Жанр: Драма
Информаторы
....
- Да. Очень. А что?
- Просто интересно. - Я пожимаю плечами.
Один морской дьявол выплывает на поверхность и плещет по воде плавником.
- О чем вы с ним днем говорили? - спрашиваю я.
- Особо ни о чем. А что?
- Я хочу знать.
- Просто... о чем-то.
- О чем? - настаиваю я. - Рэчел.
- О чем-то.
Мы разглядываем морских дьяволов. Один уплывает. Второй неуверенно дрейфует в
сиянии прожектора.
- Он обо мне говорит? - спрашиваю я.
- А что?
- Я хочу знать.
- Зачем? - она робко улыбается.
- Хочу знать, что он обо мне говорит.
- Он ничего не говорит.
- Да? - слегка удивляюсь я.
- Он не говорит о вас.
Морской дьявол кружит в воде, плещется.
- Я вам не верю, - говорю я.
- Придется, - отвечает Рэчел.
На следующей день мы с Тимом на пляже под тихим безупречным небом играем в
нарды. Я выигрываю. Тим в наушниках, исход игры его не особо интересует. У меня
выпадают двойные шестерки. Тим апатично озирает пляж, на лице - ни малейших
эмоций. Кидает кости. На зеленый зонтик над нами садится красная птичка. К нам идет
Рэчел в крошечном голубом бикини, с розовой гирляндой, попивая "перье".
- Привет, Лес, привет, Тим, - радостно говорит она. - Отличный день.
- Привет, Рэчел, - улыбаюсь я.
Тим кивает, не поднимая глаз, не снимая очков и наушников. И Рэчел стоит, переводя
взгляд с меня на Тима.
- Ну, увидимся, - мямлит она.
- Конечно, - говорю я. - Может, на луау?
Тим не произносит ни слова. Я двигаю две фишки. Рэчел уходит, возвращается в
гостиницу. Я выигрываю. Тим вздыхает, откидывается в шезлонге, снимает очки, трет
глаза. Может, особых шансов не было с самого начала. Я ложусь, наблюдаю за Тимом. Он
смотрит в море - теплое, тянется плоской синей простыней до горизонта, и, может, Тим
пытается заглянуть за горизонт, и в глазах его разочарование, ибо за горизонтом - все та
же плоскость, и холодает, хотя ветра нет, а ближе к вечеру океан темнеет, небо рыжеет и
мы уходим с пляжа.
Глава 5. Сижу тихо
Занавески не поднимаю до самого Нью-Мексико. Не поднимаю, когда поезд уезжает
из Нью-Гэмпшира, мчится по Нью-Йорку, не поднимаю, когда поезд влетает в Чикаго, и
потом тоже, когда пересаживаюсь на другой поезд, "Амтрак", что в итоге привезет меня в
Лос-Анджелес. Подняв наконец занавески в крошечном купе, сижу на полке и смотрю на
мелькающие пейзажи, точно за окном кино, а прозрачный оконный квадрат - экран.
Смотрю на коров, что пасутся под хмурым небом Нью-Мексико, на нескончаемые
задворки, бесцветное белье на веревках, ржавые игрушки, гнутые горки, кривые качели,
тучи темнеют, поезд минует Санта-Фе. Мельницы в полях вертятся быстрее, груды
желтого поповника вдоль мокрых шоссе дрожат, когда поезд пролетает мимо, и вот я уже
мурлычу под нос "Это твоя земля" , а потом достаю из чемодана все, что надену к
отцовской свадьбе, кладу на полку, разглядываю, пока поезд не тормозит в Альбукерке, и
тут же вспоминаю "Семейство Партридж" и песню, которую они пели.
Отец сообщает мне о своей женитьбе, в ноябре явившись в Кэмден. Мы едем в город,
он покупает несколько книжек, потом кассету в музыкальном киоске. Не то чтобы мне
хотелось книжек или кассету, но отец на удивление упорно желает мне что-нибудь
купить, и приходится изображать ликование над кассетой "Клуба Культуры"
- Марти замечательно.
- Да? Прекрасно, хотя я понятия не имею, кто он такой, но - можно мне с Кении
поговорить, детка? - прошу я. - Ну то есть - ты не могла бы сходить на пляж позвать его, и,
типа, не психовать?
- Как-нибудь в другой раз, ага?
- Я хочу с сыном поговорить.
- Только он с тобой разговаривать не хочет.
- Дай мне с ребенком пообщаться, Нина, - вздыхаю я.
- Без толку.
- Нина, позови Кении.
- Я вешаю трубку, Брайан, понял?
- Нина, я адвоката вызову.
- Пошел он на хуй, Брайан, на хуй пошел. Мне пора.
- О господи...
- И лучше слишком часто сюда не звони.
Повисает длинная пауза, поскольку я ничего не отвечаю.
- Вообще лучше тебе с Кении не общаться, потому что он тебя боится, - говорит она.
- А тебя нет? - Я в ужасе. - Медуза.
- Больше не звони. - И она бросает трубку.
Мы сидим на первом этаже "Токио-Хилтон" в пустой кофейне (которую Роджер
"оцепил" - боится, что "люди тебя увидят"), и Роджер сообщает, что мы пойдем смотреть,
как обедают "Английские цены". На Роджере большие черные очки и дорогая пижама, во
рту жвачка.
- Кто? - спрашиваю я. - Кто?
- "Английские цены", - отчетливо повторяет Роджер. - Новая группа. Их "Эм-ти-ви"
раскопало и раскрутило. - Пауза. - Действительно хит, - зловеще прибавляет он. - Из
Анахайма.
- С чего бы? - спрашиваю я.
- Потому-что-они-там-родились, - вздыхает Роджер.
- Угу.
- Они хотят с тобой встретиться.
- Но... с чего?
- Хороший вопрос, - замечает Роджер. - А тебе не все равно?
- Почему они тут?
- Потому что у них турне, - говорит Роджер. - Ты кокаин потребляешь?
- Граммами, граммами и еще граммами. Задохнешься, если узнаешь сколько.
- Лучше кокаин, чем герыч, как в восемьдесят втором, - осторожно отвечает он.
- Кто эти люди? - спрашиваю я.
- А ты кто?
- Ну... - Вопрос меня смущает. - А ты... как думаешь?
- Человек, который пытался поджечь бывшую жену садовым факелом... - предполагает
он.
- Мы тогда были женаты.
- Удачно, по-моему, что Нина в океан бросилась. - Роджер делает паузу. - Разумеется,
три месяца спустя, но если учесть, какая она была умница, когда вы познакомились, я рад,
что у нее так улучшились рефлексы. - Роджер прикуривает, задумывается. - Блин,
невероятно, что она получила опекунство. Но мне подумать страшно, что бы случилось с
ребенком, если бы опекунство получил ты. Мотра - и та родитель получше.
- Роджер, кто эти люди?
- Видел обложку последнего "Роллинг Стоуна"? - Роджер щелкает пальцами в сторону
юной нервной официантки. - Ой, забыл. Ты же его больше не читаешь.
- После того дерьма, что они вывалили, когда Эд погиб.
- Ах, какие мы обидчивые, - вздыхает Роджер. - "Английские цены" - хит. Хитовый
альбом "Поганка", и еще про них сделали видеоигру - надо бы тебе сыграть... э... какнибудь.
- Роджер тычет пальцем в свою чашку, и официантка, покорно склонив голову,
наливает. - Кажется, что безвкусица, но на самом деле нет. Правда.
- Господи, да я развалина.
- "Английские цены" - высший класс, - напоминает Роджер. - Стратосфера - это слабо
сказано.
- Это ты уже говорил, и мне по-прежнему не верится.
- Только спокойно.
- С чего это мне успокаиваться? - Я смотрю Роджеру в глаза - первый раз с тех пор, как
мы зашли в кофейню.
Роджер глядит в чашку, потом на меня и очень четко произносит:
- Потому что я намерен стать их менеджером.
Я молчу.
- Они еще толпы приведут, - говорит Роджер. - Толпы людей.
- Куда? Кому? - спрашиваю я и тут же понимаю, что бесполезно, лучше б он не отвечал.
- Для вас, детки, - отвечает Роджер. - У нас немалая аудитория, но тем не менее.
- Больше туров не будет, - говорю я. - Все.
- Это ты так думаешь, - бросает Роджер.
- Ох, блин. - Больше мне сказать нечего.
Роджер поднимает голову.
- Ах ты черт - вот они, ублюдки. Только спокойно.
- Твою, на хуй, мать, - вздыхаю я. - Да я спокоен.
- Почаще это себе говори и опусти рукава.
- Я начинаю понимать, что ты утоп в моей жизни по уши, - замечаю я, опуская рукава.
В кофейню входят четыре музыканта из "Английских цен". С каждым юная, красивая
японка в мини-юбке, футболке и розовых кожаных ботинках. Солист тоже очень юный,
даже моложе японок, платиновые волосы торчат во все стороны кляксой, у него ровный
загар, крашеные ресницы, красная подводка на веках, он весь в черной коже, а на запястье
- шипастый браслет. Мы пожимаем друг другу руки.
- Эй, отец, я всю дорогу твой поклонник, - произносит он. - Всю дорогу, отец.
Остальные угрюмо кивают. Я не в состоянии улыбнуться или кивнуть. Мы все сидим за
большим стеклянным столом, и девушки-японки таращатся на меня и хихикают.
- А где Гас? - интересуется Роджер.
- У Гаса мононуклеоз, - солист оборачивается к Роджеру, не отводя взгляда от меня.
- Надо бы ему цветочков послать, - говорит Роджер.
Солист поворачивается ко мне.
- Гас - это наш барабанщик, - объясняет он.
- А-а, - говорю я. - Это... хорошо.
- Суси? - предлагает им Роджер.
- Нет, я вегетарианец, - отвечает солист. - И вообще, мы уже завтракали в
"СпагеттиОс".
- С кем?
- С одним важным студийным начальником.
- Эх, - говорит Роджер.
- В общем, отец, - солист вновь обращается ко мне, - я, как бы, это - слушал твои
пластинки - ну, пластинки группы, - сколько себя помню. Уже, как бы, ну, давно, и я не
ошибусь, если скажу, что вы на нас оказали... - Он умолкает, и выговорить следующее
слово ему непросто: - Воздействие.
Остальные "английские ценники" кивают и хором бормочут.
Я пытаюсь заглянуть солисту в глаза. Выдавить: "Замечательно". Все молчат.
- Эй, - говорит солист Роджеру. - Он чего-то это... блеклый какой-то.
- Ага, - соглашается Роджер. - Мы вообще-то его так и зовем - Метрополутон.
- Это... круто, - понимающе отвечает солист.
- А ты, мужик, кого слушал? - спрашивает один "ценник".
- Когда? - Я обескуражен.
- Ну типа в детстве, в средней типа школе, все такое. Влияния, мужик.
- Ой... кучу всего. Ну, я вообще-то не помню... - Я панически смотрю на Роджера. - Я
бы лучше не говорил.
- Хочешь типа, чтоб я повторил вопрос, мужик? - спрашивает солист.
Я лишь парализованно смотрю на него, не в состоянии двинуться.
- Се ля жизнь, - наконец вздыхает солист.
- Капитан Бифхарт , "Ронеттки" , анти-истэблишментские страсти, все такое, -
жизнерадостно перечисляет Роджер. - Скажи мне, кто твой друг. - Лукаво хихикает, за
ним хохочет, гавкает прямо, солист - это команда засмеяться остальным "ценникам".
- Отличные девчонки.
- Да, сэр, - льстиво и монотонно говорит один. - Ни бельмеса не смыслят поамерикански,
но ебутся, как кролики.
- Смыслишь? - обращается солист к сидящей рядом девчонке. - Хорошо ебешься, сука?
- спрашивает он и кивает с выражением глубокой искренности на лице. Девушка
разглядывает лицо, видит кивок, улыбку и улыбается в ответ беспокойно и невинно,
кивает, и все гогочут.
Солист, кивая и улыбаясь, обращается к другой:
- Нехило отсасываешь, а? Любишь, когда я жирным, кожистым хуем тебя по лицу бью,
сука ебанутая?
Девушка кивает, улыбается, оборачивается к другой, и вся группа смеется, Роджер
смеется, и японки смеются. Я смеюсь, снимаю наконец очки, чуть расслабляюсь.
Наступает тишина, и каждый из нас на минуту предоставлен собственным тревогам.
Роджер советует ребятам заказать чего-нибудь выпить. Японки хихикают, поправляют
розовые ботиночки, солист косится на мою забинтованную руку, и в этой наивной кривой
улыбке, в дымке фотосессии, в гостинице Сан-Франциско, в бесчисленных долларах, в
следующих десяти месяцах я вижу себя.
В гардеробной стадиона перед выходом я сижу на стуле перед огромным овальным
зеркалом, смотрю сквозь "уэйфэреры", как мое отражение грызет редиску. Пинаю стену,
стискиваю кулаки. Входит Роджер, садится, закуривает. Спустя некоторое время я издаю
звук.
- Что? - переспрашивает Роджер. - Ты бормочешь.
- Я туда не хочу.
- Потому что что? - Роджер разговаривает, будто с ребенком.
- Мне нехорошо. - Я таращусь на себя в зеркало. Толку ноль.
- Вот не надо. Ты сегодня прямо излучаешь оптимизм.
- Ага, а ты, блядь, на днях станешь Мистер Конгениальность, - ворчу я. Потом
успокаиваюсь: - Зови Дика.
- Кого звать дико? - спрашивает он, но, видя, что я на него сейчас наброшусь, уступает:
- Шучу.
Роджер куда-то звонит, через десять минут кто-то во что-то заворачивает мне руку,
двигает по вене, затем покалывание, витамины - опа! - меня заливает странное тепло, оно
выгоняет холод, сначала быстро, потом медленнее, ох-х, ага.
Роджер садится на диванчик и говорит:
- Больше фанаток не бей, понял? Слышишь меня? Хватит.
- Ох, блин, - говорю я. - Им... по кайфу. Им по кайфу меня баловать. Я им даю себя...
баловать.
- Просто угомонись. Слышишь?
- Ох, отец, чтоб тебя, отец, я и дальше буду.
- Что ты сказал?
- Отец, я Брайан...
- Я знаю, кто ты, - перебивает Роджер. - Ты - тот самый омерзительный мудак, который
за прошлое турне избил трех девчонок, а одной при этом угрожал мясницким ножом. Мы
этим девчонкам по сей день платим. Помнишь сучку из Миссури?
- Миссури? - хихикаю я.
- Которую ты чуть не убил? Припоминаешь?
- Нет.
- Мы от нее до сих пор откупаемся и от адвокатов ее дерьмовых...
- Ты, мужик, давишь, а когда ты давишь... тебе... ну... лучше бы меня оставить.
- Ты помнишь, что ты тогда навалял?
- Отец, не зависай на прошлом.
- Ты знаешь, сколько мы до сих пор платим этой сучке каждый, блядь, месяц?
- Оставь меня в покое, - шепчу я.
- Она в инвалидном кресле год провела.
- Я хочу сказать кое-что.
- Так что вот этого всего не надо - "ох, отец, я все знаю". Ты не знаешь, - говорит
Роджер. - Ты ни хуя не знаешь.
- Я хочу сказать кое-что.
- Что? Объявить о выходе на пенсию? - шипит Роджер. - Постой, дай я угадаю: хочешь
всех подставить?
- Я ненавижу Японию, - говорю я.
- Ты все на свете ненавидишь, - рычит Роджер. - Тошнотный недоебок.
- Япония совсем... другая, - произношу я наконец.
- Шутишь. Ты всегда говоришь, что все совсем другое, - вздыхает он. - Стройся,
стройся, стройся, чтоб тебя, стройся.
Я смотрю на себя в зеркало, слышу вопли со стадиона.
- Подкрути мне сны, Роджер, - шепчу я. - Подкрути мне сны.
В самолете из Токио я сижу один в хвосте, кручу ручки "волшебного планшета", а
рядом Роджер прямо мне в ухо поет "Над радугой" , все меняется, распадается, бледнеет,
еще год, еще несколько переездов, суровый человек, которому похуй, скука грандиозна до
унижения, неизвестные люди о чем-то договариваются, тебе изменит и то чувство
реальности, что успел обрести, а ты и не подозреваешь, расчеты столь неразумны, что
становишься суеверным, едва требуется хотя бы их оправдать. Роджер сует мне косяк, я
затягиваюсь, смотрю в окно, на миг расслабляюсь, когда огни Токио - а я и не врубился,
что Токио на острове, - скрываются из виду, но лишь на миг, ибо Роджер говорит, что
скоро появятся другие огни других городов в других странах других планет.
4 сентября 1983 года
Милый Шон!
Не ждал, наверное? Все эти разговоры насчет "послать все"! Вот она я - через всю
страну от тебя, в Калифорнии, сижу на кровати, пью диетическую колу, слушаю Боуи.
Довольно странно, да? Уже неделю в ЛА и еще сама не до конца поверила. Все лето
знала, что еду, но мысль была почему-то не совсем реальная. Ну и вообще, я не особо
задумывалась, все равно подготовиться к такому невозможно. ЛА - это нечто.
Прилетела вечером в прошлый вторник в международный аэропорт, от недосыпа чуть
не свихнулась, не понимала, какого черта я тут забыла. Словно в другой мир попала.
Сотня градусов, куча блондинистых красавцев (местная порода!) пялятся в никуда,
расходятся мимо меня по машинам. Я такой бледной себя почувствовала - ну, вроде как
единственная блондинка в Египте, что-то такое. Да еще ужасное чувство, будто все на
меня смотрят: незагорелая, волосы темные, некрасива, да ну ее! Первые дни я только и
делала, что одну за другой курила "Экспорт А", смотрела себе под ноги и жалела, что я не
в Кэмдене. Не понимаю, как сюда вписаться. Загореть? Обесцветить волосы? Я знаю,
похоже на паранойю, но они правда враждебны, я же чувствую. Привыкаю, но все равно.
Бабушка с дедом были просто счастливы. Они не особо чувствительные, но я их
любимая внучка, и они чуть пузыри не пускали от восторга. По дороге домой дед - он
такой загорелый и здоровый, просто жуть - похлопал меня по руке и сказал: "Отныне мы
о тебе позаботимся - у тебя все будет". Похоже, не шутил.
Неделю я в основном занималась туристскими штучками, ходила на тусовки и
отсыпалась. Мы день провели в Диснейленде - настоящее путешествие. Я видела
фотографии, но должна тебе сказать, Шон, что посмотреть на него взаправду - это совсем
другое. Дедов помощник наснимал пленок двадцать: я с Микки-Маусом (чувствую себя
полной дурой), я на фоне Маттерхорна, я задумчиво созерцаю Космическую гору, ко мне
подваливает какой-то извращенец в костюме Плутона (отвратительный), я перед Домом с
привидениями и т.д. и т.п. Я в Диснейленде заблудилась - вышло очень неудобно. Он чуть
меньше, чем я думала, но на вид восхитительный. Еще мы ходили в четыре музея восковых
фигур, а потом катались по бульвару Сансет (ЛА такой красивый по ночам). Вообще
ночью жизнь кипит. Вечером в пятницу я ходила в закрытый клуб с одной парой,
мистером и миссис Фэнг (она - менеджер в "Юниверсал", он - звукорежиссер) - мы
танцевали, напились, было ужасно весело. А я-то думала, мне будет не с кем общаться!
Мы с ними очень подружились, он обещал познакомить меня с сестрой (примерно мне
ровесница, в Пеппердайне учится), когда я в следующий раз поеду с ними и с их друзьями
в Малибу. Они даже собираются дать мне ключи от своего (ну, вообще-то его) пентхауса в
Сенчури-Сити, чтобы мне было где жить, если сбегу от бабушки с дедом. Еще зовут меня с
собой в Спрингз (здесь Палм-Спрингз все так называют).
И тем не менее город очень тихий. Особенно по сравнению с Нью-Йорком. Все такое
чистое и движется так медленно, так расслабленно. Однако мне тут не очень спокойно. Я
как бы уязвима - типа на открытой местности торчу. Но дед с бабушкой говорят, что тут
безопасно, они живут якобы в лучшем районе Бель-Эйр, так что нечего дергаться. И к
тому же я привыкла к перегрузу в Манхэттене-Кэмдене, поэтому здесь у меня прямо шок.
Смотрю, как все тут бродят: красивые, здоровые, загорелые мужчины, элегантные
женщины, все на "мерседесах", ужасно трудно описать.
В общем и целом я уже давным-давно не была так счастлива и свободна. Я очень рада,
что приехала. По-моему, невероятно здоровый шаг. По-моему, я правильно сделала, что
взяла академ.
"Я в миллионе миль оттуда", поют "Душекеды" на КРОК , и приходится признать, что
песни
порой бывают зловеще уместны. Я и впрямь так от всего далеко. Но это приятно. Я
пробуду здесь до февраля - то есть к марту вернусь в универ. Буду много помогать деду на
студии, сценарии читать, все такое (я в восторге) и, наверное, съезжу в Малибу, потусуюсь
где-нибудь в Палм-Спрингз (хорошо, что есть пара мест, куда можно слинять, если ЛА
надоест, - а это вполне реально). Ну, надеюсь, ты напишешь. Я ужасно хочу, чтоб ты
написал. Буду очень благодарна.
С любовью,
Энн.
9 сентября 1983 года
Милый Шон!
Привет! Я сегодня думала, как ты там в Кэмдене. Тусуешься в Кафе, непрерывно
дымишь, паришься над учебниками. У тебя все складывается, или фраза "вынужденная
любезность" все еще актуальна? Я о тебе беспокоюсь - конечно, глупо, но я о многом
беспокоюсь, так что вполне в тему. Ну - как у тебя? Каково снова учиться? С кем
общаешься? Какие у тебя курсы? Часто приходится надевать "уэйфэреры"? (А уж мне-то
как часто!) Что-нибудь изменилось? У тебя все нормально? Видишь - у меня куча
вопросов. Я очень, очень надеюсь, Шон, что ты мне напишешь. Мне чудовищно жалко,
если моя влюбленность тебя напрягала. Я так запуталась, что уже просто ничего вокруг не
видела. Но ты мне нравился и до того, как я вся такая в тебя влюбилась, и мне совсем не
хочется потерять твою дружбу, потому что - ну, понятно. Я знаю, что на самом деле мы не
так уж хорошо друг друга знаем, и мы так были заняты в Кэмдене, что и поговорить
толком не удавалось. Я все еще надеюсь, что мы с тобой можем все уеснить (так
пишется?) получше. Я, видимо, пытаюсь сказать, что хочу знать о тебе что-то. Не знаю.
Напиши, а?
У меня все замечательно. Ну то есть мне так кажется. Я так расслабилась, что трудно
сказать точно. Сижу сейчас у бассейна. Я уже начинаю загорать и, веришь ли, меньше
курю! Становлюсь здоровее. Ты типа способен тотально в это поверить? (Вот тебе доза
местного жаргона.)
С любовью,
Энн.
P.S. Ты мое предыдущее письмо получил? Пожалуйста, напиши.
24 сентября 1983 года
Милый Шон!
Ку-ку (?). Мне как-то прямо даже писать неудобно. Ты, по-моему, на меня дуешься, что
ли. Или нет? Видимо, я в предыдущем письме что-то не то написала. Может, тебе
кажется, что меня заносит? Я, наверное, могу понять. Я имею свойство перебарщивать со
своими восторгами. Ты же знаешь, можно ведь просто мне написать: кончай, было б
круто. Прошу тебя, Шон, пойми, мне это как бы неприятно. Если я что-то натворила -
простишь меня? Ох господи - я вот представила, как возвращаюсь в марте в Кэмден, вижу
тебя, стесняюсь и не знаю, что сказать. Может, ты со мной и разговаривать не станешь
или еще какой ужас случится. Напиши, объясни мне. Ну пожалуйста! Пожалуйста!
В общем, я сижу у бассейна перед громадным таким домом в Палм-Спрингз. Скоро
полдень, я уже который час бездельничаю - сижу на солнце, таращусь на пальмы. Так
хочется поплавать, поваляться у бассейна, напиться или еще какое палм-спрингзовское
декадентство учинить. Но мне ужасно лень, и тоскливо от одной мысли о разговорах с
этими отвратными загорелыми людьми. Ну правда, в доме сейчас - самые безмозглые на
свете люди: менеджеры со студий, лет примерно плюс-минус сорока, к губе прилип
косяк, и ради особого случая у всех золотые зажигалки. Тупые белобрысые крольчихи
воняют сексом и маслом для загара. Богатые старухи с восхитительными мальчиками (и
все почему-то геи). Я тут посмотрела книжные полки, и получилось весьма неудобно:
целые горы порнухи, типа "Хуястое ранчо" или "Гестаповское пиздоранчо". Тошнит,
скажи?
Где-то неделю назад я сидела с друзьями в изысканнейшем ночном клубе в ЛА, и диджей
ставил "Йаз" и Боуи, и еще видео включили, я пью третий джин с тоником и вдруг
понимаю, что везде одно и то же, куда ни плюнь. Кэмден, Нью-Йорк, ЛА, Палм-Спрингз -
разница, похоже, нулевая. Наверное, пора паниковать, но что-то не хочется. По-моему,
это наоборот утешает. Какие-то вещи все время повторяются, я к ним привыкаю, и мне в
кайф. Это здорово? Так до конца жизни и будет? Или до отъезда из ЛА? Понятия не
имею. Только и думаю, что ничего внезапно не изменится, а я могу лишь стараться.
Наверное, звучит так, будто я в дауне или депресняке, но это не так. Я довольна и
расслаблена - несколько лет ничего подобного не случалось. Я не была в Нью-Йорке
месяц (я типа все еще скучаю), но этот месяц сотворил с моей душой чудеса. Не могу
сказать, что снова превратилась в цельную маленькую идеалистку пятилетней давности,
но уныния, путаницы теперь гораздо меньше, и отчаяния тоже. Все упрощается. Видимо,
ты был прав, сказав в ту ночь, что надо мне "выбираться отсюда к чертовой матери и
ехать в ЛА" (помнишь? ты был очень пьян). Удачный был совет. Ну, пусть я не вернусь
счастливее - здоровее уж наверняка. Я тут ударилась в здоровое питание. Обжираюсь
витаминами, точно конец света близок.
Что сказать про деда с бабушкой? Они вполне нормальная пара, очень ко мне добры.
Покупают что угодно, все, чего я хочу (должна признаться, я не переживаю, что меня тут
избалуют). Им, видимо, нравится заваливать меня подарками и таскать по ресторанам. И
что замечательнее всего, они мало чего от меня ждут, так что обломать их нереально.
Я, по-моему, в последние дни ударилась в философию - особенно в этой пустыне, за
пределами ЛА. Или это просто тактика выживания. Учусь не ждать от людей многого.
Если ждать, вечно обламываешься. А это совершенно необязательно. Конечно, я попрежнему
делаю ошибку за ошибкой, но я учусь. Ты, небось, думаешь: "Ага! Она же на
меня намекает". Ну, может, ты и прав. Любопытно, как способны выдать письма. Я же не
знаю точно, что ты думаешь, поэтому мне остается лишь писать и надеяться, что ты эти
письма не рвешь. Или рвешь? Может, тебе запихать лист в пишмашинку, напечатать
"Прекрати" и послать мне? (У тебя же есть мой лос-анджелесский адрес, правда?.. а
пишмашинка?) И дело в шляпе. Я способна воспринять прямой отказ, хотя мне грустно
будет лишиться твоей дружбы (мы же друзья, правда?). Вот умею я все усложнять. Я себя
так веду, что тебе кажется, будто между нами - сплошь грязь и неловкость? Кошмар. А мы
не можем быть просто друзьями? Взять и забыть все грязное и неловкое? Может, я дура,
упрощаю, так легко не бывает, но вдруг?
И все равно - как у тебя? В Нью-Гэмпшире нормально? С кем общаешься? Чем занят
целыми днями? О чем думаешь? Еще рисуешь? Интересно, как тебе сейчас там? Что ты
видишь? В каком ты настроении после трех семестров? Пожалуйста, напиши, расскажи
мне.
Сходила на кухню за "перье", подслушала, как старый жирный продюсер ревет юноше,
пугающе похожему на Мэтта Диллона : я тебя хочу, ты мне нужен. Почему я не
удивляюсь? Я уже давно в ЛА, Шон. Я ничему не удивляюсь (!). Напишешь?
С любовью,
Энн.
29 сентября 1983 года
Милый Шон! Получил мое предыдущее письмо?
Дед вчера вечером напился, сказал мне, что все гниет, что грядет конец чего-то. Дед с
бабушкой (не самые умные люди) считают, что живут в Золотой век, и говорят, как рады,
что когда умрут, тогда и умрут. Вчера дед за большой бутылкой "шардоннэ" рассказывал,
как боится за своих детей, боится за меня. По-моему, вообще впервые искренне со мной
разговаривал. Но он это всерьез. И оглядываясь вокруг, видя по телевизору бедных
мальчиков из Бейрута, Ливана или из какой они там дыры, слыша о наркодельцах,
зарезанных вчера где-то в горах, я вынуждена до определенной степени с дедом
согласиться. Мне все кажется, что люди становятся менее люди и более животные.
Меньше думают, меньше чувствуют, живут на очень примитивном уровне. Интересно, что
мы с тобой в жизни увидим? Кажется, все так безнадежно, но надо бороться, Шон.
(Говорю же, я в философию ударилась.) Наверное, никуда не деться: мы - продукт нашего
времени, ведь так? Ответь мне, пожалуйста? На солнце жарюсь - загореть пытаюсь!
С любовью,
Энн.
11 октября 1983 года
Милый Шон!
Ты остальные мои письма получил? Я даже не уверена, что ты их получаешь. Пишу,
отсылаю, и такое чувство, будто с тем же успехом можно их пихать в бутылки и
закидывать в Тихий океан на Малибу.
Невероятно - я здесь уже шесть недель! Несколько дней
...Закладка в соц.сетях
