Жанр: Драма
Еврей Зюсс
...ком,
так что Зюссу лучше попридержать свой наглый язык. Однако Зюсс, вопреки
обыкновению, не сдавался, настаивал на своем и приводил, несмотря на
повторный окрик герцога, все новые доводы. Он требовал, чтобы, на худой
конец, Иоганн-Даниэль Гарпрехт, лучший в стране юрист, дал свое заключение
по поводу подсудности данного дела эслингенскому суду, если герцогу
угодно, чтобы он, Зюсс, продолжал свою многотрудную, чреватую опасностями
работу на пользу его светлости. Ибо, если эслингенцам и впредь будет
дозволено подрывать его авторитет, ему придется всепокорнейше просить об
освобождении его от исполняемых им обязанностей. Карл-Александр,
побагровев и засопев, рявкнул, чтобы он убирался вон.
Зюсс удалился, удовлетворенно посмеиваясь. Он знал, что это пустые
фразы; завтра герцог сделает вид, словно ничего и не было. Карл-Александр
не может обойтись без него и принужден будет уступить, принужден будет
исполнить его просьбу. Посему он на следующий же день сообщил рабби
Габриелю, что ему почти наверняка удалось добиться освобождения Иезекииля
Зелигмана, и при этом чванился и похвалялся, какую непомерную тяжесть
взвалил тем самым на себя. В то время как он пространно и напыщенно
разглагольствовал на эту тему перед застывшим в молчании рабби Габриелем,
в кабинет шумливо и бесцеремонно ввалился герцог, прямо с парада, в
мундире с лентами и орденами. Случайно ли столкнулся он здесь с магом? Или
прослышал о его приезде и хотел, как тогда в Вильдбаде, встретиться будто
невзначай? Так или иначе он явился и наполнил кабинет гамом, громом и
блеском. Ах, какой он недоступный, с напускной веселостью крикнул он
каббалисту. А может, он вообще отказывается составлять гороскопы для
необрезанных? Зюсс вмешался, стараясь все сгладить. Дело идет о гороскопе
по поводу женщин, он ведь уж много раз настойчиво писал об этом дяде. В
действительности же он написал лишь один раз, и то осторожно,
полунамеками; но рабби Габриель понял, о чем идет речь. Однако он
безмолвствовал. Смотрел в лицо нетерпеливо насупившемуся герцогу и молчал.
Тогда Карл-Александр с прежней нарочитой самоуверенной шутливостью
спросил, имеют ли связь его амурные приключения с тем роковым концом, о
котором маг упомянул или, вернее, умолчал при их встрече. Герцог не ожидал
ответа на этот вопрос, да и Зюсс был уверен, что дядя постарается
отмолчаться. Однако рабби Габриель, не сводя окаменелых глаз с герцога,
ответил одним сердитым, скрипучим, недвусмысленным: "Да". Карл-Александр
не ожидал, что услышит столь ясный приговор, он схватился за сердце, ловя
воздух, в комнате повисла душная, гнетущая тишина. Отдышавшись и все еще
силясь шутить, Карл-Александр заметил, что наконец-то приговор ему
произнесен, и тотчас же заговорил о другом. Он обратился к Зюссу: да, вот
он для чего, собственно, зашел - он поручил Гарпрехту дать заключение по
делу этого поганого эслингенского еврея. Черт знает сколько неприятностей
и пакостей приходится терпеть из-за него! Приказал подать карету и
удалился, расстроенный, бросив на прощание неудачную, злобную остроту по
поводу бюста Моисея.
После ухода герцога Зюсс опять стал бахвалиться. Итак, значит, он
счастливо избавил еврея Иезекииля Зелигмана из Фрейденталя от рук Эдома.
Ему, Зюссу, посчастливилось достичь того, чему не было еще примера в
Римской империи. Неужто и теперь дядя считает, что жизнь его и тяжкие
труды - суета и томление духа?
Нехотя ответил рабби Габриель ненасытному честолюбцу: его, Зюсса, жизнь
вовсе и не жизнь, а нелепая суетня, в чаянии убежать от себя и собственной
пустоты.
Сперва Зюсс обиделся, по-детски надулся и не ответил ни слова. Избегая
встречаться взглядом с упорно молчавшим рабби Габриелем, он так же молча
шагал по комнате и выкапывал изо всех закоулков своего сознания
убедительные доводы. Ах, так? А кто же, как не он, только что принял
великодушное решение и осуществил его ценой огромных жертв? Его насыщенная
трудами, плодотворная жизнь - всего лишь нелепая суетня? И ему
осмеливаются сказать это, перед лицом богоугодного деяния, только что
совершенного им? Да разве такое деяние не может наполнить смыслом целую
жизнь? А что, если это деяние - лишь одна из жемчужин целого ожерелья? И
если посмотреть на его жизнь с этой точки зрения, то, быть может, вся она
- лишь самопожертвование и достижение предуказанной свыше священной цели?
Он вдруг остановился и ухватился за эту мысль. Ему, человеку минуты,
великому актеру в жизни, пришлось по вкусу поглядеть на себя в таком
сентиментальном плане. Ему показалось соблазнительным истолковать свое
повседневное существование не как возню впустую, а как возвышенное житие
великого праведника. Ах так, его жизнь столь бессмысленна, что можно с
презрением отмахнуться от нее? Все его тщеславие возмутилось в нем.
Огромным усилием воли вырвался он из того гнетущего заколдованного круга,
в котором держало его присутствие рабби Габриеля. Он принудил самого себя
поверить в глубокий, предопределенный, священный смысл своей жизни,
усмотреть в своем возвышении назидание и символ. По-прежнему стремительно
шагая взад и вперед, он таинственным шепотом вкрадчиво убеждал своего
молчаливого слушателя. Со всем присущим ему увлекательным, убедительным
адвокатским красноречием, с тем рвением, с каким обычно выступал в защиту
дел государственной важности, сжигал он перед рабби блестящий фейерверк
благочестивой гордыни.
Если бы он старался только сделать карьеру, зачем бы ему было
оставаться евреем? Почему он не крестился, как его брат? Нет, дядя
несправедлив к нему, считая его жизнь такой ничтожной и достойной
презрения. Отнюдь не из жажды денег или власти стоит он на своем высоком
посту, окруженный завистью и опасностями.
Он цеплялся за эту мысль, она льстила ему, он внушал ее себе, чтобы
получше внушить ее рабби Габриелю. Он нашептывал ее каббалисту как великую
тайну и, пожалуй, даже больше, чем для него, играл для самого себя в
предопределение, в наитие, в призвание. А что, если он избран отомстить
Эдому за Израиля? Ведь не слепым случаем вознесен он, точно Иосиф,
которого отличил фараон? Если он теперь поднялся так высоко и пребывает в
таком блеске, что те, кто обычно оплевывает и попирает ногами сынов
Израиля и брезгливо отряхивается, когда им случится задеть еврея, они
принуждены гнуть перед ним спину и лизать прах от ног его - разве это уже
не месть? Вот теперь он, еврей, царит над страной, сосет ее кровь и жиреет
от ее соков. И если кого-нибудь из его братьев притесняют, стоит ему
простереть над ним руку, как Эдом уползет, поджав хвост, как побитый пес.
Разве этого недостаточно, чтобы стать смыслом, сутью и основой целой
жизни?
Но рабби Габриель молчал, и когда Зюсс поглядел на молчавшего рабби,
его крылатые слова повисли в воздухе и наконец упали наземь. Он притих и
стоял, точно школьник, плохо выучивший урок и не знающий, чем ему
закончить, и слова его стали похожи на плохие, дурно пахнущие румяна;
которые быстро засыхают и облупливаются.
Каббалист ни словом не ответил на длинную, пылкую и чувствительную речь
Зюсса. Он поднялся и сказал:
- Прежде чем показаться на глаза девочке, поезжай во Франкфурт к
матери.
С этими словами он ушел. Когда Зюсс остался один, в душе его бушевала
глухая ярость. Ну вот, он переломил себя и принес жертву. Чего же еще
хочет от него старик? Что еще должен он сделать? Почему замалчивал он его
жертву своим высокомерным и уничтожающим молчанием? А как понять его слова
о Франкфурте? Ну, конечно, он поедет во Франкфурт, к матери. Франкфуртцы
лучше оценят все, что он сделал. Мать будет благоговейно прислушиваться к
его словам. А франкфуртские евреи - мудрый рабби Якоб Иошуа Фальк и
попечитель и все другие - как будет он взыскан их славословием,
благословением, хвалой и восторгом. Пусть рабби Габриель молчит, тем
громче заговорят десятки тысяч других уст, свидетельствуя о нем и о его
деянии.
В кабинете профессора Иоганна-Даниэля Гарпрехта хозяин дома, поверх
кипы актов и документов, с мягким и мудрым сокрушением улыбался своему
другу, тайному советнику Бильфингеру. Просторную, солидно меблированную
комнату пересекал столб солнечных лучей, сотканный из бессчетных пылинок.
И профессор и тайный советник, оба люди положительные, внимательно
обсудили вюртембергские дела; особо остановились они на подробно и
старательно изложенном прелатом Вейсензе решении парламентского совета,
постановившего ни при каких условиях не вмешиваться в эслингенский
конфликт.
- Вы, друг и брат мой, должны понять, - сказал Гарпрехт и положил руку
на широкие плечи Бильфингера, - насколько самому мне приятнее было бы
бросить еврея Иезекииля на произвол судьбы, насолить Зюссу и тем самым
доставить торжество Вейсензе. А как я подумаю, какой куш придется нам
отвалить за выдачу этого вонючего жида, сколько побочных доходов и
законных прибылей придется швырнуть в жадную пасть несговорчивых
эслингенских лавочников, и взамен прослыть по всей империи еврейскими
приспешниками, вам, друг и брат мой, разумеется, понятно, что при мысли об
этом горечь и досада поднимаются во мне. Но герцог потребовал у меня
заключения юридического, а не политического. И хотя мне это крайне
прискорбно, и хотя я с радостью отхлестал бы еврея по его наглой роже
всеми компендиями и комментариями - тем не менее Иезекииль подсуден нам; а
когда поставлен вопрос о праве и законе, тогда отпадают всякие мелкие
формальности, которые с помощью юридических уловок можно толковать в
обратном смысле. Как юрист я обязан дать такое заключение: Иезекииль
подсуден вюртембергскому суду и должен быть выдан герцогским властям.
Бильфингер склонил массивную голову. Он знал это, все это знали; знал
это, несомненно, и герцог, и когда он затребовал суждение Гарпрехта, дело
было уже, в сущности, решено. И все-таки как было бы хорошо, если бы
Гарпрехт сделал другой вывод! Герцог, надо думать, все равно потребовал бы
выдачи арестованного, но Зюсс получил бы чувствительный щелчок.
- А теперь он стоит себе спокойно, - проворчал Бильфингер, - и
посмеивается, глядя сверху вниз, как мы надрываемся, чтобы ему угодить.
Но больше он не делал попыток повлиять на Гарпрехта, он знал, что юрист
скорее даст себе руку отрубить, нежели решится вставить в юридическое
заключение хоть слово, на волосок уклоняющееся от буквы закона. Он
простился с другом, уныло и безнадежно, но с крепким и теплым
рукопожатием.
Оставшись один, Гарпрехт не нашел в себе сил приняться за дела. Он
вновь наполнил стакан вином, посмотрел на танцующие в косом столбе света
пылинки. Задумался. Он привык к широкому охвату происходящего. Он
определил место этого случая в цепи фактов, он раздвинул границы
герцогства, и дело ничтожного еврея-разносчика предстало перед ним как
одна из волн в потоке явлений и событий общеевропейского масштаба.
Ибо ничтожный еврей-разносчик, замученный пытками, ложно обвиненный в
убийстве, и Зюсс, окруженный завистью, всемогущий финанцдиректор, видная
фигура, входящая в расчеты всех европейских дворов, качаются на гребне
одной волны. Как странно переплелись судьбы этих двух людей! Если бы Зюсс
не стоял так высоко, в таком великом блеске, эслингенцы, несомненно,
отпустили бы бедняка еврея на все четыре стороны. А если бы Зюсс не стоял
так высоко, в таком великом блеске, он не мог бы спасти бедняка еврея. Что
же связало финанцдиректора с мелким разносчиком? Общность крови? Глупости!
Общность веры? Пустая болтовня! Ничего между ними не было общего, кроме
одного: ненависти, которая отовсюду захлестывала и могущественного еврея,
и его ничтожного собрата.
Задумчиво перелистывал Гарпрехт хроники, исторические работы
Габельковера, Магнуса Гессенталера, Иоганна-Ульриха Прегицера, приказы,
рескрипты, решения ландтагов, которые грудами лежали перед ним. Там можно
было прочесть, как в стране обращались с евреями до сих пор, там были
постановления швабских герцогов и парламентов касательно евреев, там была
вся история швабских евреев и их прав.
С давних времен расселились они в стране. Их бесконечное множество раз
обвиняли в убийстве, в отравлении колодцев, оскорблении святынь, а пуще
всего в несносном зловредном лихоимстве. Их бесконечное множество раз
избивали, а все их иски объявляли недействительными и в Кальве, и в
Вейле-городе, и в Булахе, Тюбингене, Кирхгейме, Горбе, Нагольде, Эрингене,
Каннштате, Штутгарте. Но бесконечное множество раз их призывали вновь.
Один из императорских приказов гласил: повсюду в империи надлежит отнимать
у них имущество, а также и жизнь, истребляя их всех, за исключением малого
числа, кое оставить в живых, дабы сохранилась память о них. В другой раз в
резолюции консистории указывалось, что у христиан, после дьявола, нет злее
врагов, нежели евреи. В соглашении между германским государем и Ульрихом
Многолюбимым были оговорены строжайшие меры, во внимание к разнообразным
жалобам на евреев, кои, по свойственному им жестокосердию, лихоимством
своим бессовестно и несносно угнетают имперских подданных, как лиц
духовного звания, так и мирян, и в других делах держат себя так грубо и
непотребно, что отсюда проистекают рознь, войны и несогласия. А в
завещании графа Эбергарда Бородатого евреи именовались отверженными и
мерзкими творениями, враждебными всемогущему богу, природе и христианскому
духу, гложущими червями, пагубными и несносными для простолюдина и
подданного, а посему, во славу господа всемогущего и всеобщего блага ради,
им строго и решительно воспрещалось пребывание в стране.
Но отчего же, судя о них так, их снова впускали и даже часто призывали
обратно в герцогство? Отчего защищал их Эбергард Сварливый и граф Ульрих?
Отчего же, если Эбергард Бородатый, герцоги Ульрих, Кристоф, Людвиг их
изгоняли, Фридрих Первый и Эбергард-Людвиг звали их назад в страну?
Заклеймить именем проклятого, богом отринутого народа - очень просто, но
почему нельзя оставаться к ним равнодушными, как к другим чужеземцам,
скажем, к французам-эмигрантам? Почему они либо отталкивают, либо
притягивают - а то бывают одновременно и омерзительны и привлекательны?
Оторвавшись от бумаг, Иоганн-Даниэль Гарпрехт поднял голову. В косом
столбе солнечных лучей, где танцевали бессчетные пылинки, ему примерещился
образ герцога и образ еврея, один в другом, один таинственно переходящий в
другой. Оба были бедствием. Против герцога существовала защита -
конституция; но защита была худая и прок от нее небольшой. Против евреев
существовали законы, рескрипты; но они были бесполезны. Гложущие черви -
так говорилось в резолюциях, в запретах. Страна приходила в упадок, росла
бедность, нужда, озлобление, обнищание, отчаяние. Гложущие черви сидели в
стране, питались мозгом ее костей. Глодали, жирели. Вверху, свившись в
один клубок, герцог и еврей, кичливые в своей наглой, сытой наготе,
лоснящиеся, раздобревшие.
Мысли путались в голове положительного, трезвого, деловитого человека.
Так трудно встать здесь на твердую почву; евреи и все, что с ними связано,
так сбивает с топку, задает столько загадок. Изгонять их бесполезно, раз
их снова приходится призывать обратно, даже самое простое средство -
истребление их - вопроса не решало. Загадка продолжала мучать и задним
числом; да и сами они внезапно всплывали на поверхность там, где их меньше
всего можно было ожидать.
Вот, скажем, еврей-разносчик: бродит он по дорогам, колченогий,
уродливый, грязный, запуганный, приниженный, лукавый, неприглядный телом и
духом, ты испытываешь к нему отвращение, остерегаешься прикоснуться к его
засаленному кафтану; но вдруг из глаз его благостно глянет на тебя и
смутит твой покой древний мир с его вековой мудростью, и вшивый еврей,
который, казалось тебе, недостоин того, чтобы, топча его в грязь, ты
замарал новые башмаки, поднимается как облако, парит над тобой, улыбаясь с
недосягаемой высоты.
Тягостно и неприятно думать, что такой вот грязный еврей-тряпичник
произошел от семени Авраама. Досадно и неловко, что прославленный на весь
мир мудрец Бенедикт д'Эспиноза принадлежал к этому же проклятому племени.
Казалось, будто природа хочет на примере этого племени наглядно показать,
на какую звездную высь может подняться человек и в каких низинах может он
погрязнуть.
Гложущие черви. Гложущие вредоносные черви. Профессор Иоганн-Даниэль
Гарпрехт принудил себя вернуться к архивным документам, но что это? К
нему, рассудительному спокойному человеку, точно к какому-нибудь
мечтателю, слетели видения. Самые буквы превратились в червей с головами
герцога и Зюсса, и черви эти ползали, гнусно увертливые, влажные, липкие.
Гложущие черви, гложущие черви. Он скривил рот. Сплюнул.
Сделал попытку перенестись мыслями в ту область, где легче всего
обуздать фантазии и видения, в самую близкую ему область, в политическую
экономию. Евреи продолжают существовать в силу экономической
необходимости. Мир перестроился заново. Раньше вес человека определялся
его званием и происхождением, теперь он определяется деньгами. Когда
евреям - презренным и ненавистным - дано было монопольное право
распоряжаться деньгами, им тем самым был брошен канат, по которому они
взобрались вверх. Теперь деньги стали живой кровью государства и общества,
а евреи - важнейшим колесом в мудреном механизме денежного оборота, его
осью и главным рычагом. Стоит изъять их оттуда, как рухнет общество и
государство. Герцог - эмблема и символ старой власти, власти звания и
происхождения, и еврей - эмблема и символ новой власти, власти денег, -
протягивали друг другу руку, были нерасторжимо связаны между собой, дружно
тяготели над народом, высасывали мозг его костей один для другого.
Гложущие черви, гложущие черви. Со вздохом вернулся Гарпрехт к своей
работе. Взял себя в руки, и омерзительная нечисть обратилась в ясные
четкие буквы, и он деловито, старательно, добросовестно и подробно изложил
свое заключение.
Эслингенцы, выторговав себе крупную компенсацию а для вида отчаянно
бранясь, а в душе ликуя, передали в руки герцогского правосудия еврея
Иезекииля Зелигмана. Вюртембергский суд спустя несколько дней освободил
его. Разбитый, потерянный, невменяемый, обезумев от ужаса, от страха
смерти, от пыток, Иезекииль вернулся в Фрейденталь, навсегда до мозга
костей потрясенный всем пережитым. С ним часто случались нервные припадки,
его трясло, сводило плечи, руки смешно дергались в разные стороны, лицо
искажалось, часто он неожиданно принимался стонать, тихо, по-звериному
завывал. Другие евреи заботились о нем и в конце концов переправили его за
границу, в Амстердам.
Перед тем как выехать за пределы Германии, он обратился с письмом к
финанцдиректору, прося разрешения явиться к нему, чтобы поблагодарить его.
Зюсс подумал, заколебался. Конечно, торжество немалое - показать
штутгартцам добычу, которую он вырвал у эслингенцев. Но, с другой стороны,
у добычи был настолько жалкий и общипанный вид, что штутгартцы хоть и
поостереглись бы громко поносить его, но грубые шутки, конечно, себе бы
позволили, а кроме того, он не решился, показывая Иезекииля, еще пуще
разозлить герцога, которому вся эта канитель и без того нестерпимо
надоела. Итак, он великодушно уклонился от личной благодарности
освобожденного. Однако, по теперешнему своему обыкновению, не сознался
себе самому в истинной причине отказа и только полюбовался сам собой. Уж
теперь все увидят, что совершил он этот поступок не благодарности ради, а
единственно из чистых и благородных побуждений.
Зато он сполна удовлетворил свое тщеславие во Франкфурте. Он, как
толпились на улицах гетто евреи, чтобы только увидеть его, гортанными
возгласами выражали свой восторг, призывали на его голову благословения,
высоко поднимали детей, чтобы в их своеобразно-прекрасных, удлиненных
глазах запечатлелся его священный благодатный образ. Точно по ковру
шествовал он по их беспредельным восторгам и добрым пожеланиям. Ой, какого
спасителя и великого праведника господь, да будет благословенно имя его,
послал Израилю в его великом бедствии. Он стоял в синагоге, и его вызвали
читать священное писание, и тогда жужжание, которое обычно раздавалось в
переполненном зале, сразу стихло, так что напряженная тишина, воцарившаяся
среди избавленных от безумного страха людей, казалось, готова взорвать
стены, и престарелый раввин дрожащим голосом излил на его голову слова
прекрасных, сладостных, древних благословений, как теплую благовонную воду
из драгоценной чаши.
Но та, от кого он ждал самых больших восторгов, менее ревностно и
раболепно слагала их к его ногам. Его мать, самая покорная и смиренная его
поклонница, на сей раз была сдержанна, боязлива, словно скована. Правда, у
нее и теперь не иссякали хвалы и славословия его величию и блеску,
стройности, богатству, благородству, изяществу, уму, учености, могуществу
и тому, как щедро одарен он всеми благами мира, и деньгами, и талантами, и
красотой осанки, и добротой, и женскими ласками. Однако она не
растворялась в нем целиком, как обычно. Ее большие бездумные глаза на
белом прекрасном лице порой пугливо отрывались от него; руки, ласкавшие
умного, изящного, могущественного сына, вдруг беспричинно застывали.
Красивая, веселая, болтливая, ветреная пожилая дама, против обыкновения,
была чем-то явно обеспокоена, растеряна, угнетена.
В то время как они сидели вдвоем, тяготясь этой напряженной атмосферой,
рабби Габриель неожиданным своим приходом прервал их разговор. Микаэла
вскочила с легким криком и, точно умоляя и обороняясь, подняла к нему
руки.
- Ты ему дала их? - спросил каббалист.
Микаэла, помертвев и широко раскрыв глаза, отступила на шаг.
- Отдай сейчас же! - сказал рабби, не повышая голоса, но так, что
сопротивление тотчас замерло. Микаэла вышла, вся поникнув, тихонько
всхлипывая.
- Что это значит? - спросил озадаченный и раздосадованный Зюсс. - Зачем
вы ее мучаете? Чего вы хотите от нее?
- Ты мне сказал, - отвечал рабби, - на чем покоится смысл и оправдание
твоей жизни, с которым ты хочешь предстать перед девочкой. Я же возьму в
руки твое оправдание и покажу его тебе таким, каково оно есть.
Едва волоча ноги, словно через силу вошла Микаэла. Принесла связку
бумаг, по-видимому писем. Робко положила их перед недоумевающим сыном.
- Остаться мне здесь? - произнесла она с трудом, в чуть слышном голосе
ее звучал страх.
- Можешь идти, - почти ласково сказал рабби.
После того как она поспешно удалилась, Зюсс неторопливо потянулся за
письмами, подержал их в руке и нерешительно начал читать. Любовные письма,
несколько устарелые по форме, не слишком увлекательная материя. Он
удивлялся и недоумевал. Что это значит? Наконец уловил какую-то связующую
нить, стал торопливо сопоставлять факты, и вдруг, ошеломленный внезапным,
потрясающим открытием, поднял глаза от писем, поднял их на рабби Габриеля.
Но того не оказалось, он был в комнате один.
Тогда он встрепенулся, вскочил, тяжело ступая, принялся шагать по
комнате. Глаза его то загорались, то темнели, то снова загорались.
Налетевшие тучи, и снова солнце, потом снова мрак застилает лицо.
Беспорядочные, неритмичные взмахи рук, шаткие, как у пьяного, шаги.
Обрывки слов, лепет, затем, когда все тело напрягается, - отчетливая
фраза. И вот он уже опять поник, невнятно что-то бормоча, ноги и руки
словно перебиты. Человек, всегда полный самообладания, превратился вдруг в
актера, когда тот работает над ролью, то возносясь к звездам, то
низвергаясь в пропасть. Наконец он точно мешок свалился в кресло, внутри
все кипит и бурлит, а лицо и тело неподвижны. Долгий, как вечность, миг он
недвижим, точно мертв.
Вот, значит, как одно сплетается с другим. Вот как сразу освещаются
таинственные, мрачные закоулки. Значит, проклятый колдун рабби заодно с
матерью подло, низко, бессовестно обманывали его, так долго скрывая и
утаивая правду. Что за скверная шутка, что за коварная, чисто еврейская
плутня - так долго связывать его с этой мерзкой, низкой, подлой, смешной и
презираемой нацией! Впрочем - благодарение богу, его талант и благородство
крови не дали ему остаться в тени. Его природные способности расцвели
пышным цветом, несмотря на чинимые ему подлые преграды и препоны. Каких
нестерпимых, отравляющих душу обид не знал бы он, какими унизительными
окольными путями не плутал бы, сколько нелепых, ненужных граней и углов
было бы для него выровнено и сглажено, если бы преступная воля незаконно
не привязала его к этому низменному плебейскому положению и
вероисповеданию.
Но как же это? Потише! Только не горячиться! Потихоньку все взвесить и
обдумать! Разве теперь его путь так уж прям и ясен?
Итак, отцом его был не скромный кантор и комедиант Иссахар Зюсс. Можно
без труда неопровержимо доказать, что Георг-Эбергард фон Гейдерсдорф
(*38), барон и фельдмаршал, был его отцом. Он не плохого род
...Закладка в соц.сетях
