Жанр: Драма
Информаторы
...кивают "ягуар"
в представительство "Ягуара" на Санта-Монике, где я униженно беседую с иранцем по
имени Норманди, и меня отвозят домой, я лежу в постели, пытаюсь уснуть, но
возвращается Уильям, будит меня, я рассказываю, что случилось, он бормочет:
"Типично", - и говорит, что нам надо на прием и дело будет плохо, если я тотчас не начну
собираться.
Я причесываюсь. Уильям стоит над раковиной, бреется. На нем только белые брюки,
не застегнуты. На мне юбка и лифчик, я бросаю причесываться, надеваю блузку, потом
причесываюсь дальше. Уильям умывается, вытирается насухо.
- Мне вчера звонили на студию, - говорит он. - Крайне занимательный звонок. - Пауза.
- Твоя мать, что само по себе странно. Во-первых, она никогда раньше туда не звонила, а
во-вторых, она меня не слишком любит.
- Это неправда, - говорю я и начинаю хохотать.
- Знаешь, что она сказала?
Я молчу.
- Ну же, угадай, - улыбается он. - Не угадаешь?
Я молчу.
- Она сказала, что звонила тебе, а ты бросила трубку. - Пауза. - Это что, правда?
- А если правда? - Я кладу щетку, подкрашиваю губы, но руки трясутся, и я бросаю это
занятие, снова беру щетку и причесываюсь. Наконец поднимаю глаза. Уильям смотрит на
меня в зеркало напротив моего, и я просто говорю: - Да.
Уильям шагает к гардеробу и выбирает рубашку.
- Я думал, неправда. Думал, это на нее демерол действует в таком духе, - сухо замечает
он.
Я коротко, резко дергаю волосы щеткой.
- Почему? - с любопытством спрашивает он.
- Не знаю. Я вряд ли в состоянии об этом говорить.
- Ты бросила трубку, когда позвонила твоя, блядь, собственная мать? - Он смеется.
- Да. - Я кладу щетку. - А что ты так переживаешь? - Меня вдруг удручает тот факт, что
"ягуар" может остаться в ремонте еще почти на неделю. Уильям так и стоит.
- Ты не любишь мать? - спрашивает он, застегивая ширинку, захлопывая пряжку ремня
от Гуччи. - Ну то есть, господи боже, она же, черт возьми, от рака умирает.
- Я устала. Прошу тебя, Уильям. Не надо.
- А меня?
Он снова идет к гардеробу, находит пиджак.
- Нет. Наверное, нет. - Слова звучат ясно, и я пожимаю плечами. - Теперь уже нет.
- А твоих чертовых детей? - вздыхает Уильям.
- Наших чертовых детей.
- Наших чертовых детей. Не занудствуй.
- Не думаю. Я... не уверена.
- Почему? - Сидя на кровати, он натягивает мокасины.
- Потому что я... - Я смотрю на Уильяма. - Я не знаю... их.
- Ну же, детка, это отговорка, - иронизирует он. - Это же ты, по-моему, говорила, что к
чужим легко проникаться.
- Нет, - отвечаю я. - Это ты, и это касалось ебли.
- Ну, поскольку ты больше ни к кому ничего не питаешь, ты и не ебешься. Полагаю, тут
мы единодушны. - Он затягивает галстук.
- Меня трясет. - Последнее Уильямово замечание пугает меня - может, я пропустила
фразу, часть фразы?
- Боже ты мой, надо двинуться, - говорит он. - Возьми, пожалуйста, шприц. Инсулин
там где-то. - Он машет рукой, снимает пиджак, расстегивает рубашку.
Я наполняю пластиковый шприц инсулином, и приходится отгонять искушение
пустить воздух, вонзить в вену, глядеть, как искажается его лицо, как рушится на пол тело.
Уильям закатывает рукав до плеча. Я втыкаю иглу и говорю:
- Говнюк. - А Уильям смотрит в пол и отвечает:
- Не хочу больше разговаривать. - Мы одеваемся в тишине и уезжаем на прием.
А на Сансете - Уильям за рулем, коленями сжимает бокал с водкой, люк открыт, дует
теплый ветер, вдалеке садится рыжее солнце - я касаюсь его руки на руле, и он убирает
руку, чтобы поднести бокал ко рту. Я отворачиваюсь, а мы проезжаем Вествуд, и высоко
наверху мелькает квартира Мартина.
Мы проезжаем по холмам, находим дом, Уильям сдает машину лакею, и перед
центральным входом, где за канатами толпятся фотографы, Уильям велит мне улыбаться.
- Улыбайся, - шипит он. - Попробуй хотя бы. Мне не нужна еще одна фотография, как
та в "Голливуд-Репортере". Последняя. Ты там куда-то таращишься и лицо у тебя
кретинское.
- Уильям, я устала. Я устала от тебя. Я устала от этих приемов. Устала.
- У тебя такой тон - я почти поверил. - Он жестко берет меня под руку. - Просто
улыбайся, о'кей? Пройдем фотографов, а потом мне похуй, что ты будешь делать.
- Ты... просто... чудовище, - говорю я.
- На себя посмотри, - отвечает он и тащит меня вперед.
Уильям разговаривает с актером, у того на следующей неделе премьера, мы стоим у
бассейна, а с актером - загорелый мальчик, он в беседу не вслушивается. Смотрит в воду,
руки в карманах. Теплый черный ветер дует по каньонам, светлые волосы мальчика не
шелохнутся. Мне отсюда видны щиты на Сансете, прямоугольнички в неоновом свете
уличных фонарей. Я потягиваю из бокала, оглядываюсь на мальчика. Тот все глядит в
освещенную воду. Играет оркестр, тихая веселая мелодия, свет из воды, над бассейном
вьются лоскутки пара, и красивый юный блондин, и желто-белые полосатые палатки на
длинном, просторном газоне, и теплые ветра все прохладнее, пальмы, листья вычерчены
луной - и боль утихомиривается. Уильям с актером говорят про жену рок-звезды, что
пыталась утопиться на Малибу, я смотрю на юного блондина, а он отрывает взгляд от
воды и наконец прислушивается.
Глава 4. На островах
Смотрю на сына через зеркальное стекло с пятого этажа моего конторского здания. Он
через площадь от меня стоит с кем-то в очереди на "Слова нежности". Всё посматривает
наверх, на окно, за которым я стою. В телефонной трубке Линч рассказывает о последних
штрихах сделки, над которой мы на той неделе работали в Нью-Йорке, но я не слушаю.
Гляжу через стекло, радуюсь, что Тим меня не видит и мы не можем друг другу помахать.
Они с приятелем топчутся в очереди, ждут, когда впустят. Его друг - Сэм, кажется, или
Грэм, как-то так - очень похож на Тима: оба высокие загорелые блондины, оба в линялых
джинсах и красных рубашках Южнокалифорнийского универа. Тим опять смотрит на
окно. Кладу руку на холодное, оказывается, стекло, так и стою. Линч говорит, что
Благодарение и, может, я хочу на выходные поехать с ним, О'Брайеном и Дэйвисом в ЛасКрусес
порыбачить. Я рассказываю Линчу, что на четыре дня везу Тима на Гавайи. Грэм
что-то шепчет Тиму на ухо, потом улыбается - по-моему, похотливо, и я мельком думаю,
не спят ли эти двое друг с другом, а Линч говорит, что, может, звякнет, когда я вернусь. Я
вешаю трубку, убираю руку со стекла. Тим закуривает и опять косится на мое окно. Стою,
смотрю на него - лучше б он не курил. Из-за своего стола зовет Кэй: "Лес? Фицхью на
третьей линии", - и я говорю, что меня нет, стою у окна, очередь наконец всасывается и
Тим исчезает в дверях фойе, и, уходя с работы рано, около четырех, в подземном гараже я
прислоняюсь к серебристому "феррари", ослабляю узел галстука, руки трясутся от
напряжения - дверцу открывал, - и уезжаю из Сенчури-Сити.
Я все паковал и паковал один большой чемодан, не понимая, что с собой брать, хотя не
первый раз еду на Мауна-Кеа, но сегодня, вот сейчас, я в сомнениях. Надо бы поесть,
десятый час уже, но из-за выпитого недавно валиума я не особо голоден. Нахожу в кухне
коробку "трисквитов" и утомленно сгрызаю две штуки. Опять пакую чемодан, заново
сворачиваю две парадные рубашки, и тут звонит телефон.
- Тим не хочет ехать, - сообщает Элина.
- Что значит - Тим не хочет ехать?
- Он не хочет ехать, Лес.
- Давай я с ним поговорю, - прошу я.
- Его нет.
- Давай я с ним поговорю, Элина, - с облегчением повторяю я.
- Его нет.
- Я все забронировал. Ты вообще представляешь, как, черт побери, трудно на
Благодарение добыть бронь на этой Мауна-Кеа ебаной?
- Да. Представляю.
- Он едет, Элина, хочет он или нет.
- Ох, Лес, ради всего святого...
- Почему он не хочет?
Элина мнется.
- Ну, сомневается, что ему будет весело.
- Он не хочет ехать, потому что ему не нравлюсь я.
- Твою мать, Лес, хватит уже себя жалеть, - скучающе говорит она. - Это... не так.
- Тогда в чем дело?
- Ну, просто...
- Просто что? Просто что, Элина?
- Просто... наверное, ему неловко... - Дальше Элина тщательно подбирает слова: - Из-за
того, что вы едете вдвоем, вы же никогда вдвоем не уезжали. Одни.
- Я хочу на пару дней свозить сына на Гавайи - без сестер, без матери. Господи, Элина,
мы же совсем не видимся.
- Я понимаю, Лес, но ему, на минуточку, девятнадцать. Если он не хочет с тобой ехать,
я его заставить не могу...
- Он не хочет ехать, потому что я ему не нравлюсь, - громко перебиваю я. - Ты это
знаешь. Я это знаю. И я уверен, как черт знает в чем, что это он твой звонок подстроил.
- Если ты так считаешь, зачем брать его с собой? - спрашивает Элина. - Думаешь, три
дня что-нибудь изменят?
Я сворачиваю еще рубашку, кладу в чемодан, резко сажусь на кровать.
- Терпеть не могу быть между, - наконец говорит - признает - она.
- Черт побери, - кричу я. - Зачем он тебя впутал?
- Не ори.
- Мне похуй. Я забираю его завтра пол-одиннадцатого, хочет этот ублюдок ехать или
нет.
- Лес, не ори.
- Меня достало.
- Я не... - заикается она, - я не хочу так. Хватит уже. Терпеть не могу торчать между.
- Элина, - предупреждаю я. - Скажи ему, что он едет. Я знаю, он дома. Скажи, что он
едет.
- Лес, что ты станешь делать, если он правда решит не ехать? Убьешь его?
В глубине их дома, у нее в спальне, хлопает дверь. Элина тяжело вздыхает.
- Я так не хочу. Не хочу между вами торчать. С девчонками говорить будешь?
- Нет, - бормочу я.
Вешаю трубку, иду на балкон пентхауса с коробкой "трисквитов", стою под
апельсинным деревом. По автостраде движутся машины - красная ленточка, белая текучая
полоса, и едва злость схлынула, во мне проклюнулась нежность - странно, безнадежно
искусственная. Звоню Линчу, хочу сказать, что поеду с ним, О'Брайеном и Дэйвисом в
Лас-Крусес, но к телефону подходит Линчева подруга, и я вешаю трубку.
В десять утра лимузин забирает меня с работы в Сенчури-Сити. Шофер Чак открывает
мне дверцу, забрасывает в багажник два чемодана. По пути за Тимом я наливаю себе
"Столичной" - чистой, со льдом, и выпиваю так быстро, что даже неловко. Наливаю еще
полбокала с кучей льда, сую в магнитофон кассету Сондхайма , откидываюсь на спинку и
гляжу в тонированные окна, лимузин ползет по Беверли-Глен в Энсино, где Тим живет на
каникулах.
Лимузин подъезжает к фасаду большого каменного дома, и я замечаю у гаража черный
Тимов "порш" - я его купил за то, что Тим еле окончил Бакли. На пороге появляется Тим,
за ним Элина, она неуверенно машет в темные окна, торопливо семенит в дом и
закрывает дверь. Тим в клетчатой спортивной куртке, джинсах и белой тенниске, с двумя
чемоданами шагает к Чаку. Тот забирает чемоданы, открывает Тиму дверцу. Тим с
нервной улыбкой садится.
- Эй, - говорит он.
- Привет, Тим, как делишки? - Я хлопаю его по колену.
Он дергается, по-прежнему улыбаясь, устал, притворяется, будто не устал, и от этого
совсем устал.
- Ну... я нормально, порядок. - Умолкает на секунду, потом как-то нескладно
спрашивает: - Ну... а как... ну... ты?
- О, я о'кей. - От его куртки странно пахнет, чем-то почти травяным, и я представляю,
как утром Тим сидит у себя на кровати, курит трубку с марихуаной, набираясь бездумной
храбрости. С собой, надеюсь, не взял.
- Это... отлично. - Он оглядывает лимузин.
Я не знаю, что сказать, поэтому спрашиваю, хочет ли он выпить.
- Не, нормально, - отвечает он.
- Ай да ладно, выпей. - Я наливаю себе еще водки со льдом.
- Не, о'кей, - говорит он уже не так упрямо.
- Я тебе все равно налью.
Не спрашивая, чего он хочет, наливаю "Столичную" со льдом.
- Спасибо. - Он берет бокал, отхлебывает с опаской, точно водка отравлена.
Я прибавляю громкости в магнитофоне, откидываюсь назад, забрасываю ноги на
сиденье напротив.
- Н-у-у-у-у, и чем ты занимаешься? - спрашиваю я.
- Особо ничем.
- Вот оно как.
- Э... а когда самолет улетает?
- В двенадцать ровно, - бросаю я.
- А-а.
- Как "порш" бегает? - после паузы интересуюсь я.
- Ну... хорошо. Нормально бегает. - Тим пожимает плечами.
- Отлично.
- А... "феррари"?
- Хорошо, только знаешь, Тим, в городе это пустая трата. - Я встряхиваю лед в бокале. -
Так быстро не поездишь.
- Ага. - Он задумывается, кивает.
Лимузин выезжает на автостраду и набирает скорость. Кассета Сондхайма
закончилась.
- Слушать будешь? - спрашиваю я.
- Что? - нервно переспрашивает он.
- Да нет, музыку будешь слушать?
- А-а. - Он суетливо размышляет. - Ну... нет. Что ты хочешь... ну... послушать, то и
нормально.
Я знаю, он хочет что-нибудь послушать. Включаю радио, нахожу хард-роковую
станцию.
- Это хочешь? - Я улыбаюсь, прибавляю громкость.
- Например. - Он глядит в окно. - Конечно.
Мне такая музыка вовсе не нравится, и приходится себя одернуть и выпить еще водки,
чтобы не включить Сондхайма. Как выясняется, водка не помогает.
- Это кто? - Я киваю на радио.
- Э... по-моему, "Дево" , - отвечает Тим.
- Кто? - Я расслышал.
- Группа называется "Дево".
- "Дево"?
- Ага.
- "Дево".
- Точно. - Он смотрит на меня, будто на идиота какого.
- О'кей. - Я откидываюсь назад. - Хотел проверить.
"Дево" умолкают. Следующая песня раздражает еще больше.
- А это кто?
Тим смотрит на меня, надевает темные очки.
- "Пропавшие без вести".
Я обмахиваюсь "Гавайями" и наблюдаю, как Тим уходит. Замирает у стойки, не
пытаясь позвать бармена, ждет, пока бармен его заметит. Один педик что-то говорит
Тиму. Я чуть приподымаюсь. Тим смеется, что-то отвечает. И тут я вижу девушку.
Она молода, ровесница Тиму или постарше, загорелая, длинноволосая блондинка,
медленно движется вдоль берега, не замечая волн, что разбиваются у ног, вот она идет к
бару, и когда приближается, я почти различаю лицо - смуглое, безмятежное,
большеглазое, она не мигает даже на ярком полуденном солнце, тотальном и абсолютном.
Томно, сладострастно скользит к бару, стоит возле Тима. Тот все ждет бокалов, грезит.
Девушка что-то говорит. Тим оглядывается, улыбается, и бармен подает ему бокалы. Тим
стоит, они с девушкой коротко беседуют. Тим уже идет ко мне, и тут она что-то
спрашивает. Он оглядывается, кивает, потом торопливо шагает, почти бежит. Застывает,
оборачивается, чему-то смеется, подходит, отдает мне бокал.
- Девчонку встретил из Сан-Диего, - отсутствующе говорит он, снимая рубашку.
Я улыбаюсь, киваю, лежу с бокалом в руке - он прозрачен, пузырится, я заказывал
другое - и, прикрыв глаза, воображаю, что сейчас их открою, гляну вверх, а Тим будет
стоять передо мной, жестом звать к ним в воду, и там мы станем трепаться о мелочах, но
он избалован, и мне все равно, мне на него плевать, а просить прощения - лицемерно. Я
открываю глаза. Тим с девушкой из Сан-Диего ныряют в прибой. У моих ног
приземляется фрисби. Я вижу ящерицу.
Потом, после пляжа, мы оба в ванной готовимся к ужину. Тим обернул бедра
полотенцем, бреется. Я над второй раковиной смываю с лица масло перед душем. Тим
скидывает полотенце, нимало не смущаясь, стирает с подбородка пену.
- Ничего, если Рэчел с нами поужинает? - спрашивает он.
- Конечно. Почему нет.
- Отлично. - И Тим выходит из ванной.
- Ты сказал, она из Сан-Диего? - спрашиваю я, вытирая лицо.
- Ага. Из универа.
- А она тут с кем?
- С родителями.
- А родители не собираются с ней сегодня ужинать?
- Они до завтра в Хило. - Тим в одних трусах выбирает рубашку. - У отчима какие-то
дела.
- Она тебе нравится?
- Ага. - Тим изучает обычную белую рубашку, будто книгу знаний. - Наверное.
- Наверное? Ты с ней полдня провел.
После душа я иду в спальню, открываю шкаф. Тим вроде поживее, я рад, что он
встретил эту девушку, и мне легче, что за ужином с нами будет кто-то еще. Я надеваю
льняной костюм, наливаю выпить из мини-бара, сажусь на кровать, наблюдаю, как Тим
втирает гель в волосы, смазывает их.
- Ты рад, что поехал? - спрашиваю я.
- Еще бы, - отвечает он слишком ровно.
- Мне показалось, ты вроде бы не хотел ехать.
- С чего ты взял? - спрашивает он. Выдавливает еще геля на ладонь, втирает в густые
светлые волосы, они темнеют.
- Мама говорила, что тебе не хотелось, - поспешно, бесцеремонно отвечаю я. Пью.
Он разглядывает меня в зеркало, лицо затуманивается.
- Нет, я ничего такого не говорил. У меня просто этот доклад и... ну... нет. - Он
причесывается, смотрит в зеркало. Ему нравится, он отворачивается от зеркала, смотрит
на меня, и под этим пустым взглядом я решаю не давить.
Мы встречаемся с Рэчел в центральном ресторане. Она беседует с пианистом у рояля.
У нее в прическе алый цветок, пианист трогает его, и Рэчел смеется. Мы с Тимом
пробираемся к белому роялю. Рэчел оборачивается, у нее пустые голубые глаза, а
белозубая улыбка восхитительна. Она касается своего плеча, идет к нам.
- Рэчел, - с некоторой неохотой говорит Тим, - это мой отец. Лес Прайс.
- Здравствуйте, мистер Прайс. - Рэчел протягивает ладошку.
- Привет, Рэчел. - Я пожимаю ее руку, замечаю, что ногти не накрашены, хотя они
длинные и гладкие. Пока отпускаю руку. Рэчел поворачивается к Тиму.
- Вы оба хорошо выглядите, - говорит она.
- Ты отлично выглядишь, - улыбается Тим.
- Да, - говорю я. - Это правда.
Тим смотрит на меня, потом на нее.
- Спасибо, мистер Прайс, - отвечает она.
Метрдотель проводит нас наружу. Дует теплый ночной ветерок. Рэчел сидит напротив
меня, при свечах она еще красивее. Тим, гладко выбритый, в дорогом итальянском
костюме, который я ему купил этим летом, с прилизанными волосами, безрассудно
сыплет комплиментами Рэчел - можно подумать, будто их что-то связывает. Видимо,
Тиму с девушкой комфортно, и я за него почти счастлив. Я заказываю "майтай", Рэчел -
"перье", а Тим - пиво. Выпив коктейль, заказав второй, послушав, как эти двое нудят про
MTV, колледж, любимые фильмы, про кино об изуродованной девочке, которая
примиряется с собой, я уже расслаблен и выдаю анекдот с ключевой фразой "А можно
мне, пожалуйста, рот прополоскать?" Оба признаются, что не поняли, нужно разъяснять,
и я меняю тему.
- Что это за штука у тебя на волосах? - спрашиваю я Тима.
- Это "Тенакс", папа. Гель для волос. - Он с притворным гневом глядит на меня, потом
на Рэчел. Та улыбается мне.
- Я просто спросил, - лениво говорю я.
- Так чем вы занимаетесь, мистер Прайс? - спрашивает Рэчел.
- Просто Лес.
- О'кей. Чем вы занимаетесь, Лес?
- Недвижимость.
- Я тебе говорил, - замечает Тим.
- Да? - переспрашивает она, пусто глядя на меня.
- М-да, - кисло отвечает Тим. - Говорил.
Наконец она отворачивается.
- Я забыла.
В голове мелькает образ Рэчел - нагой, руки на грудях, в моей постели, - и идея взять
ее, обладать ею не кажется непривлекательной. Тим делает вид, что моего неотрывного
взгляда не замечает, но я знаю, что он очень внимательно смотрит, как я смотрю на
Рэчел. Рэчел дерзко со мной кокетничает, и я все размышляю, кокетничать ли мне в ответ.
Приносят ужин. Мы быстро едим. Потом заказываем еще выпить. К этому времени я уже
достаточно надрался, так что наклоняюсь и призывно улыбаюсь Рэчел. Тим уже сдулся -
его будто и нет вовсе.
- А вы знали, что сюда Роберт Уотерс приехал? - спрашивает нас Рэчел.
- Кто? - угрюмо переспрашивает Тим.
- Да ну, Тим, - говорю я. - Роберт Уотерс. Который в сериале - как его? "Воздушный
патруль".
- Видимо, я телик мало смотрю.
- А, ну да, - фыркаю я.
- Ты не знаешь, кто такой Роберт Уотерс? - спрашивает его Рэчел.
- Нет, не знаю. - В голосе раздражение. - А ты знаешь?
- Я вообще-то встречалась с ним на инаугурации Рейгана, - отвечает Рэчел. И затем: -
Господи, я думала, его все знают. - Она изумленно качает головой.
- Я не знаю. - Тим явно сердится. - А что такое?
- Ну, как бы неудобно. - Рэчел улыбается, опускает глаза.
- А что такое? - повторяет Тим. Холод чуточку испаряется.
- Он тут с тремя парнями, - объясняю я.
- И? - спрашивает Тим.
- И? - смеется Рэчел.
- Один из них сегодня клеил Тима, - сообщаю я Рэчел, пытаясь угадать, как она
отреагирует: сначала она не реагирует вообще, а потом смеется, и тогда я смеюсь вместе с
ней. Тиму не смешно.
- Меня? - спрашивает он. - Когда?
- В баре, - отвечает Рэчел. - Сегодня на пляже.
- Этот? Тот парень? - вспоминает Тим.
- Ага, он. - Я закатываю глаза.
Тим вспыхивает:
- Он славный. Славный парень. И что?
- Ничего, - говорит Рэчел.
- Я уверен, он очень славный, - смеюсь я.
- Очень славный, - хихикнув, повторяет Рэчел.
Тим смотрит на нее, потом злобно - на меня, это же я виноват, потом опять на Рэчел, и
тут его лицо меняется, словно он понимает, что одно, возможно, ведет к чему-то другому,
и эта мысль его успокаивает.
- Разумеется, вы оба заметили, - говорит Тим, улыбаясь Рэчел, потом зловеще - мне. Он
закуривает, дразнит меня. Но я лишь улыбаюсь и делаю вид, что не вижу.
- Разумеется, мы заметили, - говорю я, похлопывая Рэчел по руке.
- Ну же, Тим. - Она слегка отодвигается. - Ты им нравишься. Ты здесь, наверное, самый
молодой.
Тим усмехается, глубоко затягивается.
- Я не заметил, сколько здесь "молодых". Прости.
- Не курил бы ты, - замечает Рэчел.
- Я тебе говорил, - прибавляю я.
Тим смотрит на нее, потом на меня.
- Почему? - спрашивает он ее.
- Потому что это вредно, - серьезно отвечает она.
- Он это знает, - говорю я. - Я ему вчера вечером говорил.
- Нет. Ты велел не курить, потому что "мы на Гавайях", а не потому что это вредно. - И
смотрит пристально.
- Ну, тебе вредно, а мне неприятно, - легко говорю я.
- Я же не дышу тебе в лицо, - бормочет он. Смотрит на Рэчел в надежде на спасение. -
Тебя я тоже напрягаю? Ну то есть, блин, мы же на улице. На улице.
- Просто - не курил бы ты, - говорит она тихо.
Он встает.
- Ну, докурю еще где-нибудь, о'кей? Раз уж вам обоим это не нравится. - Пауза, и затем:
- А что, папа, сегодня шансы вполне себе ничего?
- Тим, - говорит Рэчел. - Не надо уходить. Сядь.
- Нет уж, - подзадориваю я. - Пусть идет.
Тим уходит.
Рэчел поворачивается.
- Тим. Ох боже мой.
Он идет мимо двух кадок с пальмами, мимо пианиста, одного из педиков, пожилой
танцующей пары, вот он в ресторане, вот он вышел.
- Что с ним такое? - спрашивает Рэчел.
Больше мы с ней не разговариваем, слушаем пианиста, приглушенные разговоры в
ресторане, далекий плеск волн, что накатывают на берег. Рэчел допивает - не помню,
когда она заказала. Я подписываю чек.
- Спокойной ночи, - говорит она. - Спасибо за ужин.
- Вы куда? - спрашиваю я.
- Пожалуйста, передайте Тиму, что я прошу прощения. - Она вот-вот уйдет.
- Рэчел, - говорю я.
- Я его завтра найду.
- Рэчел.
Она выходит из ресторана.
Я открываю дверь в номер. Тим сидит у себя на постели, смотрит в окно, вокруг
колышутся занавески. Совсем темно, не считая луны, и хотя балкон открыт, пахнет
марихуаной.
- Тим?
- Что? - оборачивается он.
- Что случилось?
- Ничего. - Он медленно встает, закрывает балконную дверь.
- Хочешь поговорить? - Я чуть не умоляю.
- Что? Ты спрашиваешь, хочу ли я поговорить? - Он включает свет, гадко улыбается.
- Да.
- О чем?
- Это ты мне скажи.
- Не о чем разговаривать, - отвечает он. Шагает вдоль кровати - неторопливо, лениво,
изможденно.
- Ну же, Тим. Прошу тебя.
- Что? - Он с улыбкой вскидывает руки. Глаза распахнутые, воспаленные. Он снимает
пиджак, кидает на пол. - Не о чем разговаривать.
Мне остается лишь сказать:
- Дай мне шанс. Прошу тебя, не лишай меня шансов.
- У тебя никаких шансов и нет, пижон. - Он смеется и повторяет: - Пижон.
- Ты шутишь.
- Ничего. Абсолютно ничего, - повторяет Тим уже не так жестко. Останавливается,
садится на кровать спиной ко мне.
- Забудь, - зевает он. - Абсолютно... ничего.
Я все стою.
- Ничего, - повторяет он. - Nada.
Я долго брожу вокруг гостиницы и наконец сажусь на скамейку над морем, возле
прожектора, что светит в воду. Два морских дьявола выплыли на яркий свет, кружат в
воде, плавники медленно хлопают в прозрачных освещенных волнах. Больше на морских
дьяволов никто не смотрит, и я вроде бы ужасно долго наблюдаю в одиночестве, как
неутомимо они плавают. Луна высоко - яркая, бледная. За гостиницей пронзительно
вопит попугай. Газовое пламя садовых факелов. Я уже собираюсь пойти к портье и
попросить другой номер, и тут слышу за спиной голос:
- Mania birostris, также известен как гигантский морской дьявол. - Из темноты
выступает Рэчел - она в трениках и смелой маечке с надписью "Лос-Анджелес", в волосах
по-прежнему цветок. - Родственники акулам и скатам. Обитают в теплых океанических
водах. Большую часть жизни проводят либо частично зарывшись в ил или песок, либо
плавая у самого дна.
Она перешагивает скамейку, опирается на прожектор и разглядывает двух больших
серых монстров.
- Двигаются с помощью волнообразных движений грудных плавников, длинный хвост
служит рулем. Питаются главным образом ракообразными, моллюсками, морскими
червями. - Она умолкает, смотрит на меня. - Иногда вылавливали морских дьяволов,
которые весили более трех тысяч фунтов и достигали двадцати футов в ширину. Морских
дьяволов очень боятся из-за их размеров. - Она смотрит на воду и говорит дальше, будто
читает слепому: - В действительности они предпочитают уединение. Переворачивают
лодки и убивают людей лишь в целях самообороны. - Она снова смотрит на меня. -
Откладывают темно-зеленые яйца, почти черные, с кожистым покрытием, на концах
усики, которые цепляются за водоросли. Когда детеныши вылупляются, пустые оболочки
относит к берегу. - Она молчит, потом тяжело вздыхает.
- Откуда вы все это знаете?
- У меня в универе высший балл по океанографии.
- О, - пьяно вздыхаю я. - Это... интересно.
- Мне тоже так кажется. - Она снова смотрит на морских дьяволов.
- Где вы были? - спрашиваю я.
- Да тут где-то. - Она смотрит мимо меня, будто завороженная чем-то невидимым. -
Говорили с Тимом?
- Да. - Я пожимаю плечами. - Он в порядке.
- Вы не ладите?
- Как большинство отцов и сыновей, - замечаю я.
- Ну, очень жаль. - Она смотрит на меня. Отходит от прожектора, садится рядом на
скамейку. - Может, вы ему не нравитесь. - Она вытаскивает из прически цветок, нюхает. -
Но наверное, это ничего, потому что, может, и он вам не нравится.
- Вы как думаете, мой сын красивый? - спрашиваю я
...Закладка в соц.сетях
