет
со своим другом Вейсензе дипломатическую беседу, сотканную из намеков и
оговорок. А Ремхинген вымещает на Зюссе свою обиду на герцогиню, донимая
невозмутимо вежливого хозяина грубыми и сальными остротами.
В сторонке сидит герцог с Магдален-Сибиллой.
Сразу после ужина он, сильно подвыпив, намекнул Зюссу, чтобы тот
предоставил ему свою спальню и будуар и под каким-нибудь предлогом привел
туда Магдален-Сибиллу. Зюсса эти слова кольнули точно острой и тонкой
иглой, он вспомнил первую их встречу в лесу, когда девушка, увидев его,
вскрикнула и убежала, и как потом она упала в обморок у него в кабинете и
лежала бледная, беспомощная и такая юная; собственно говоря,
Магдален-Сибилла принадлежит одному ему, не нужно быть слишком
проницательным, чтобы понять, какой беззаветный порыв толкает к нему
девушку, - и теперь, когда Карл-Александр заговорил о ней, Зюсс
почувствовал неистовое желание обладать ею. Но он раз навсегда приучился к
тому, что на первом плане - дела и герцог, а уже потом женщины,
сладострастие и сантименты, и без минуты колебания ответил с обычным
раболепно-преданным взглядом, что рад служить его высочеству. Однако
считает своим долгом почтительнейше предуведомить его светлость, что
девица, насколько ему известно, святоша, пиетистка, а следовательно,
неподатлива и вдобавок подвержена обморокам; к тому же, по его разумению,
эта бочка еще не почата.
- А ты уже пробовал? - зычно захохотал герцог. И повторил снова: - Ты
уже пробовал? - Сегодня его как раз тянет на такое блюдо, а святость ее -
особо пикантная приправа. И он игриво и благосклонно кивнул Вейсензе,
который неподалеку вел изысканную беседу с Фихтелем и Шютцем.
И вот, сидя теперь с ней в зимнем саду, он подсмеивался над ее
пиетизмом. Хотя сам он католик и, значит, отпетый еретик, - однако и
государственный церковный совет, во главе с ее отцом, безусловно
компетентный в такого рода вопросах, никак не согласен с этим сумасбродным
вероучением; как раз вчера ему пришлось подписать рескрипт, под страхом
строгой кары воспрещающий некоей фрау фон Мольк устройство сектантских
собраний. Однажды ему случилось встретиться с их святой, с Беатой Штурмин,
главой всего движения, и он про себя подумал, что близость к ангелам,
по-видимому, не придает женщине шарма; однако теперь, познакомившись с
ней, с Магдален-Сибиллой, он убедился, что общение с богом и ангелами
имеет и положительную сторону. Не согласится ли она просветить его?
Магдален-Сибилла с тоской выслушивала пошлые шутки. Она боялась
Карла-Александра, боялась его воспаленного лица и похотливых глаз. Его
скабрезности ее не раздражали, она чувствовала, что бог отступился от нее,
иначе она не потерпела бы такого богохульства и неустрашимо бросила бы в
лицо этому свирепому Навуходоносору свое негодующее презрение. А сейчас
она ощущала лишь гадливость, она была полна усталости и печали, а бог
пребывал во мраке, бог не удостаивал ее ответа, бог отринул ее.
Зычный голос Карла-Александра назойливо терзал ей слух. Она ошибается,
если полагает, что он совсем несведущ в таких вопросах. В Венеции он водил
знакомства с духовидцами; Сведенборга он, правда, не читал, зато он и
здесь в Германии знает одного мага, который предсказывает будущее и на
самой короткой ноге с отцом небесным. Но это всего лишь старый еврей, и
Магдален-Сибилла ему, герцогу, куда приятнее, так что если впредь он
вздумает спросить совета у господа бога, то, с ее разрешения, обратится
прямо к ней. При этом он снял маску, и его алчные, наглые глаза с
неприкрытым вожделением впились в нее.
В зимнем саду было невыносимо жарко, диковинные деревья и цветы
шевелились в сиянии свечей, точно люди, волнующие звуки музыки плыли
издалека, у Магдален-Сибиллы мучительно болела голова, взгляды и речи
герцога резали ее точно остро отточенным ножом. Она видела, как слова
срывались с его полных, похотливых страшных губ, налетали на нее, кололи
ее, щипали, царапали покровы ее души. Она чувствовала, что ее напряжение
достигло предела, вот сейчас она совершит что-нибудь дикое, безумное; но
тут в последний миг ее спас паж герцогини, передав ей приглашение
представиться ее светлости.
Мария-Августа сидела среди целого сонма приближенных; подле нее были
Зюсс, господин де Риоль, тайный советник Шютц, актуарий Гетц, в костюме
пастушка, белокурый, тупой, румяный, родовитый юноша с матерью, тайной
советницей Гетц и с сестрой, Элизабет-Саломеей. Обе дамы, мать и дочь, до
смешного походили друг на друга, они казались сестрами, обе хрупкие,
стройные, очень привлекательные, с пышными светлыми волосами, нежным
цветом лица и большими, мечтательными, глупыми глазами. Они сидели среди
гостей, белокурые, миловидные, в довольно шаблонных, вышедших из моды
костюмах пастушек, звонкими, наивными голосами и ласковыми, неумными
глазами выражая герцогине свои приторные восторги. Только что, возвращаясь
в зимний сад, лениво пронесла мимо них свои роскошные формы красивая
пышная метресса Зюсса, Софи Фишер, и Мария-Августа не могла отказать себе
в удовольствии подтрунить над своим придворным евреем. Он, видите ли,
должно быть в награду за дочь, добился производства ее отца,
государственного прокурора Фишера, в советники экспедиции. Зюсс стоял
перед дамами, мужественно стройный и элегантный в костюме сарацина; бойко,
без тени смущения, он ответил в тон, что, спору нет, девица Фишер была для
него очень приятной и удобной экономкой, но после того как его светлости
было благоугодно возвести ее отцу столь важный чин, он не вправе
пользоваться и впредь ее услугами; дочь такого высокопоставленного
чиновника, - помилуйте, на что это похоже! Он улыбнулся и с наглой
беспечностью добавил, что завтра же отпустит ее домой. Присутствующие были
ошеломлены той циничной откровенностью, с какой он барственно-небрежным
жестом увольнял и удалял свою метрессу. Герцогиня искренне забавлялась,
господину фон Шютц явно нравилась эта светская непринужденность, а юный,
глупый актуарий Гетц не знал, как держать себя: он придавал большое
значение соблюдению приличий и недоумевал, следует ли ему высказать Зюссу
одобрение иди одернуть его, и наконец решил молча изобразить на лице
воинственный протест. А хрупкие, лилейные дамы Гетц, мать и дочь,
изумлялись, с каким неподражаемым изяществом этот кавалер порывал амурную
связь, и глядели на него с восхищением и нежным любопытством.
К этому кружку подошла теперь Магдален-Сибилла. Герцогиня заметила,
какое внимание уделял ей Карл-Александр; ей и самой нравилась наружность
девушки, ее смуглое смелое выразительное лицо и странное сочетание
ярко-синих глаз и темных волос. Марии-Августе не терпелось рассмотреть
поближе, в чем ее обаяние. Она благожелательно протянула ей руку для
поцелуя и окинула ее небрежным и бесцеремонным взором. Магдален-Сибилла
искоса робко взглянула на Зюсса. Когда она подошла, он отвесил глубокий
поклон, а теперь держался строго официально. Она была счастлива, что
избавилась от разговоров герцога, она ощущала флюиды благожелательности,
исходившие от герцогини, но равнодушно официальное выражение на лице Зюсса
снова смутило ее. Она молча сидела в кругу гостей, продолжавших беспечный
и бессодержательный разговор, и вдруг страх, напряжение, досада, обманутое
ожидание разрешились неудержимыми слезами, бросившими ее к ногам
герцогини. Озадаченные гости иронически усмехались, а герцогиня ласково
гладила изящной, пухлой ручкой большую холодную руку девушки. Зюсс же
поспешил ловко воспользоваться случаем, сказав, что берет на себя заботу
успокоить ее и увел смущенную, содрогавшуюся от рыданий девушку. Китаец
Риоль хихикнул, усмехнулся испанец Шютц, маскарадный пастушок Гетц опять
не придумал ничего лучше, как принять воинственный вид. А герцогиня, все
так же весело болтая, искала глазами своего супруга и с удовлетворением
отметила, что он подмигнул Зюссу, когда тот проходил с девушкой мимо него.
В комнате, куда еврей привел Магдален-Сибиллу, было прохладно по
сравнению с залами, разогретыми пламенем свечей, винными парами и людским
дыханием. То была комната перед опочивальней, из-за портьеры виднелась
парадная кровать с золотыми амурами. Сюда, чтобы освободить место для
маскарада, снесли из остальных покоев все хрупкие вещи: фарфор, китайские
безделушки, клетку с попугаем Акибой. Шум празднества был здесь едва
слышен, после сутолоки в залах свежий воздух, пустота, тишина, прохлада
маленькой комнатки оказывали благотворное успокоительное действие.
Магдален-Сибилла сидела на низком диване, дыхание ее стало ровней, поза
спокойней. Разгоряченная, томная после всех треволнений этого вечера, она
была очень величава, и Зюсс стоял перед ней с вкрадчиво-предупредительной
миной, страстно желая обладать ею. Какая досада и незадача, что сейчас
придет другой, который, надо полагать, и не оценит, какой деликатес ему
достался.
Девушка подняла на стоявшего перед ней мужчину свои большие, вдумчивые
глаза. Зюсс счел приличным ответить ей одним из тех взглядов раболепной
преданности, на которые был великий мастер, сдобрив его ради особого
случая небольшой позой отеческого участия. Бедный Люцифер! думала
Магдален-Сибилла. Он такой заблудший и несчастный. Не надо горячиться и
набрасываться на него с неистовыми и страстными заклинаниями. Я тихонько
возьму его за руку и буду наставлять его ласковыми речами, пока он не
найдет путей к богу. Как могла я сомневаться, хватит ли у меня сил для
моего призвания? Он только ведь и ждет, чтобы кто-нибудь пришел и примирил
его с богом.
- Я в отчаянии, сударыня, - говорил между тем еврей своим бархатным
ласкающим голосом, - что с вами в моем присутствии всегда приключаются
неприятные инциденты. В первый раз, когда я имел счастье лицезреть вас под
деревом в лесу близ Гирсау, вы убежали от меня. Затем, когда вы с вашим
досточтимым родителем оказали мне честь своим визитом, вам стало нехорошо.
Нынче я надеялся, что сделал все доступное мне по моим скромным силам для
увеселения приглашенных гостей. И что же? К великому своему огорчению, я
вижу, что опять не угодил вам. Неужто моя физиономия столь гнусна и
богопротивна, сударыня? Или я могу надеяться, что это всего лишь фатальные
совпадения?
И он склонился над величавой девушкой, зардевшейся от смущения.
- Довольно притворяться, господин финанцдиректор, - неожиданно сказала
она, набравшись храбрости, и посмотрела на него открытым и суровым
взглядом фанатички. - Я отлично знаю, что вы Люцифер, сын Велиала, и вы
знаете, что я послана и явилась, дабы вступить с вами в единоборство и
привести вас к престолу божию.
У Зюсса накопился большой опыт в обращении с женщинами, он привык к
сюрпризам, его трудно было смутить и озадачить. Но слова Магдален-Сибиллы
явились для него такой неожиданностью, что он на миг утратил дар речи и
впервые в жизни не нашел ответа. К счастью для него, Магдален-Сибилла,
очевидно, и не ждала ответа, а, переведя дыхание, заговорила дальше. Ей
вполне понятно, что он боится быть отвергнутым своим противником, богом;
разумеется, неимоверно трудно отказаться от тысячелетнего заблуждения.
Однако, как только он перестанет упорствовать в этом злостном заблуждении,
душа его, словно очищенная от смрадных струпьев, омоется в боге, как в
ласковой, теплой, прозрачной воде. В таком духе она говорила еще долго,
настойчиво и в пылу увлечения протянула ему руку.
Зюсс со свойственной ему гибкостью мигом настроился на пиетистский лад,
схватил ее руку, начал излагать наспех состряпанное объяснение, и дело
совсем бы сладилось, если бы в комнату внезапно не вошел герцог.
Испуганно, ища защиты, с трудом переводя дыхание, Магдален-Сибилла
расширившимися зрачками глядела на Зюсса. Но Зюсс учтиво заявил, что
должен вернуться к гостям, и вот она очутилась одна с герцогом, и попугай
завопил "Ma vie pour mou soverain", а в соседней комнате откровенно, на
ярком свету стояла наглая парадная кровать. Хриплым, придушенным голосом
Карл-Александр бросил какое-то шутливое замечание. Она видела его красное
потное лицо, видела его глаза, потемневшие, бешеные от животной страсти,
вдыхала его хмельной разгоряченный дух. Она пробормотала какое-то
извинение и, с трудом передвигая ноги, направилась к двери, чтобы нагнать
Зюсса и вернуться к гостям. Но дверь была заперта. Карл-Александр
засмеялся сиплым смехом, молча, так что слышалось одно ее дыхание,
неторопливо отстегнул драгоценный античный панцирь. Со зловещей
вкрадчивостью подошел к ней, зажал ее руку в своей, очень странной руке,
тыльная часть была узкая, длинная, костлявая, волосатая, а ладонь -
мясистая, жирная, короткая. Силы возвратились к девушке, бешено, хоть и
безнадежно, оборонялась она против грузного, сильного, возбужденного
мужчины.
Обрывки музыки донеслись издалека, девушка закричала; хрипло кряхтя,
заметался в клетке попугай.
А за стенами комнатки неистовствовал маскарад, сбрасывая последнюю узду
установленных светом правил, из каждого укромного уголка несся визг,
гогот, возбужденные вскрики. Господин де Риоль одобрительно заметил
господину фон Шютцу, что даже при польском королевском дворе веселье не
достигает такого размаха.
Зюсс, вернувшись в зал, с каким-то злобным пылом бросился в водоворот
маскарада. Он постарался улизнуть от герцогини, которая с легкой,
сладострастно игривой улыбкой спросила его о самочувствии
Магдален-Сибиллы, и принялся с такой свирепой настойчивостью ухаживать за
матерью и дочерью Гетц, которыми тоже интересовался герцог, что актуарий
Гетц, чьи грозные мины явно не производили впечатления, молча забился в
угол и напился до бесчувствия, меж тем как его мать и сестра принимали
циничные комплименты еврея с самозабвенным и приторно-глупым восторгом.
Неаполитанская актриса, миниатюрная, загорелая, развратная толстушка,
присоседилась к старому князю Турн и Таксис. Она сделала вид, будто не
знает, кто он такой, будто заигрывает с ним, ластится и льстит ему, только
пленившись элегантностью и аристократизмом его наружности и манер. Старый
князь оживился, увидев, что и в темно-малиновом костюме, хоть и одинаковом
с ливреями лакеев, он все же производит впечатление; досада его сразу
улеглась. А к тому же Ремхинген тоже увивался вокруг актрисы, но она живо
дала ему отставку, предпочтя Корректного богатого старика князя сильно
подвыпившему генералу, который пожирал ее осоловевшими глазами. А из
своего угла актуарий Гетц тоже пялил на актрису восторженные глаза,
отуманенные влюбленностью даже больше, чем винными парами; и неаполитанка,
удерживая на расстоянии генерала, очаровывая старого князя, ухитрилась тут
же одним-единственным, но бесконечно красноречивым взглядом навсегда
приковать к своей колеснице юного, глупого, белокурого и румяного
пастушка.
Вейсензе, законовед Нейфер и вюрцбургский тайный советник Фихтель
сыграли с Шютцем и господином де Риоль в фараон. А теперь Фихтель попивал
свой кофе, Вейсензе и Нейфер отдавали должное густому темно-красному
канарскому вину, которое изо всей западной Германии водилось у одного
только Зюсса; разговор шел о политике. Нейфер, возбудивший немало насмешек
своим нелепым и нескладным кроваво-красным костюмом, с жадным и мрачным
любопытством вслушивался в абсолютистские теории, которые мягко,
ненавязчиво, но вполне авторитетно развивал иезуит. Однако Вейсензе не был
всецело поглощен беседой. С выражением беспокойства на умном сухощавом
лице, он все время оглядывался, спрашивал всякого и каждого, не видел ли
кто его дочери; но Магдален-Сибиллы не видел никто. И узкие, изящные руки
Вейсензе стали потными, а глаза скептика тревожно бегали по сторонам.
Едва увидев Зюсса, он извинился перед собеседниками, с непривычной
поспешностью бросился к нему в своей развевающейся венецианской мантии и
спросил о дочери. Зюсс ответил небрежно, что у мадемуазель Вейсензе
немного заболела голова и она уединилась в более тихую и прохладную
комнату. Председатель церковного совета, едва владея собой, пожелал пройти
к ней. Но Зюсс нашел, что будет лучше не беспокоить барышню; тем более что
заботу о ней, насколько ему известно, соизволил взять на себя сам герцог.
Говоря это, он в упор глядел на Вейсензе с невозмутимой развязно-учтивой
улыбкой. Тот задрожал и принужден был сесть. Зюсс после минутного
молчания, с прежней улыбкой, как бы невзначай добавил, что герцог
необычайно милостиво отозвался о новом председателе церковного совета и
орден, а также повышение в чине не заставят себя долго ждать. Вейсензе
как-то странно, безучастно, по-стариковски кивнул несколько раз головой,
уставился с судорожно-любезной улыбкой на праздничную суету, потом
внезапно хриплым и нетвердым голосом заговорил, не глядя на Зюсса, о своем
обширном доме в Гирсау. Он нарисовал картину мирной и уютной жизни в этом
поместье: виноградники, праздник жатвы, образцовое хозяйство, сельский
покой; как усердно он там трудился над комментарием к Новому завету, а
водоворот жизни бурлил где-то вдали, пенистые брызги лишь изредка долетали
до него, и он смаковал их с наслаждением знатока; и как спокойно, скромно,
рассудительно, вдумчиво жила там его дочь.
Прервав свои мечтания, предназначавшиеся скорее для себя, чем для
Зюсса, он умолк так же внезапно, как и заговорил. Он сразу весь поник,
одряхлел, элегантная венецианская мантия вяло и безжизненно повисла на
нем, точно свернутые крылья летучей мыши. Еврей, стоя перед ним,
беззащитным, сломленным, покорившимся судьбе, оглядел его с ног до головы
и, беспечным трезвым звонким голосом врываясь в его молчание, насмешливо
произнес:
- Я никогда бы не подумал, что вы можете быть настолько сентиментальны.
- Да нет, ничуть, - запротестовал Вейсензе, стараясь овладеть собой. -
Мне, ваше превосходительство, несвойственно убегать от жизни. Ни разу на
своем веку не уклонялся я от самых рискованных похождений. Любопытство -
вот основа, на которой я строил свое существование. - Он попытался вызвать
на лице привычную, легкомысленную усмешку. - Я, видимо, родился под
беспокойной звездой. Она никогда не оставляла меня в покое, она влекла
меня в заморские края и подзадоривала совать нос в дела творений божьих и
дьяволовых. О, сладостные воспоминания!
Но в то время как он силился воскресить эти воспоминания, белое,
улыбающееся лицо еврея с выпуклыми карими глазами и чувственным ртом вдруг
потускнело перед ним, и он вдруг ясно представил себе, что в нескольких
шагах от него, за крепко запертой дверью, безнадежно борется и выбивается
из сил его дитя. Он видел ее, видел, как отливает краска от смуглых, смело
очерченных щек, как закатываются, застывая и стекленея, ее ярко-синие
глаза под темными волосами. И посреди этого кошмара прозвучал дедовой
четкий голос Зюсса:
- Судя по обстоятельствам нынешнего вечера, я могу с полной
уверенностью обещать вам орден и повышение в чине.
Как ни странно, он даже не испытывал ненависти к человеку, стоявшему
перед ним с наглой и обязательной улыбкой. Одна мечта, одно видение
маячили перед ним: еврей сидит, такой же растерянный, истерзанный, а он,
Вейсензе, стоит над ним с холодной улыбкой. Дальше он вел себя совсем как
обычно, только все было мучительно нереально, он говорил и действовал
словно марионетка, словно во сне. Он продолжал вежливо и приветливо
раскланиваться, ответил на шутку герцогини, обменялся обдуманными и
дипломатичными репликами с советником Фихтелем, на ошеломляющую и очень
тонкую непристойность господина де Риоль откликнулся еще более тонкой и
циничной остротой. Но голоса были какие-то неживые, деревянные, люди
двигались неестественно, как заводные куклы в паноптикуме. Когда в залу,
грузный, огромный, прихрамывая заметнее чем обычно, вялой и развинченной
походкой вошел герцог, даже он сквозь туманную дымку показался Вейсензе
восковой куклой.
Однако при виде герцога ему все же удалось раздуть в душе искру
надежды. Он отогнал свои видения, он заглушил свое знание, он не хотел
признать его истиной. Торопливым неверным движением подхватив венецианскую
мантию, он загородил дорогу герцогу, всем своим видом являя настойчивый
страстный вопрос: может быть, все-таки это не случилось? Но герцог не
заметил его, он явно не хотел его замечать, он не удостоил его взглядом;
несмотря на то что Вейсензе стоял совсем близко, он прошел мимо, уставясь
в пространство и нарочито громко отрыгивая, чтобы скрыть явное смущение.
И Вейсензе сразу почувствовал себя безмерно старым и усталым. Он
оглянулся, ища укромного уголка, и попал к столу, у которого в одиночестве
сидел и выпивал актуарий Гетц. Тому очень польстило общество господина
председателя церковного совета, он церемонно поднялся, хотя был уже
нетверд на ногах, и стал отвешивать низкие поклоны по всем правилам
этикета. Потом они сидели вместе за столом: один - старый, утонченный,
истерзанный печалью, другой - молодой, неуклюжий, беспомощно барахтающийся
в туманных мечтах; оба молча созерцали разгар праздничного веселья и пили.
А Карл-Александр проходил по залу, довольный, гордый и ублаготворенный.
Правда, минутами у него вырывался смущенный и упрямый смешок, как у
школьника, который напроказил и храбрится, чтобы подавить стыд. Но таким
своим поведением он умышленно и недвусмысленно показывал, что сейчас
только оторвался от любовных объятий. Встретив вопросительный взгляд жены,
он приветствовал ее широким жестом, который она свободно могла истолковать
как горделивое признание. Он остановился у карточных столов и стал уверять
игроков в фараон, почтительно поднявшихся с мест и в пылу азарта
раздосадованных помехой, что нынче вечером ему особенно, ну прямо особенно
весело. Жадно, залпом выпил он два больших бокала токайского и сильно
опьянел. Подойдя к своему тестю и увидев, что старик совсем разомлел от
близости неаполитанки, он отнесся к этому с покровительственным
одобрением, несколько раз облобызал старика князя, умильно приговаривая:
- Ах, ваша милость, ваша милость! Как хорошо, что вы, ваша милость,
сохранили свежесть чувств! - и принялся самодовольным и сентиментальным
тоном рассказывать о своих молодых годах в Италии, хвастать своим
Ломбардским походом и венецианскими авантюрами.
За Кассано ему, правда, пришлось заплатить хромотой, но это, по
совести, была недорогая цена. Ах, Венеция, Венеция! Бесконечные блуждания
по городу с маской на лице, и женщины, и дуэли, и секреты высокой
политики, и алхимики, и духовидцы, и лагуны, и дворцы, и простертая надо
всем незримая рука совета Десяти (*33). Недаром все это сейчас пришло ему
на память. Ведь она, Грациелла Ви
...Закладка в соц.сетях
