Жанр: Драма
Французов ручей
...гу. А потом начнется
отлив и к реке прилетит цапля. Она будет бродить среди камней, рыться в иле,
и ты сможешь ее нарисовать.
--Нет, — возразил он, — цапля подождет. Сначала я хочу нарисовать
своего юнгу.
--А потом наступит следующий день, — сказала она, — а за ним еще
один, и еще. И не будет ни прошлого, ни будущего, а только одно настоящее.
--Ну а сегодня, — сказал он, — сегодня — самая короткая ночь в году.
И я не хочу, чтобы ты об этом забывала.
--Я помню, — ответила она.
Позже, уже засыпая, она подумала о той Доне, которая когда-то, давнымдавно,
лежала на огромной кровати под пологом, одинокая, несчастная, ничего
не знающая о ручье, бегущем в лесу, о корабле, застывшем в тихой заводи, и о
мужчине, спящем на траве под деревьями. Она и не могла этого знать — ей не
было места в сегодняшнем дне, она осталась в прошлом. Но где-то, в далеком
будущем, была еще и третья Дона, непохожая на первых двух, от которых ее
отделяли десятилетия. Все, что происходило сейчас, было для нее только
воспоминанием — дорогим и бережно хранимым. Наверное, она многое забудет,
эта третья Дона: и плеск волны на отмели, и черное небо над головой, и
темную воду ручья, и шелест листьев в вышине, и тени, дрожащие под
деревьями, и мягкий мох, и запах папоротника. Забудет их беседы, теплоту их
рук и нежность ласк... Но никогда, никогда она не сможет забыть ту тишину,
которую они подарили друг другу, тот покой и безмятежность, которые отныне
наполняли их обоих.
Проснувшись на следующее утро, она увидела, что между деревьями уже
пробивается бледный свет, над ручьем встает туман и два лебедя, словно два
белых призрака, медленно плывут по воде. Угли костра подернулись пеплом. Она
взглянула на француза, крепко спавшего на траве, и подумала о том, что во
сне все мужчины становятся удивительно похожи на детей. Лицо его
разгладилось, заботы и думы отступили прочь, и он снова стал тем маленьким
мальчиком, каким был когда-то. Поеживаясь от холода, она вылезла из-под
одеяла и, встав босыми ногами на остывшие угли костра, проводила взглядом
лебедей, исчезающих в тумане. Затем подняла с земли свой плащ, накинула его
на плечи и двинулась по узкой извилистой тропинке, ведущей от пристани к
Нэврону.
Шагая по лесу, она пыталась воскресить в памяти прежнюю размеренную,
упорядоченную жизнь. Дети, конечно, еще спят. Джеймс мирно посапывает в
колыбельке — щеки раскраснелись, кулачки крепко сжаты. Генриетта лежит, как
всегда, ничком, разметав по подушке золотистые локоны. Рядом, широко раскрыв
рот, спит Пру. Ну а Уильям, верный, преданный Уильям, зорко сторожит их
покой, терпеливо поджидая хозяина и хозяйку.
Туман постепенно рассеивался. За лесом на противоположном берегу реки
засияла заря. Дона вышла на лужайку. Перед ней стоял Нэврон — тихий,
безмолвный, погруженный в дремоту. Окна были закрыты ставнями, но по крыше
уже скользили первые утренние лучи. Она осторожно перебралась через мокрую,
серебряную от росы лужайку, подошла к двери и подергала за ручку — заперто.
Постояв минуту, она направилась во внутренний двор, куда выходили окна
Уильяма. Она решила вызвать его из дома и расспросить обо всем. Окно в его
комнате было открыто, но штора не задернута. Она подождала, прислушиваясь,
затем тихонько позвала:
--Уильям! Уильям, это я!
Никто не ответил. Она нагнулась, подобрала с земли камешек и бросила в
окно. В ту же минуту из-за шторы показался Уильям. Он испуганно уставился на
нее, словно не узнавая, потом приложил палец к губам и быстро отошел от
окна. Дона стояла перед домом, чувствуя, как в сердце постепенно
закрадывается тревога: лицо у Уильяма было бледное и изможденное, как будто
он не спал несколько ночей. . Она слышала,
как он осторожно отодвинул засов, затем чуть-чуть приоткрыл дверь и впустил
ее.
--Что с детьми? — воскликнула она, хватая его за рукав. — Говори, они
заболели?
Он покачал головой и, оглянувшись на лестницу, снова приложил палец к
губам.
Она вошла в прихожую и огляделась. Сердце у нее упало — она все
поняла. Вокруг царил беспорядок, выдававший следы внезапного приезда: сюртук
и хлыст, оставленные на стуле, шляпа, небрежно брошенная на пол, еще один
хлыст и толстый клетчатый плед.
--Сэр Гарри приехал, миледи, — произнес Уильям. — Вчера, поздно
вечером. И с ним милорд Рокингем. Они скакали верхом от самого Лондона.
Она молча смотрела на сюртук, висящий на стуле, а сверху, из спален,
неслось звонкое, заливистое тявканье одного из спаниелей.
16
Уильям снова кинул взгляд наверх. Лицо его было бледно, маленькие
глазки встревоженно блестели. Дона молча кивнула ему головой и на цыпочках
прошла в гостиную. Уильям зажег две свечи и остановился, выжидательно глядя
на нее.
--Он что-нибудь сказал? — спросила она. — Зачем они приехали?
--Я понял, что сэру Гарри надоело жить в Лондоне одному, миледи, --
ответил Уильям. — И лорд Рокингем уговорил его приехать. Кроме того, его
светлость, кажется, встретился в Уайтхолле с одним из родственников лорда
Годолфина, который настоятельно советовал ему вернуться в Нэврон. Это все,
что мне удалось выяснить из их беседы за ужином, миледи.
--Да-да, — задумчиво проговорила Дона, словно не слыша его последних
слов, — конечно же, это идея Рокингема. Гарри слишком ленив, чтобы самому
решиться на отъезд.
Уильям неподвижно стоял перед ней, держа в руке свечу.
--А что ты сказал сэру Гарри? — спросила она. — Как тебе удалось
удержать его перед дверью моей спальни?
По лицу Уильяма пробежало подобие улыбки, он понимающе посмотрел на
Дону.
--Я был готов стоять до последнего, миледи, и, если понадобится,
удержать его силой. К счастью, обошлось без этого. Как только господа сошли
с коней, я сразу же объявил им о вашей болезни. .
--И он подчинился?
--Послушно, как ягненок. Сначала, правда, чертыхнулся и отругал меня за
то, что я не послал за ним в Лондон. Но я сказал, что действовал по вашему
приказанию, а вы запретили его извещать. А тут еще мисс Генриетта и мастер
Джеймс прибежали из детской и стали рассказывать, какая серьезная болезнь с
вами приключилась, а за ними спустилась Пру, страшно расстроенная тем, что
вы не разрешили ей за вами ухаживать. Позанимавшись немного с детьми, сэр
Гарри и лорд Рокингем изволили поужинать, затем прогулялись по саду и
отправились на покой. Сэр Гарри занял голубую комнату, миледи.
Дона улыбнулась и погладила его по руке.
--Спасибо, Уильям, — сказала она. — Значит, ты всю ночь не спал и
готовился к сегодняшнему утру. А если бы я не вернулась?
--Как-нибудь выкрутился бы, миледи, хотя положение, что и говорить,
было не из легких.
--Ну а милорд Рокингем? Как он отнесся ко всему этому?
--Мне показалось, что он огорчился, узнав о вашей болезни, миледи, но
вслух ничего не сказал. Зато очень заинтересовался, когда Пру пожаловалась
сэру Гарри, что мне одному разрешено заходить в вашу комнату. Я заметил, что
после этих слов он посмотрел на меня с явным удивлением и даже, я бы сказал,
с каким-то любопытством.
--Ты не ошибся, Уильям. Лорд Рокингем действительно очень
наблюдательный человек. Высматривать и вынюхивать — его страсть. У него нос
как у охотничьей собаки.
--Да, миледи.
--Ах, Уильям, ничего не планируй заранее, это всегда плохо кончается.
Сегодня мы с твоим хозяином хотели позавтракать вместе у ручья, половить
рыбу, искупаться, поужинать у костра, как в прошлую ночь. И вот — все
рухнуло.
--Может быть, это ненадолго, миледи. Может быть, они скоро уедут.
--Может быть. В любом случае нужно срочно связаться с и
передать им, чтобы побыстрей выходили в море.
--Мне кажется, миледи, до темноты кораблю не стоит трогаться с места.
--Пусть капитан решает сам. Ах, Уильям, если бы ты знал!..
--Да, миледи?
Но она только покачала головой и пожала плечами. Зато глаза ее говорили
ясней всяких слов. И внезапно его ротик-пуговка дрогнул, он протянул руку и
погладил ее по плечу, как если бы перед ним была Генриетта.
--Не волнуйтесь, миледи, — произнес он, — все будет хорошо. Вы
обязательно встретитесь.
И этот его странный жест и неожиданное сочувствие, а также привычная
домашняя обстановка, казавшаяся такой уютной после всех пережитых волнений,
подействовали на нее так сильно, что она вдруг разрыдалась.
--Извини, Уильям, — проговорила она, чувствуя, как слезы неудержимо
катятся по щекам.
--Ну что вы, миледи.
--Плакать глупо, я знаю. Глупо и бессмысленно. Но я ничего не могу с
собой поделать: ведь всего несколько часов назад я была так счастлива!
--Да, миледи.
--У нас было все: и солнце, и ветер, и море... и нежность, которую мы
дарили друг другу.
--Понимаю, миледи.
--И мы были счастливы, Уильям. А ведь это случается так редко.
--Очень редко, миледи.
--И поэтому я не буду больше плакать, как капризное дитя. Что бы ни
случилось, прошлое все равно останется с нами. И никто не сможет его у нас
отнять. Я всегда буду помнить дни, проведенные с ним, дни, когда я жила
по-настоящему, впервые в жизни. А сейчас я пойду наверх, переоденусь и лягу
в кровать. Через некоторое время ты принесешь мне завтрак, а когда я
окончательно приду в себя, пригласишь сэра Гарри. Нужно узнать, надолго ли
они приехали.
--Хорошо, миледи.
--И постарайся как можно быстрей связаться с кораблем.
--Да, миледи.
Они вышли из гостиной. Сквозь ставни уже пробивался утренний свет. Дона
сняла туфли и босиком, накинув на плечи плащ, осторожно начала подниматься
по той самой лестнице, по которой так весело сбегала пять дней назад.
Всего-то пять дней — а кажется, что прошла целая жизнь! Дойдя до голубой
комнаты, она остановилась и прислушалась: из-за двери доносилось знакомое
сонное ворчание Герцога и Герцогини и мерный храп Гарри. Когда-то эти звуки
составляли одну из многих досадных мелочей, раздражавших ее и толкавших на
безрассудные поступки. Теперь она слушала их спокойно: они принадлежали
другой, прежней жизни, из которой она сумела вырваться.
Она вошла в спальню и закрыла дверь. Воздух благоухал свежестью и
цветами — окно в сад было распахнуто, а у кровати стоял букет ландышей,
недавно сорванных Уильямом. Она раздернула шторы, разделась и легла в
кровать, прикрыв глаза руками. Ей представился француз, крепко спящий на
берегу ручья. Она ясно представила, как он стоит,
облокотившись на перила, и набивает трубку, чувствуя приятную усталость
после утреннего купания и думая о солнце, припекающем все сильней, о море, о
предстоящей рыбалке. Может быть, в этот момент мимо корабля опять проплывут
лебеди, и он, разломив кусок хлеба, примется швырять им крошки. Когда она
наконец появится на тропинке, он поднимет голову и улыбнется, но не отойдет
от перил, а будет все так же кормить лебедей, делая вид, что не замечает ее.
. Она лежала, закрыв глаза рукой, даже не пытаясь заснуть, а
солнце поднималось все выше и выше, и лучи его все смелей врывались в окно.
Вскоре после девяти Уильям принес ей завтрак. Он поставил поднос на
столик возле кровати и спросил:
--Хорошо отдохнули, миледи?
--Да, — солгала она, отщипывая виноградину от лежащей на подносе
грозди.
--Господа завтракают внизу, — сообщил он. — Сэр Гарри просил узнать,
когда ему можно вас навестить.
--Ничего не поделаешь, придется его принять.
--Позвольте мне слегка задернуть шторы, миледи, чтобы свет не падал вам
в лицо. Боюсь, что ваш цветущий вид насторожит сэра Гарри.
--Ты находишь, что у меня цветущий вид?
--Да, миледи, на редкость цветущий.
--Представь себе, у меня ужасно болит голова.
--Возможно, миледи, но не от простуды.
--Я чувствую себя совершенно разбитой. У меня синяки под глазами...
--Ничего удивительного, миледи.
--Ах, Уильям, ты просто невыносим. Если ты сейчас же не уйдешь, я
запущу в тебя подушкой.
--Ухожу, миледи.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Дона встала, умылась,
пригладила волосы, задернула шторы, как он посоветовал, и снова забралась в
кровать. Через несколько минут в дверь заскребли собачьи лапы, затем
послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел Гарри. Следом с радостным визгом
влетели собаки и тут же кинулись к ней на постель.
--А ну-ка угомонитесь, разбойники! — прикрикнул на них Гарри. — Вы
что, не видите, что ваша хозяйка больна? Фу, Герцог! Фу, Герцогиня! Кому я
сказал! Немедленно на место!
Произведя по своему обыкновению гораздо больше шума, чем обе собаки,
вместе взятые, он удовлетворенно плюхнулся на край кровати и, тяжело пыхтя,
принялся стирать надушенным платком следы их лап с одеяла.
--Проклятая жара! — проговорил он. — У меня вся рубашка мокрая, а
ведь еще и десяти нет... Ну как ты, моя радость? Что тут с тобой стряслось?
Где ты умудрилась подхватить эту дурацкую простуду? Дай я тебя поцелую.
Он неуклюже потрепал ее по щеке и наклонился, обдав густым запахом
духов и оцарапав париком подбородок.
--Выглядишь ты совсем неплохо, хотя в этой темноте трудно что-либо
разглядеть. Твой слуга так меня напугал, я уж и не чаял застать тебя в
живых. Кстати, он что, новенький? Ты им довольна? Если что-нибудь не так,
скажи, я его немедленно уволю.
--Нет-нет, Уильям отличный слуга. Я на него не нарадуюсь.
--А, ну ладно... Как же ты все-таки умудрилась простудиться, дорогая?
Говорил же я, что не надо уезжать из Лондона. В Лондоне совсем другая
атмосфера. Хотя без тебя там, признаться, довольно скучно. В театре
показывают всякую ерунду, а в картах мне, как всегда, не везет: сел недавно
играть в пикет и, представь себе, проигрался вчистую. У короля, говорят,
завелась новая пассия — какая-то комедиантка, я ее еще не видел. Да, ты
знаешь, здесь со мной Рокингем. Это он надоумил меня приехать. . И вот мы здесь, а ты, как нарочно, прикована к
постели.
--Не волнуйся, мне уже лучше. Думаю, что я скоро поправлюсь.
--Да? Ну вот и отлично. Выглядишь ты и в самом деле неплохо. Даже загар
откуда-то появился. Ты стала смуглой, как цыганка.
--Это не загар, просто кожа слегка потемнела от лихорадки.
--И глаза, черт побери, сделались как будто больше.
--Должно быть, я похудела во время болезни.
--Странная болезнь. Видимо, что-то связанное с климатом... Ты не
возражаешь, если собаки заберутся на кровать?
--Возражаю.
--Эй, Герцог, быстренько поцелуй свою хозяйку и слезай. А теперь ты,
Герцогиня. Представь себе, у Герцогини на спине открылась ужасная язва, она
чешется не переставая. Ну вот, опять, что ты с ней будешь делать! Я пробовал
втирать мазь, но пока что-то не помогает. Да, кстати, я купил новую лошадь,
она стоит сейчас на конюшне. Гнедая кобыла, злая как черт, но очень резвая.
Рокингем предлагает мне за нее тысячу, но я сказал, что меньше чем за пять
не отдам, а он уперся и не уступает. А у вас, значит, объявились пираты? Я
слышал, что местные жители просто в панике, эти негодяи совершенно
распоясались: грабят, убивают, насилуют...
--Кто тебе сказал?
--Рокингем встретился в Лондоне с племянником Годолфина... Кстати, как
он поживает?
--Кто? Годолфин? Когда я видела его в последний раз, он был вне себя от
ярости.
--Еще бы! Он прислал мне на днях письмо, но я как-то все забывал ему
ответить. Говорят, у его шурина недавно похитили корабль. Ты ведь знаешь его
шурина? Его зовут Филип Рэшли.
--Понаслышке.
--Ну, вы еще успеете познакомиться. Я встретил его вчера в Хелстоне и
пригласил к нам. С ним был еще Юстик, оба просто рвали и метали. Вообрази,
этот подлый француз сумел вывести корабль из Фой-Хэвена под самым их носом.
Какая наглость! И никто даже не попробовал его догнать. Теперь-то он,
конечно, преспокойно стоит где-нибудь во Франции, а ведь ему цены нет — он
только что вернулся из Индии!
--Зачем тебе понадобилось приглашать Филипа Рэшли?
--Собственно говоря, пригласил его не я, а Рокингем. . Рэшли так и взвился. . Одним словом, мы решили пригласить сюда Годолфина
и кое-кого из соседей и обсудить план действий. Я уверен, что мы в два счета
поймаем этого пирата. Представляешь, как будет весело, когда мы наконец
вздернем его на каком-нибудь суку!
--Почему ты думаешь, что тебе это удастся?
--Я рассчитываю на Рокингема. У Рокингема голова варит, он обязательно
что-нибудь придумает. Я-то, слава Богу, в таких делах ничего не смыслю.
Послушай, Дона, когда ты собираешься вставать?
--Как только ты отсюда уйдешь.
--Узнаю свою строптивую женушку. Герцог, дружище, ты не знаешь, почему
твоя хозяйка всегда со мной так сурова? А ну-ка, разбойник, смотри, что у
меня есть! Ну-ка, ищи, ищи!
И, схватив туфлю Доны, он швырнул ее через всю комнату, а собаки, рыча
и отталкивая друг друга, кинулись за ней. Притащив туфлю на место, они снова
начали носиться вокруг кровати.
--Идемте, собачки, — проговорил Гарри, поднимаясь, — нас прогоняют,
нас не желают больше видеть. Дона, я пришлю к тебе детей, хорошо? И передам
Рокингему, что ты скоро спустишься. Он будет на седьмом небе от счастья.
И, напевая и громко топая, он вышел из комнаты, а собаки с лаем
помчались за ним.
Итак, Филип Рэшли и Юстик были вчера в Хелстоне. Наверное, и Годолфин
уже вернулся домой. Она вспомнила покрасневшее от злости и бессилия лицо
Рэшли и его изумленный взгляд, когда он, уставившись на нее из лодки,
завопил: , а она, стоя наверху с
развевающимися по ветру волосами, хохотала и махала ему рукой.
Нет, не может быть, чтобы он ее узнал. Это просто немыслимо! На ней
была мужская одежда, лицо заливали потоки дождя, волосы растрепались... Она
встала и начала одеваться, обдумывая то, что рассказал Гарри. Внезапный
приезд Рокингема и его коварные планы не могли не насторожить ее — Рокингем
был далеко не глуп, и его присутствие в Нэвроне не сулило ничего хорошего. К
тому же он был живым напоминанием о прошлом: о Лондоне, о булыжных мостовых,
о театрах, о жарких, пропитанных ароматом духов залах Сент-Джеймса. Он был
посланцем старого мира, чужаком, вторгшимся в ее дом и нарушившим его
тишину. Она слышала его голос под окном, он о чем-то болтал с Гарри, оба
смеялись, возились с собаками. . мирно
стояла бы у берегов Франции, дожидаясь, пока матросы отведут в
ближайший порт. Волны накатывали бы на пустынные белые пляжи, лазурное море
сияло в лучах солнца, прозрачная, чистая вода приятно холодила кожу, и сухие
доски палубы казались бы теплыми, когда, растянувшись на них после купания,
она глядела бы вверх на высокие наклонные мачты , пронзающие
небо...
В дверь постучали. В комнату ворвались дети. Генриетта прижимала к себе
новую куклу, подаренную Гарри, Джеймс забавлялся с игрушечным зайцем. Они
бросились к Доне и принялись обнимать ее горячими ручонками и осыпать
поцелуями. Пру за их спиной приседала в реверансе и заботливо расспрашивала
хозяйку о здоровье. Дона смотрела на детей и думала о том, что где-то,
далеко-далеко, осталась женщина, которой нужны были вовсе не домашний уют и
не детские ласки, а палуба корабля, улыбка возлюбленного, стоящего рядом,
вкус соли на губах, жар солнца да синева морских волн.
--А моя кукла красивей, чем заяц Джеймса, — неожиданно заявила
Генриетта.
На что Джеймс, примостившийся на коленях у Доны и прижимавшийся своей
пухлой щечкой к ее лицу, тут же возразил:
--А вот и нет, мой заяц красивей!
И, размахнувшись, запустил злополучным зайцем в сестру. Поднялся рев,
начались уговоры, утешения, поцелуи, поиски шоколада, шум, суета — и
корабль незаметно исчез, море растаяло вдали, и осталась только леди
Сент-Колам, знатная дама с высокой прической, в красивом голубом платье,
медленно спускавшаяся вместе с детьми по лестнице, ведущей в сад.
--С выздоровлением, Дона, — произнес Рокингем, целуя ей руку. Затем
отступил на шаг и, оглядев ее с ног до головы, добавил: — Кажется, болезнь
пошла вам на пользу.
--Вот и я так считаю, — вставил Гарри. — Посмотри на ее цвет лица.
Она стала смуглой, как цыганка.
Он наклонился, подхватил детей и усадил их себе на плечи. Малыши
радостно завизжали, собаки залаяли. Дона опустилась на скамейку. Рокингем
остановился рядом и принялся расправлять кружевные манжеты.
--Вы не слишком обрадовались нашему приезду, — проговорил он.
--Почему я должна была обрадоваться?
--Мы не виделись несколько недель, — ответил он. — Вы так внезапно
уехали после нашего маленького приключения в Хэмптон-Корте. Я решил, что вы
обиделись.
--Мне не на что было обижаться, — ответила она.
Он искоса взглянул на нее и пожал плечами.
--Чем же вы занимались все это время? — спросил он.
Дона зевнула и посмотрела на лужайку, где Гарри и дети играли с
собаками.
--Наслаждалась одиночеством, — ответила она. — Я предупреждала Гарри,
что хочу побыть одна, и я очень недовольна тем, что вы ради своего
удовольствия нарушили мой покой.
--Мы приехали не только ради удовольствия, — возразил Рокингем, — но
и по делу. Мы хотим помочь местным жителям поймать дерзкого пирата,
запугавшего всю округу.
--Как же вы собираетесь его ловить?
--Еще не знаю. Посмотрим. Гарри целиком одобряет мою идею. Последнее
время он что-то совсем заскучал. Да и мне, признаться, изрядно надоела
лондонская жара и вонь. Нам обоим нужно немного размяться.
--И сколько вы намерены здесь пробыть?
--Пока не поймаем пирата.
Дона рассмеялась, сорвала маргаритку и принялась обрывать лепестки.
--А если он уже вернулся во Францию?
--Не думаю.
--Почему?
--Я разговаривал с вашим соседом, Томасом Юстиком...
--С этим нелюдимом? Ну и что?
--Он сказал, что вчера на рассвете рыбаки из Сент-Майклз-Маунта видели
какое-то судно, направлявшееся к юго-западному побережью Англии.
--Мало ли торговых судов бороздит в это время пролив!
--Рыбаки уверяют, что это было не торговое судно.
--В конце концов, юго-западное побережье тянется от Лэндз-Энда до
полуострова Уайт. Не будете же вы обшаривать весь этот район.
--В этом нет никакой необходимости. Француза не видели ни на Уайте, ни
на Лэндз-Энде. Его, похоже, привлекает только этот уголок Корнуолла. Рэшли
утверждает, что он заплывал даже в Хелфорд.
--Разве что ночью, когда я спала.
--Возможно. Так или иначе, но мы намерены положить этому конец. Я сам с
удовольствием возьмусь за это дело. Прежде всего надо осмотреть ближайшие
ручьи и бухты. Их тут, очевидно, немало?
--Спросите у Гарри. Он лучше меня знает эти места.
--Насколько я понимаю, Нэврон — единственная большая усадьба в округе?
Других домов поблизости нет?
--Кажется.
--Идеальное убежище для разбойника. Если бы я был пиратом, я непременно
взял бы его на заметку. А если бы мне к тому же стало известно, что хозяин
усадьбы в отъезде и очаровательная хозяйка живет в доме одна, я бы...
--Что вы бы?
--Я бы постарался — при условии, повторяю, что я был бы пиратом, --
постарался вернуться сюда еще раз.
Дона снова зевнула и отбросила растерзанную маргаритку.
--Но вы не пират, Рокингем, вы всего лишь расфранченный, жеманный
щеголь, питающий слабость к женщинам и вину. И давайте оставим эту тему. Мне
она, признаться, уже надоела.
Она встала и направилась к дому.
--Раньше вам никогда не надоедало со мной беседовать, — небрежно
уронил он.
--Вы себе льстите, Рокингем.
--А тот вечер в Воксхолле, помните?
--Какой именно, Рокингем? Их было так много. Может быть, тот, когда вы,
воспользовавшись моей слабостью и беспечностью после двух выпитых бокалов
вина, осмелились меня поцеловать? Если речь идет о нем, то позвольте вам
сообщить, что этот вечер я до сих пор не могу вспоминать без отвращения.
Они остановились у балконной двери. Рокингем, покраснев от досады,
посмотрел на нее.
--Вы сегодня удивительно красноречивы, — сказал он. — Сколько яду!
Неужели здешний климат так на вас повлиял? Или, может быть, это результат
болезни?
--Может быть.
--А с вашим любимчиком, с этим чудаковатым лакеем, вы тоже так суровы?
--Спросите об этом у него самого.
--Спрошу, непременно спрошу. Будь я на месте Гарри, я нашел бы, о чем у
него спросить, и, уж поверьте, не стал бы с ним церемониться.
--О чем это вы тут болтаете? — раздался у них за спиной голос Гарри.
Он вошел в комнату, плюхнулся в кресло и принялся вытирать лоб кружевным
платком. — С кем ты не стал бы церемониться, Роки?
--С твоим лакеем, — широко улыбнувшись, ответил Рокингем. — Я хотел
узнать у Доны, за что ему была оказана такая честь — ухаживать за ней во
время болезни.
--Да, черт побери, мне это тоже показалось странным. У малого очень
подозрительный вид. Не понимаю, Дона, что ты в нем нашла?
--Он молчалив, сдержан, умеет себя держать, чего не скажешь об
остальных слугах. Только поэтому я его и выбрала.
--Слишком много достоинств для одного лакея, — полируя ногти,
промолвил Рокингем.
--Вот именно, — подхватил Гарри. — Роки совершенно прав. Малый может
черт знает что о себе вообразить. Ей-Богу, дорогая, ты поступила очень
неосмотрительно. Подумать только, ты лежала здесь совсем одна, больная,
беспомощная, а этот тип постоянно шнырял вокруг. Да и вообще, откуда он
взялся? Раньше я его у нас не видел.
--О, так он вдобавок еще и новенький? — заметил Рокингем.
--Ну да. Ты ведь знаешь, Роки, мы редко бываем в Нэвроне. Хозяин из
меня никудышный, половины слуг я и в глаза не видел. Проще всего, конечно,
его уволить...
--Только попробуй! — воскликнула Дона. — Уильям будет жить здесь
столько, сколько я захочу.
--Ну
...Закладка в соц.сетях
