Жанр: Драма
Информаторы
...все разглядываю девчонку, отодвинувшись, а потом очень тихо, подозрительно, может,
чуть смущенно спрашиваю:
- Ладно, - глубоко вдыхаю, - сколько эфиопов можно запихнуть в "фольксваген"? -
Пока не ответит, не выдохну. Смотрю, как из ниоткуда появляется перекати-поле, слышу,
как оно задевает бампер "порша".
- Я же сказала - всех, - отвечает она. - Мы к тебе едем или типа что?
Я откидываюсь назад, затягиваюсь, спрашиваю:
- Сколько тебе лет?
- Двадцать.
- Да нет, по правде. Ну же? Мы тут вдвоем. Больше никого. Я не легавый. Скажи
правду. За правду ничего не будет.
Она задумывает, потом спрашивает:
- Ты мне грамм дашь?
- Полграмма.
Она закуривает косяк, который я принимаю за сигарету, выдувает дым в крышу и
говорит:
- Ладно. Четырнадцать. Четырнадцать мне. Переживешь? Блин. - Протягивает мне
косяк.
- Нетушки, - отвечаю я и косяк не беру.
Она пожимает плечами.
- Даушки, - и затягивается.
- Нетушки, - повторяю я.
- Даушки. Мне четырнадцать. У меня была батмицва в отеле "Беверли-Хиллз", просто
жуть с ружьем, а в октябре мне будет пятнадцать. - Она задерживает дыхание, потом
выдувает дым.
- Как же ты в клуб попала?
- Карточка поддельная. - Она лезет в сумку.
- Это что же получается, я перепутал "Привет, Китти" с Луи Вуаттоном? - громко
шепчу я, хватая и нюхая сумочку.
Девчонка показывает поддельную карточку.
- Похоже на то, гений.
- Откуда мне знать, что она поддельная? - спрашиваю я. - Откуда мне знать - может, ты
дразнишься?
- Посмотри внимательнее. Ага, я двадцать лет назад родилась, в шестьдесят четвертом,
угу, конечно, - хмыкает она. - Тю.
Я возвращаю ей карточку. Потом завожу машину и, все так же глядя на девчонку,
выезжаю на бульвар Вентура и еду во тьму Энсино.
- Всех, - содрогаюсь я. - О как.
- А мой грамм где? - спрашивает она, а потом: - Ой, смотри, у "Робинсона"
распродажа.
Я закуриваю вторую сигарету.
- Я обычно не курю, - сообщаю я. - Но ты со мной что-то странное делаешь.
- Вот и не кури. - Она зевает. - Эти штуки тебя прикончат. По крайней мере, так
говорила моя чудовищная мамаша.
- Она от сигарет умерла? - спрашиваю я.
- Нет, ей какой-то маньяк глотку перерезал. Она не курила. - Пауза. - Меня в принципе
мексиканцы вырастили. - Снова пауза. - А это, я тебе скажу, не подарок.
- М-да? - зловеще улыбаюсь я. - Думаешь, меня сигареты прикончат?
Она снова затягивается, и все, я заезжаю в гараж, мы заходим в спальню, все
ускоряется, когда уже ясно, куда движется ночь, девчонка осматривается и просит
большой водки со льдом. Я отвечаю, что пиво в холодильнике и она, блядь, может достать
сама. С ней случается вроде как припадок безумного шипа, она ковыляет в кухню,
бормоча: "У моего папаши манеры лучше".
- Тебе не может быть четырнадцать, - говорю я. - Нетушки. - Я снимаю галстук и
пиджак, скидываю мокасины.
Она возвращается с "Короной" в одной руке и новым косяком в другой. Чересчур
накрашена, уродские белые джинсы "Гесс", но похожа на большинство - восковая и
искусственная.
- Бедная жалкая сучка, - шепчу я.
Ложусь на постель, заползаю повыше, головой на смятые подушки. Смотрю на
девчонку, сползаю пониже, ерзаю.
- А мебели у тебя нет? - спрашивает она.
- Холодильник. И кровать, - отвечаю я, поглаживая простыни ручной работы.
- А, ну да. Это правда. Блин, соображал-ка у тебя работает. - Она слоняется по комнате,
подходит к двери, пытается открыть - заперто. - А там что? - На дверь скотчем
прилеплена таблица восходов и заходов солнца на эту неделю - вырезка из "ЛосАнджелес
Геральд-Экзаминера". Девчонка ее разглядывает.
- Другая комната просто.
- Ясно. - Она оборачивается, наконец слегка испугавшись.
Я стаскиваю штаны, складываю, кидаю на пол.
- А почему у тебя так много типа... - Она умолкает. Пиво не пьет. Смущенно смотрит
на меня.
- Так много чего? - Я расстегиваю рубашку.
- Ну... так много мяса? - кротко говорит она. - Ну то есть у тебя в холодильнике целая
куча мяса.
- Не знаю. Потому что я хочу есть? Потому что красная рыба меня пугает? - Я кладу
рубашку рядом с брюками. - Господи.
- А-а. - Она стоит, и все.
Я больше ничего не говорю, ложусь головой на подушки. Медленно стягиваю трусы,
маню девчонку, и она медленно идет, беспомощная, с полной бутылкой пива, в горлышке
- завиток лайма, косяк догорел. Браслеты на запястьях - словно из меха.
- Э... слушай, это совсем дурацкий вопрос... - она запинается. - А ты случайно не...
Она подходит ближе ко мне, плывет, не сознавая, что ее ноги даже не касаются пола. Я
поднимаюсь, впереди покачивается громадный член, который вот-вот взорвется.
- Ты случаем типа не... - Она с улыбкой умолкает. - Типа... - Она не договаривает.
- Не вампир? - ухмыляюсь я.
- Да нет - не агент? - серьезно спрашивает она.
Я откашливаюсь.
Когда я говорю "нет, я не агент", она стонет, и я держу ее за плечи, очень медленно,
спокойно веду в ванную, и когда я ее раздеваю, отбрасываю футболку "ЭСПРИ" в
сторону, в биде, девчонка все хихикает, измученная, спрашивает: "Тебе это не странно,
а?" - и наконец юное безупречное тело обнажено, и она смотрит мне в глаза, что
совершенно затуманились, черные, бездонные, тянется, плача от недоверия, касается
моего лица, я улыбаюсь, трогаю ее гладкую, безволосую пизду, и она говорит:
"Только засосов не оставляй", - и тут я кричу, прыгаю на нее, раздираю ей горло, и ебу ее,
и играю с ее кровью, и после этого все, в общем, нормально.
Я сегодня еду по Вентуре к своему психиатру, на холм. Недавно зарядил пару дорожек,
из магнитофона вопят "Летние парни" , и я пою вместе с ними, на светофорах забивая
эфир, мимо "Галлерии", мимо "Тауэр-Рекордз", мимо "Фабрики", кинотеатра "La Reina"
, который скоро закроется, мимо нового "Жирбургера" и гигантского "Наутилуса",
который только что открыли. Недавно звонила Марша, приглашала на тусовку в Малибу.
Дирк прислал наклейки "Зи-Зи Топ" на крышку гроба - по-моему, довольно убогие, но я
их все равно оставлю. Сегодня я разглядываю людей в машинах и много думаю о ядерных
бомбах, потому что на парочке бамперов видел наклейки с жалобами на них. У доктора
Новы мне приходится нелегко.
- Что это сегодня творится, Джейми? - спрашивает доктор Нова. - Ты вроде...
взволнован.
- Я эти картинки видел, отец, нет - эти видения, - сообщаю я. - Ядерные ракеты все тут
разнесли.
- Где - тут, Джейми?
- Долину расплавили, всю Долину. Все телки гниют на ходу. От "Галлерии" - одно
воспоминание. Все исчезло. - Пауза. - Испарилось. - Пауза. - Так можно сказать?
- Ух ты, - говорит доктор Нова.
- Вот именно - ух ты. - Я смотрю в окно.
- А с тобой что случится?
- А что? Думаете, это меня остановит? - парирую я.
- А ты что думаешь?
- Вы думаете, ядерная, блядь, бомба все тут прикончит? - говорю я. - Да ни за что, отец.
- Прикончит тут что?
- Мы ее переживем.
- Кто - мы?
- Мы были здесь вечно, и мы, скорее всего, навечно и останемся. - Я скашиваю взгляд
на свои ногти.
- А что мы будем делать? - Доктор Нова почти не слушает.
- Бродить. - Я пожимаю плечами. - Летать по округе. Парить над вами, как, блядь,
вороны. Представьте себе самого крупного ворона, какого только видели. Представьте,
как он парит.
- Как твои родители, Джейми?
- Не знаю, - отвечаю я, и тут мой голос поднимается до крика: - Но у меня классная
жизнь, и если вы не продлите мне рецепт на пропоксифен...
- Ты сделаешь что, Джейми?
Я взвешиваю варианты, спокойно поясняю:
- Буду ждать. Как-нибудь ночью буду ждать вас в спальне. Или под столиком вашего
любимого ресторана, ножку трясущуюся вам покалечу.
- Это... угроза? - спрашивает доктор Нова.
- Или когда вы поведете дочь в "Макдональдсе", - продолжаю я. - Оденусь Рональдом
Макдональдом или Ужимкой, сожру вашу дочь на стоянке, а вы будете смотреть и быстро
умом поедете.
- Мы это уже обсуждали, Джейми.
- Подкараулю вас на стоянке, или в школьном дворе, или в ванной. Заползу к вам в
ванную. Провожу вашу дочь из школы, сыграю с ней в трих-трах, а потом засяду у вас в
ванной.
Доктор Нова смотрит на меня скучающе, будто мое поведение объяснимо.
- Я был в палате, когда ваш отец умер от рака, - говорю я.
- Ты уже об этом говорил, - лениво отвечает он.
- Он гнил, доктор Нова. Я его видел. Я видел, как сгнил ваш отец. Рассказал всем своим
друзьям, что ваш отец умер от токсического шока. Засунул себе в жопу тампон и забыл
вытащить. Умирая, он кричал, доктор Нова.
- Ты... в последнее время кого-нибудь убивал, Джейми? - Судя по виду, он не слишком
потрясен.
- В кино. В воображении, - хихикаю я. Доктор Нова вздыхает, разглядывает меня, явно
весь в сомнениях.
- Чего ты хочешь?
- Хочу ждать на заднем сиденье вашей машины, пускать слюни...
- Я не глухой, Джейми, - вздыхает он.
- Хочу, чтобы вы продлили рецепт на пропоксифен, или я подкараулю вас в этом
чудненьком бассейне с черным дном как-нибудь ночью, когда вы захотите искупаться,
доктор Нова, и я вытяну вены и сухожилия из вашего потрясающего мускулистого бедра. -
Теперь я встал, шагаю взад-вперед.
- Ты получишь пропоксифен, Джейми, - говорит доктор Нова. - Но я бы хотел, чтобы
ты здесь появлялся регулярнее.
- Я психую тотально, - отвечаю я. - А вы спокойны, как покойник.
Он выписывает рецепт и, вручая его мне, спрашивает:
- Почему я должен тебя бояться?
- Потому что я крепкий загорелый ублюдок и зубы у меня такие острые, что по
сравнению с ними заточенная бритва - столовый ножик. - Пауза. - Нужна причина
получше?
- Почему ты мне угрожаешь? Почему я должен тебя бояться?
- Потому что я - последнее, что вы увидите, - сообщаю я. - Можете не сомневаться.
Я направляюсь к двери, разворачиваюсь.
- Где вы больше всего чувствуете себя в безопасности? - спрашиваю я.
- В пустом кинотеатре, - отвечает доктор Нова.
- Ваш любимый фильм?
- "Каникулы" с Чеви Чейзом и Кристи Бринкли.
- Любимый завтрак?
- Глазированная пшеница или что-нибудь с отрубями.
- Любимая телереклама?
- Аспирин "Байере".
- За кого голосовали на последних выборах?
- За Рейгана.
- Как вы определите грань исчезновения?
- Ты, - кричит он, - сам ее определи.
- Мы уже там были, - отвечаю я. - Мы ее уже видели.
- Кто... мы? - давится он.
- Легион.
Глава 11. Пятое колесо
- Так мы пацана убьем? - спрашивает Питер, на вид дерганый и нервный, потирает
руки, глаза выпучил, громадное пузо вылезло из-под футболки "БРАЙАН МЕТРО". Сидит
в разодранном зеленом кресле перед телевизором, мультики смотрит.
Мэри валяется на матрасе в соседней комнате, растянулась там, обдолбанная, слушает
по радио Рика Спрингфилда или еще какого мудака, и меня явственно подташнивает, я
пытаюсь забить косяк, притвориться, что Питер ничего не говорил, но он спрашивает
снова.
- Не знаю, кого ты спрашиваешь - меня, Мэри или этих ебанутых Флинтстоунов в этом
ебаном телике, только больше, мужик, не спрашивай.
- Мы пацана убьем? - спрашивает он.
Я бросаю косяк - бумажки слишком влажные, облепили мне все пальцы, - и Мэри
стонет чье-то имя. Пацан лежит связанный в ванне уже типа дня четыре, и все немножко
нервничают.
- Меня чего-то подмывает, - говорит Питер.
- Ты говорил, все будет раз плюнуть, - отвечаю я. - Ты говорил, будет круто. Что все
сработает, мужик.
- Я проебал. - Он пожимает плечами. - Я в курсе. - Он отворачивается от мультиков. - И
ты в курсе, что я в курсе.
- Медаль тебе за это, м-мужик.
- Мэри ни черта не рубит, - вздыхает Питер. - Эта девка вечно ни черта не рубит.
- Так ты в курсе, что я в курсе, что ты типа проебал по-крупному? - спрашиваю я. - Ну -
в курсе?
Он начинает смеяться:
- Мы пацана убьем? - И Мэри смеется вместе с ним, а я слушаю их и вытираю руки.
Питер выходит на меня через одного дилера, на которого я работал, и звонит мне из
Барстоу. Питер в Барстоу с индеанкой, которую снял возле торгового автомата в Рино.
Дилер дает мне телефон гостиницы в пустыне, я звоню Питеру, и он говорит, что
приезжает в Лос-Анджелес, что ему с индеанкой нужно где-то зависнуть на пару дней. Я
Питера не видел три года, с тех пор, как вышел из под контроля пожар, который мы
устроили. Я шепчу в телефон:
- Я знаю, отец, ты все проебал.
И он в трубку отвечает:
- Ага, конечно, приехать можно?
- Я не хочу, чтоб ты делал то, что я, блядь, думаю, ты собираешься делать, - говорю я,
закрыв лицо руками. - Останешься на ночь, а потом свалишь.
- Хочешь, скажу кое-что? - спрашивает он.
Я ни слова не могу из себя выдавить.
- Ничего подобного, - говорит он.
Питер с Мэри, которая и не индеанка никакая, приезжают в Лос-Анджелес, около
полуночи находят меня в Ван-Найсе, и Питер подходит, хватает меня, говорит:
- Томми, отец, как делишки, приятель?
И я стою, трясусь, говорю:
- Привет, Питер. - А он жирный, триста-четыреста фунтов, у него длинные волосы,
светлые и грязные, на нем зеленая футболка, вся морда в соусе, все руки исколоты, и я
злюсь.
- Питер? - спрашиваю я. - Что за хуйню ты творишь?
- Ой, мужик, - говорит он. - Ну и что? Круто же. - Глаза вытаращил, взгляд странный
такой, и тянет меня к выходу.
- А телка где?
- Снаружи, в фургоне.
Я жду, Питер стоит.
- Снаружи в фургоне? Так? - переспрашиваю я.
- Ну да. Снаружи в фургоне.
- Может, пошевелишься, или как? - предлагаю я. - Может, приведешь типа девчонку?
Он не движется. Стоит и все.
- Девчонка в фургоне? - спрашиваю я.
- Точно.
Я злюсь.
- Почему бы не приволочь эту пизду сюда, недоебок ты жирный?
Не волочет.
- Ну, мужик, - вздыхаю я. - Пошли на нее глянем.
- На кого? - спрашивает он. - На кого, мужик?
- О ком я, по-твоему?
Наконец он говорит:
- А, ну да. Мэри. Конечно. Девчонка в отрубе валяется в фургоне, она загорелая,
смуглая, длинноволосая блондинка, тощая из-за наркоты, но правильная и ничего такая
себе. В первую ночь спит на матрасе у меня в комнате, я на диване, а Питер сидит в
кресле, за полночь смотрит телик и, кажется, пару раз выходит за едой, но я устал, злюсь
и на все плюю.
Наутро Питер просит у меня денег.
- Это же куча бабок, - говорю я.
- Что это значит?
- Это значит, что ты совсем башкой ебнулся, - говорю я. - Нету у меня денег.
- Вообще? - И он начинает хихикать.
- Не похоже, что ты расстроился, - замечаю я.
- Мне тут надо парняге одному заплатить.
- Извини, отец. Просто нету.
Он больше ничего толком не говорит, лишь возвращается с Мэри в темную комнату, а я
еду на автомойку в Резеду, я там работаю, когда больше ничего не делаю.
Возвращаюсь домой после весьма паршивого дня, Питер сидит в кресле, а Мэри
валяется в задней комнате, слушает радио, и на столе рядом с теликом я замечаю пару
ботиночек и спрашиваю Питера:
- Ты где ботиночки раздобыл, мужик?
Питер обдолбан в ноль, не отзывается, лицо - как воздушный шарик, и этот шарик тупо
и страшно ухмыляется, таращится на мультики, а я смотрю на ботиночки и откуда-то
слышу плач, грохот какой-то, бормотание за дверью ванной.
- Это что... шутка? - спрашиваю я. - То есть я же знаю, отец, какой ты ебанутый, я знаю,
что это не шутка и, блядь, мужик, ох, блядь.
Я открываю дверь ванной и вижу пацана, маленького, беленького, белобрысого, лет
десяти-одиннадцати, на рубашке лошадка, застиранные модные джинсы, руки шнуром за
спиной связаны, ноги обмотаны веревкой, и еще Питер запихал ему что-то в рот, а сверху
заклеил изолентой, глаза у пацана огромные, он плачет, бьется о края ванны, куда Питер
его свалил, и я хлопаю дверью, бегу к Питеру, хватаю его за плечи и ору в лицо:
- Пиздадуй, какого хуя ты творишь, какого хуя ты творишь, пиздадуй ебаный?
Питер невозмутимо смотрит в телевизор.
- Он нам денег добудет, - бормочет он, пытаясь меня смахнуть.
Я сильнее стискиваю его жирные мясистые плечи и ору:
- На хуя? - паникую и замахиваюсь кулаком, со всей дури бью Питера по голове, а он
не двигается. Начинает смеяться, изо рта вырывается звук, совершенно бессмысленный, я
в жизни не слышал ничего похожего, хоть отдаленно.
Я бью Питера по голове еще сильнее, и где-то после шестого удара он хватает меня за
руку, выворачивает так, что, кажется, она сейчас треснет пополам, и я медленно валюсь
на пол, на одно колено, потом на другое, а Питер все выкручивает руку, больше не
улыбается, рычит, тихо и неторопливо, всего четыре слова:
- Заткнись - блядь - на хуй.
Вздергивает мне руку, выкручивает снова, и я падаю, держась за руку, и долго-долго
сижу, а потом наконец встаю, пытаюсь выпить пива, ложусь на диван, рука болит, а через
некоторое время пацан в ванной перестает шуметь.
Выясняется: пацан катается на скейте перед "Галлерией" на стоянке, за которой Питер
с Мэри наблюдали все утро, и Питер говорит, они "проверили, чтоб никто не видел", и
Мэри (это мне сложнее всего представить, потому что вообразить ее в движении я не
способен) подъезжает к пацану, когда он завязывает шнурок, Питер открывает заднюю
дверь фургона и очень просто, без малейшего напряга, поднимает пацана, заталкивает в
фургон, и Мэри едет сюда, а Питер мне рассказывает, что вообще-то собирался продать
пацана одному знакомому вампиру из Западного Голливуда, но лучше все-таки
пообщается с родителями, а деньги, которые мы получим, отдаст пидору по имени
Движок, и мы поедем в Лас-Вегас или Вайоминг, а я так психую, что ни слова не могу
сказать, я понятия не имею, где этот Вайоминг, и Питеру приходится показать мне в
атласе, на карте, - лиловый такой, и кажется, что он очень далеко.
- Так дела не делают, - говорю я.
- Мужик, у тебя проблема, из-за нее и обломы всегда - ты не расслабляешься, мужик,
все время нервничаешь.
- Да неужели?
- Это неполезно. Это, отец, вредно, - сообщает Питер. - Надо учиться плыть, скользить.
Расслабляться.
Пройдет три дня, и Питер будет смотреть мультики, забудет про пацана в ванне, они с
Мэри будут притворяться, что никакого пацана и не было, я буду стараться держать себя в
руках, притворяться, будто знаю, что они задумали, что свершится, хотя представления не
имею, что произойдет.
Я хожу на автомойку, потому что просыпаюсь, а Питер станет подогревать ложку
перед теликом, и приковыляет Мэри, худая и загорелая, и Питер будет отпускать шуточки,
двигая ей по вене, потом двинет себе, а перед уходом на автомойку я курю анашу, смотрю
с Мэри и Питером мультики, порой слышу, как в ванне бьется пацан, психует. Мы
включаем радио погромче, молимся, чтоб он прекратил, и я ссу в кухонную раковину, а
посрать хожу на бензоколонку "Мобайл" через дорогу и не спрашиваю Питера или Мэри,
кормят ли они пацана. Возвращаюсь с автомойки, вижу пустые коробки из "Уинчелла" и
пакеты из "Макдональдса", но не знаю, сами они ели или пацану давали, а пацан за
полночь ворочается в ванне, его слышно, даже если включен телик и радио, и уже
надеешься, что услышит кто-нибудь снаружи, но я выхожу наружу, и ничего не слышно.
- Это только тебе, - говорит Питер. - Только тебе, мужик.
- Только мне, блядь, что?
- Мне ничего не слышно, - говорит Питер.
- Ты... врешь.
- Эй, Мэри, - зовет он. - Ты что-нибудь слышишь?
- Ее-то что толку спрашивать, мужик? - говорю я. - Она... ебнутая, мужик.
- И поэтому придется тебе что-нибудь с этим сделать, - говорит он.
- Ох, блядь, - скулю я. - Это все ты виноват, мужик.
- Виноват, что в ЛА приехал?
- В том, что пацана вот так заграбастал.
- Вот именно поэтому тебе надо что-нибудь с этим сделать.
На четвертый день Питера осеняет и он излагает план.
- Не понимаю, о чем ты, - говорю я, чуть не плача.
- Так мы пацана убьем? - повторяет он, но это уже не вопрос.
Наутро я встаю поздно, Питер с Мэри отрубились в задней комнате на матрасе, телик
включен, в нем носятся ожившие шары, синие и пушистые, у них лица, эти шары гоняются
друг за другом с большими молотками и мотыгами, звук приглушен, так что можно
додумывать, о чем они говорят, а на кухне я открываю пиво, мочусь в раковину и даже
кидаю в пасть остаток старого биг-мака со стола, жую, глотаю, надеваю новую спецовку,
вот-вот уйду, но вижу, что дверь ванной чуть приоткрыта, и я крадусь осторожно, а вдруг
Питер опять ночью что-нибудь с пацаном сотворил, но в итоге я и посмотреть не в силах,
торопливо закрываю дверь и уезжаю в Резеду на автомойку, потому что два дня назад я
вошел в ванную под кайфом, а пацан лежал на животе, штаны спущены до скрученных
лодыжек, весь зад в крови, и я ушел, а потом пацан был уже вымыт, одет, даже причесан
кем-то, лежит связанный, психует, во рту носок, а глаза краснее моих.
На автомойку я опаздываю, и какой-то еврей на меня орет, но я не отвечаю, иду по
длинному темному тоннелю на ту сторону, я там сушу машины с парнягой, которого зовут
Дурдом, он себя считает "настоящим кретином", а сегодня все желают мытых машин, а я
их все сушу, плевать, что жарко, не смотрю ни на кого, ни с кем не разговариваю, кроме
Дурдома.
- Я теперь даже типа и не дергаюсь, - говорю я. - Сечешь? Не шарахаюсь, ничего.
- То есть тебе типа уже болт забить? - спрашивает Дурдом. - Так? Я понятно говорю?
- Ага, - отвечаю я. - Плевать - и все дела.
Я досушиваю машину, жду из тоннеля следующую и замечаю мелкого пацана - стоит
рядом. В школьной форме, смотрит, как машины из тоннеля выезжают, и от паранойи
меня постепенно всего начинает ломить. Выезжает машина, Дурдом отгоняет ее ко мне.
- Это мамы моей машина, - говорит пацан.
- Да? - говорю я. - И, блядь, что теперь?
Я начинаю сушить "вольво-универсал", а пацан все стоит.
- Я уже злюсь, - говорю я. - Мне не нравится, что ты на меня пялишься.
- Почему? - спрашивает он.
- Потому что мне хочется голову тебе размозжить или типа того. - Я щурюсь от смога.
- Почему? - спрашивает он.
- Я притворюсь, будто не заметил, что ты со мной разговариваешь, - говорю я, надеясь,
что он уйдет.
- Почему?
- Потому что ты, уродец, задаешь мне глупый вопрос, типа это важно, - замечаю я.
- Ты думаешь, не важно? - спрашивает пацан.
- Ты со мной разговариваешь?
Он гордо кивает.
- Не знаю, мужик, на черта тебе нужно об этом спрашивать, - вздыхаю я. - Глупый
вопрос.
- Что такое "на черта"? - спрашивает пацан.
- Глупый, глупый, глупый, - бормочу я.
- Почему глупый?
- Потому что ненужный, тормоз ты чертов.
- Ненужный - это что?
С меня хватит. Я делаю шаг к пацану.
- Вали отсюда, кретин малолетний.
Пацан смеется и идет к женщине, которая пьет "Тэб" и разглядывает сумочку от
Гуччи, а я быстро сушу "вольво", Дурдом рассказывает, как ночью трахался с девкой,
похожей на помесь летучей мыши и большого паука, и я наконец открываю женщине с
"Тэбом" и пацану дверцу, и вдруг мне так жарко, что приходится вонючей рукой вытереть
лицо, а пока женщина выруливает с автомойки, пацан все пялится на меня.
Питер около десяти сваливает, потому что у него дела, говорит, что вернется к
полуночи. Я сажусь смотреть телик, но пацан скребется, и я психую, так что иду в
комнату, где на матрасе валяется Мэри, свет выключен, темно, окна открыты, но все
равно жарко, и я смотрю на Мэри и спрашиваю, не поделиться ли с ней косяком.
Она молчит, только ужасно медленно поворачивает голову.
Я уже ухожу, и тут она говорит:
- Эй, мужик... останься... может, оста... нешься?
Я смотрю на нее.
- Хочешь знать, что я думаю?
Ее губы шевелятся, она закатывает глаза.
- ...Нет.
- Я думаю: да, мужик, эта девка совсем ебанулась, - говорю я. - Я думаю, любая девка,
которая с Питером тусуется, совсем ебанулась.
- А еще что ты думаешь? - шепчет она.
- Не знаю, - пожимаю плечами я. - Мне... охота. - Пауза. - Питер когда вернется? К
полуночи?
- А... еще что?
- Блин, может, на этом остановимся? Поглядим, что выйдет?
- Ты... - Она сглатывает. - Не хочешь... на это глядеть.
Я сажусь к ней на матрас, и она тоже пытается сесть, но в итоге лишь прислоняется к
стене и спрашивает, как у меня прошел день на работе.
- Что ты несешь? - спрашиваю я. - Ты хочешь знать, как я работаю на автомойке?
- Что... творилось? - Она делает вдох.
- Есть автомойка, - рассказываю я. - Там был чокнутый пацан. Ужасно было интересно.
Может, самый интересный день в жизни у меня. - Я устал, мой косяк слишком быстро
тухнет, и я тянусь через Мэри за спичками - они лежат по ту сторону матраса возле ложки
и грязного полиэтиленового пакета. Поджигаю косяк и спрашиваю, как она стусовалась с
Питером.
Она долго ничего не говорит, и не могу сказать, что меня это удивляет. Потом отвечает
тихо и глухо, я едва слышу, наклоняюсь к ней, а она что-то бубнит, и приходится
переспрашивать, а изо рта у нее тянет какой-то дохлятиной. По радио "Орлы" поют "Не
бери в голову" , и я пытаюсь подпевать.
- Питер сделал... кое-что плохое... в пустыне...
- Да ну? - спрашиваю я. - Я типа, блядь, не сомневаюсь. - Еще тяжка, а потом: - И что
же?
Она кивает, точно благодарна, что я спросил.
- Мы в Карсоне с парнем познакомились... он нас подсадил на очень сильную... штуку.
- Она облизывает губы, и мне становится грустно. - И... мы с ним тусовались... недолго... и
парень был хороший, а один раз Питер уехал за пончиками... за пончиками уехал... и мы с
этим парнем стали дурака валять. Хорошо было... - Она так далеко, так обдолбана, что я
завожусь, а она умолкает, смотрит на меня, проверяет - точно ли я здесь и слушаю. -
Питер вошел...
Моя ладонь лежит у нее на колене, а ей, похоже, все равно, и я снова киваю.
- Знаешь, что он сделал? - спрашивает она.
- Кто? Питер? Что?
- Угадай. - Она хихикает.
Я надолго задумываюсь.
- Съел... пончики?
- Он отвез парня в пустыню.
- Да ну? - Моя рука ползет по ее ляжке, костлявая такая ляжка, жесткая и вся в пыли, и
я веду по ней ладонью, смахивая пыль хлопьями.
- Ага... и пальнул ему в глаз.
- Ух ты, - говорю я. - Я знаю, Питер такие вещи проделывает. Так что меня, в общем, не
сильно удивляет.
- А потом давай на меня орать, содрал с парня штаны, вытащил нож и отрезал парню...
эту штуку и... - Мэри умолкает, начинает хихикать, и я тоже хихикаю. - Швырнул ее мне и
говорит - ты этого хотела, блядища, этого? - Она истерически хохочет, и я тоже смеюсь, и
смеемся мы, кажется, довольно долго, а потом она перестает и начинает плакать, понастоящему,
задыхаясь и отхаркиваясь, и я убираю руку
...Закладка в соц.сетях
