Жанр: Драма
Французов ручей
... не могли открыться друг другу: он был мужчиной, а она женщиной, и им
полагалось молчать и ждать своего часа, который мог прийти и завтра, и
послезавтра, а мог не прийти никогда — от них это не зависело.
Он снова взялся за весла, и лодка еще быстрей полетела вниз по течению.
Вскоре они добрались до устья ручья, густо поросшего лесом, и, осторожно
войдя в узкую протоку, остановились перед небольшой поляной, на которой был
когда-то разбит причал. Француз поднял весла и спросил:
--Нравится?
--Да, — ответила она.
Он сделал еще несколько гребков, лодка ткнулась носом в вязкий ил, и
оба вышли на поляну. Вытянув лодку подальше из воды, он крикнул Доне, чтобы
она шла собирать хворост, а сам достал из кармана нож, присел на корточки у
берега и начал чистить рыбу.
Дона направилась к лесу. Обнаружив под деревьями груду сухих веток, она
принялась ломать их о колено. Платье ее измялось и порвалось, и она
усмехнулась, представив, что подумали бы лорд и леди Годолфин, увидев ее
сейчас — грязную, растрепанную и беззаботную, словно нищая цыганка. Да еще
в компании со страшным пиратом.
Она аккуратно сложила принесенные ветки. Он вернулся с вычищенной рыбой
и, достав огниво, начал не спеша разжигать костер. Тонкий язычок пламени
лизнул прутья и побежал вверх — вспыхнули и затрещали длинные ветки. Они
посмотрели друг на друга сквозь огонь и улыбнулись.
--Вам когда-нибудь приходилось жарить рыбу на костре? — спросил он.
Она покачала головой. Он расчистил от углей небольшой пятачок в центре
костра, уложил туда плоский валун, а сверху примостил рыбу. Вытерев нож о
штанину, он склонился над костром и, дождавшись, когда рыба слегка
подрумянится, подцепил ее ножом и перевернул на другой бок. У ручья было
темно, гораздо темней, чем на открытых речных просторах; от деревьев на
поляну ложились длинные тени. В густеющей синеве неба медленно разливалось
чудесное сияние, которое можно увидеть лишь изредка, в короткую пору летнего
равноденствия, когда летняя ночь подкрадется незаметно, заворожит, околдует
и растает без следа. Француз снова наклонился к костру, руки его быстро
мелькали над огнем, пламя освещало лицо и сосредоточенно нахмуренные брови.
Дона почувствовала аппетитный запах, поплывший по воздуху. Он, видимо, тоже
уловил его, но ничего не сказал, а только улыбнулся и еще раз перевернул
рыбу.
Когда она достаточно прожарилась, он выложил шкворчащую тушку на лист и
разрезал ее пополам. Затем сдвинул одну половину на край, подал Доне нож,
взял руками второй кусок и, с улыбкой поглядывая на нее, принялся есть.
--Жалко — запить нечем, — заметила Дона, разделывая рыбу ножом.
Вместо ответа он встал, спустился к реке и вернулся с узкой высокой
бутылкой в руках.
--Я и забыл, что вы привыкли к пирушкам в , — сказал он.
От растерянности она не сразу нашлась, что ответить, и, только когда он
подал ей принесенный из лодки стакан, проговорила, запинаясь:
--А что еще вы знаете обо мне?
Он облизнул пальцы, выпачканные рыбой, и, налив себе вина во второй
стакан, сказал:
--Ну, например, то, что, отужинав в , бок о бок с городскими
шлюхами, вы пускаетесь рыскать по большим дорогам, переодевшись в мужское
платье, и возвращаетесь домой не раньше, чем ночной сторож отправится на
боковую.
Она замерла со стаканом в руке, глядя вниз на темную воду. Так вот,
значит, что он о ней думает, вот какой она ему представляется:
легкомысленной, испорченной бабенкой, вроде тех шлюх из лондонской таверны.
И то, что она сидит с ним наедине в лесу, ночью, прямо на земле, он
расценивает всего лишь как очередную причуду, легкий, ни к чему не
обязывающий флирт, который она могла бы завязать с кем угодно — с ним, с
Рокингемом, с одним из приятелей Гарри, — завязать просто так, из любви к
острым ощущениям, из распущенности, которую нельзя оправдать даже бедностью.
Сердце ее вдруг сжалось от мучительной боли, все вокруг стало серым, скучным
и безрадостным. Ей захотелось домой, в Нэврон, в свою тихую комнату, чтобы
Джеймс приковылял к ней на толстых ножках, а она обняла его и, крепко
прижавшись лицом к пухлой и гладкой детской щечке, забыла эту непонятную
боль, эту растерянность и печаль, терзавшие ее сердце.
--Вам уже не хочется пить? — спросил он.
--Нет, — ответила она, глядя на него полным муки взглядом, — уже не
хочется, — и замолчала, теребя в руках концы пояса.
Ей казалось, что спокойствие и безмятежность, которые она обрела рядом
с ним, никогда больше не вернутся и их место отныне займут напряженность и
неловкость. Он обидел ее, обидел намеренно, и сейчас, сидя рядом с ним у
костра, она явственно ощущала, как их тайные, невысказанные мысли теснятся в
воздухе, усиливая атмосферу тревоги и неуверенности.
Он первым нарушил молчание; голос его звучал спокойно и ровно.
--Зимой, когда я лежал в вашей комнате и разглядывал ваш портрет, я все
время пытался понять, какая же вы на самом деле. Я легко мог представить вас
на берегу ручья с удочкой в руках, вот как сейчас, или на борту ,
глядящей на море. Но мои фантазии совершенно не вязались с тем, что болтали
о вас слуги. Как будто речь шла о двух разных людях. И я терялся, не зная,
где правда.
--Очень опасно судить о человеке по портрету, — медленно проговорила
она.
--Не менее опасно, чем оставлять свой портрет в спальне, когда вокруг
рыщут безжалостные пираты, — ответил он.
--Вы могли бы повернуть его лицом к стене, если он вам так досаждал,
или нарисовать другой, более правдивый, изобразив, например, как Дона
Сент-Колам пирует в или, переодевшись в мужское платье и нацепив
маску, скачет в полночь по большой дороге, чтобы напугать бедную, ни в чем
не повинную старуху.
--И часто вы так развлекались? — спросил он.
--То, что я вам описала, произошло незадолго до моего приезда. Разве
слуги вам не наябедничали?
Он вдруг рассмеялся, потянулся к куче хвороста за своей спиной и,
вытащив несколько сухих веток, подбросил их в костер — пламя вспыхнуло и
рванулось к небу.
--Вам бы следовало родиться мальчишкой, — сказал он, — тогда вы могли
бы сполна удовлетворить свою жажду приключений. Мы с вами действительно
похожи — мы оба в душе бунтари, только вы предпочитаете переодеваться в
мужское платье и пугать старух на большой дороге, а я выхожу в море и
нападаю на корабли.
--Разница в том, — проговорила она, — что, захватив корабль, вы
чувствуете себя победителем, а я после своих жалких вылазок не испытываю
ничего, кроме разочарования и презрения к себе самой.
--Так и должно быть, — ответил он, — ведь вы женщина и вы жалеете
выловленных рыб.
Она посмотрела на него сквозь пламя. Он улыбнулся ей, слегка
насмешливо, будто поддразнивая, и напряжение ее вдруг исчезло, она снова
почувствовала себя легко и спокойно и откинулась назад, опершись на локоть.
--В детстве я любил играть в войну, — продолжал он. — Я воображал
себя смелым, доблестным рыцарем. Но стоило где-нибудь вдали прогрохотать
грому или сверкнуть молнии, как я затыкал уши и прятался на коленях у мамы.
Чтобы быть похожим на настоящего солдата, я мазал руки красной краской, но,
увидев однажды собаку, умирающую в луже крови, убежал и потерял сознание.
--Да-да, я понимаю, — сказала она, — я испытала то же самое после
глупой шутки с графиней.
--Знаю, — ответил он, — поэтому я вам и рассказал.
--Ну а теперь, — спросила она, — когда ваши детские игры стали
реальностью, когда вы научились грабить, убивать, разбойничать, — теперь вы
больше не боитесь?
--Напротив, — ответил он, — боюсь, и очень часто.
--Нет, — поправилась она, — я хотела спросить, не боитесь ли вы
больше себя? Не боитесь ли своего страха?
--От этого страха я избавился раз и навсегда, как только сделался
пиратом.
Длинные прутья в костре затрещали, съежились и рассыпались. Огонь
догорал, угли подернулись пеплом.
--Завтра я планирую начать новую операцию, — проговорил он.
Она взглянула на него, но костер уже погас, и лицо его пряталось в
тени.
--Вы уезжаете? — спросила она.
--Да, — ответил он, — мой отдых слишком затянулся. Это все ручей, он
околдовал меня и заставил забыть о делах. Но пусть ваши друзья Юстик и
Годолфин не думают, что со мной так легко справиться. Мы еще посмотрим, кто
победит.
--Вы решили сразиться с ними? Но ведь это опасно.
--Знаю.
--Вы хотите высадиться на побережье?
--Да.
--Но вас могут поймать... убить.
--Конечно.
--Но зачем... зачем вам это нужно?
--Мне приятно лишний раз убедиться, что я хитрей их.
--Это не довод.
--Для меня этого вполне достаточно.
--Вы рассуждаете как эгоист. Вы думаете только о своих амбициях.
--Да. Ну и что же?
--Почему вы не хотите вернуться в Бретань? Сейчас это было бы самым
разумным.
--Не спорю.
--Вы рискуете жизнью своих людей.
--Мои люди любят риск.
--Вы ведете на гибель, вместо того чтобы спокойно переждать
где-нибудь в порту на другой стороне пролива.
--Я построил не для того, чтобы держать ее в порту.
Они посмотрели друг на друга. В его глазах плясал тот же огонь, что и
на догорающих углях, взгляд его манил и притягивал. Наконец он потянулся,
зевнул и проговорил:
--Все-таки жаль, что вы не мальчишка. А то я взял бы вас с собой.
--А так не можете?
--Женщине, которая жалеет убитых рыб, не место на пиратском корабле.
Она посмотрела на него, покусывая кончик пальца, потом спросила:
--Это ваше последнее слово?
--Да.
--Возьмите меня с собой, и я докажу вам, что вы не правы.
--Вас укачает.
--Не укачает.
--Вы замерзнете и станете хныкать, что вам холодно и страшно.
--Не стану.
--И не станете проситься на берег в самый неподходящий момент?
--Нет.
Она посмотрела на него обиженно и сердито, а он вдруг рассмеялся и,
поднявшись, начал раскидывать ногой тлеющие угли — огонь погас, их
обступила темнота.
--Давайте поспорим, что меня не укачает и что я не запрошусь на берег,
— сказала она.
--А что ставите? — спросил он.
--Свои серьги с рубинами, те, что были на мне во время ужина в Нэвроне.
--Ну что ж, — согласился он, — цена подходящая. С таким богатством
можно забыть о разбое. А что вы хотите взамен?
--Сейчас подумаю. — Она помолчала, глядя на воду, затем проговорила с
озорной улыбкой: — Прядь волос из парика Годолфина.
--Обещаю вам весь парик целиком.
--Идет, — ответила она и, повернувшись, направилась к лодке. — Тогда
не будем терять времени. Все остальное за вами. Когда отплываем?
--Я ничего не успел обдумать.
--Но завтра, надеюсь, вы уже начнете?
--Непременно.
--Постараюсь вам не мешать. У меня тоже есть кое-какие дела. Мне,
похоже, самое время сейчас заболеть. Подозреваю, что болезнь окажется
заразной и ни детям, ни няне не разрешено будет навещать меня и только
Уильям сможет беспрепятственно заходить в мою комнату. Бедный Уильям, ему
придется каждый день носить еду и питье для мнимой больной.
--Неплохо придумано!
Она уселась на скамью, француз взялся за весла, и лодка медленно
поплыла вверх по течению, туда, где в мягких вечерних сумерках неясно
вырисовывался силуэт корабля. Чей-то голос окликнул их с палубы, француз
ответил по-бретонски и двинулся дальше, к пристани в устье ручья.
Молча, не проронив ни слова, они поднялись по лесистому склону и едва
вошли в парк, как часы на конюшне пробили половину одиннадцатого. Уильям,
наверное, уже ждал ее в карете, чтобы отвезти к дому, как было задумано.
--Итак, — спросил француз, — вы довольны вечером, проведенным у лорда
Годолфина?
--Очень, — ответила она.
--А рыба вам понравилась?
--Рыба была превосходна.
--Боюсь, что на море аппетит у вас пропадет.
--Наоборот, на свежем воздухе он должен еще больше разыграться.
--Предупреждаю, мы выйдем задолго до рассвета — корабль зависит от
ветра и течений.
--Чем раньше, тем лучше.
--Будьте готовы, я в любой момент могу за вами прислать.
--Хорошо.
Они вышли из-под деревьев и ступили на аллею. Невдалеке виднелась
карета, Уильям стоял рядом с лошадьми.
Француз остановился в тени деревьев и посмотрел на Дону.
--Здесь я вас покидаю, — сказал он. — Вы не передумали?
--Нет, — твердо ответила она.
Они улыбнулись друг другу, чувствуя, что между ними рождается какое-то
новое, глубокое и сильное чувство, словно там, в будущем, не известном пока
ни ему, ни ей, их ждала волнующая и приятная тайна. Затем он повернулся и
скрылся в лесу, а Дона двинулась по аллее между двумя рядами высоких буков,
которые тянули свои голые узловатые ветви к летнему небу и что-то тихо
нашептывали, словно хотели поведать ей о будущем.
10
Проснулась она оттого, что Уильям тряс ее за плечо и тихо приговаривал:
--Вставайте, миледи, хозяин велел передать, что корабль отплывает через
час.
Дона быстро села в кровати. Сон как рукой сняло.
--Спасибо, Уильям, я буду готова через двадцать минут. Который час?
--Пятнадцать минут четвертого, миледи.
Он вышел. Дона раздернула шторы и увидела, что за окном темно, рассвет
еще не наступил. Она начала торопливо одеваться, чувствуя, что руки дрожат
от волнения, а сердце боязливо замирает в груди, как у мальчишки-проказника,
собирающегося тайком удрать из дома. С тех пор, как они ужинали с французом
у ручья, прошло уже пять дней, и за все это время он ни разу не подал о себе
вестей. Она понимала, что ему сейчас не до нее, и спокойно ждала, даже не
помышляя о том, чтобы спуститься к реке или отправить туда Уильяма: она
знала, что, закончив свои дела, он обязательно за ней пришлет. Их уговор не
был шуткой или минутным капризом, возникшим под влиянием упоительной летней
ночи и благополучно забытым на следующее утро, — нет, это была серьезная
сделка, настоящая проверка на прочность — и для него, и для нее. Иногда она
вспоминала о Гарри, представляла, как он живет сейчас в Лондоне, ездит
верхом, развлекается, ходит по тавернам, по театрам, часами просиживает за
картами с Рокингемом. Сцены, возникающие перед ее мысленным взором, казались
ей странными и далекими, не имеющими к ней ровно никакого отношения. Все,
чем она жила до недавнего времени, вдруг отодвинулось в прошлое, и даже сам
Гарри стал призрачным и нереальным, как тень из чужого мира.
Да и Доны, той Доны, которая жила тогда, тоже больше не существовало.
Женщина, занявшая ее место, воспринимала действительность совсем иначе --
острей, глубже, вносила теплоту и страсть в каждое свое слово, в каждый
жест, умела по-детски простодушно радоваться любой мелочи.
Лето одаряло ее радостью и светом; она просыпалась рано утром, бродила
с детьми по лесам и лугам, собирала цветы, а после обеда растягивалась
где-нибудь под деревом и с наслаждением вдыхала аромат дрока, ракитника и
колокольчиков. Самые простые, обыденные вещи, такие, как еда, питье, сон,
доставляли ей теперь ни с чем не сравнимое удовольствие, вызывали тихую,
блаженную радость.
Да, той Доны, которая лежала когда-то в огромной кровати под балдахином
в доме на Сент-Джеймс-стрит, прислушиваясь к возне двух спаниелей в корзинке
на полу и глядя в распахнутое окно, за которым в тяжелом, душном воздухе
раздавались крики мастеровых и разносчиков, — той Доны больше не было.
Часы во дворе пробили четыре, и с последним их ударом Дона — не та,
прежняя, а новая, преображенная Дона, в поношенном платье, приготовленном в
подарок какой-нибудь крестьянке, в шали, наброшенной на плечи, и с узелком в
руках — быстро сбежала по лестнице в зал, где, подняв над головой свечу,
уже стоял Уильям.
--Пьер Блан ждет вас в лесу, миледи.
--Хорошо, Уильям.
--Я присмотрю за домом, миледи, и прослежу, чтобы Пру как следует
заботилась о детях.
--Я на тебя полагаюсь, Уильям.
--Сегодня утром я сообщу слугам, что вы простудились и хотите несколько
дней полежать в постели, а так как болезнь может оказаться заразной, детям и
няне не следует вас пока навещать — я один буду ухаживать за вами.
--Отлично, Уильям. Я думаю, что все пройдет как по маслу. Ты
прирожденный лжец. С таким лицом, как у тебя, можно обмануть кого угодно.
--Я знаю, миледи. Женщины частенько говорят мне об этом.
--Да ты, оказывается, еще и отъявленный сердцеед. Просто страшно
оставлять тебя здесь одного среди стольких ветреных особ.
--Клянусь, миледи, я буду с ними строг, как отец.
--Да, Уильям, пожалуйста, будь с ними построже. Особенно с Пру — она
иногда любит лениться. Если что, можешь ее побранить.
--Непременно, миледи.
--И не позволяй мисс Генриетте болтать за столом.
--Да, миледи.
--А если мастер Джеймс потребует вторую порцию клубники...
--Он ее обязательно получит, миледи.
--Но только так, чтобы Пру не заметила. Где-нибудь у тебя в буфетной,
после обеда, хорошо?
--Не волнуйтесь, миледи, все будет в порядке.
--Ну, мне пора. Может быть, пойдешь со мной?
--Увы, миледи, мой организм не приспособлен к длительному пребыванию на
море и к сражению с бурной морской стихией.
--Ты хочешь сказать, что от качки тебя мутит?
--Вы как нельзя лучше выразили мою мысль, миледи. И, раз уж речь зашла
о моем прискорбном недуге, позвольте предложить вам вот эту коробочку с
пилюлями. Они нередко выручали меня в прошлом, может быть, и для вас
окажутся полезными.
--Спасибо, Уильям, ты очень заботлив. Давай сюда свои пилюли, я положу
их в узелок. Видишь ли, мы с твоим хозяином поспорили. Он утверждает, что я
в конце концов поддамся, а я говорю, что нет. Как ты думаешь, кто из нас
прав?
--Простите, миледи, я что-то не понял: поддадитесь кому?
--Не кому, а чему, Уильям. Бурной морской стихии, разумеется.
--Ну да, конечно, как же это я сразу не догадался? Да, миледи, я
уверен, что это пари вы выиграете.
--Никакого другого мы с твоим хозяином и не заключали.
--Понимаю, миледи.
--Уильям, ты что, не веришь мне?
--Я верю своей интуиции, миледи. А она подсказывает мне, что, когда
такой мужчина, как мой хозяин, и такая женщина, как вы, отправляются в
путешествие, последствия могут быть самыми неожиданными.
--Какая дерзость!
--Простите, миледи.
--Откуда в тебе эта французская развязность?
--От матери, миледи.
--Ты забываешь, что я жена сэра Гарри, мать двоих детей и что через
месяц мне исполняется тридцать!
--Напротив, миледи, именно об этом я в первую очередь и подумал.
--Наглец! Немедленно открой дверь и выпусти меня.
--Слушаюсь, миледи.
Он отодвинул засов и раздернул длинные тяжелые шторы. Запутавшаяся в их
складках бабочка подлетела к двери и принялась биться о стекло. Уильям
распахнул створки и выпустил ее наружу.
--Вот и еще одна пленница вырвалась на свободу, — проговорил он.
--Ты прав, Уильям, — улыбнулась Дона, останавливаясь на пороге и
вдыхая свежий утренний воздух. Потом подняла голову и посмотрела на небо,
туда, где уже светилась бледная полоса зари.
--До встречи, Уильям, — сказала она.
--Au revoir, миледи.
Она накинула на голову шаль и двинулась вперед по траве, сжимая в руках
узелок. Отойдя немного, она оглянулась: тяжелая серая громада дома казалась
отсюда сонной и тихой. Уильям стоял в дверях, словно часовой. Она помахала
ему рукой и подошла к Пьеру Блану — глаза его все так же весело
поблескивали на смуглом обезьяньем личике, в ушах раскачивались серьги.
Через несколько минут оба уже шли по лесу, направляясь к ручью, где застыл
пиратский корабль.
Она ожидала услышать шум и предотъездную суету, но, подойдя ближе,
убедилась, что на борту тихо. И, только взобравшись по трапу и оглядевшись,
она поняла, что корабль полностью готов к отплытию: палубы надраены, матросы
стоят по местам и ждут команды.
Один из них приблизился к ней и, почтительно поклонившись, проговорил:
--Капитан просил вас пройти на ют, сударыня.
Не успела она подняться наверх, как загрохотала якорная цепь, заскрипел
кабестан, по палубам забегали матросы. Пьер Блан затянул песню, ее тут же
подхватили негромкие мужские голоса. Дона перегнулась через перила и
посмотрела на певцов. Их монотонный напев сливался со скрипом кабестана и
топотом босых ног по деревянному настилу, рождая прихотливую и ритмичную
мелодию, придающую удивительную поэтичность и этому утру, и всему
предстоящему приключению.
Откуда-то сверху неожиданно послышалась короткая четкая команда. Дона
подняла голову и впервые увидела француза. Он стоял у штурвала рядом с
рулевым, заложив руки за спину, лицо у него было серьезное и
сосредоточенное. Он показался ей совсем иным, чем несколько дней назад в
лодке, когда сидел напротив нее и распутывал бечеву или когда, закатав
рукава и потряхивая головой, чтобы отбросить упавшие на лоб волосы, жарил на
костре рыбу.
Ей вдруг стало неловко: они работали, делали дело, а она стояла и
смотрела. Она почувствовала себя глупо и беспомощно и, чтобы не мешать ему,
отошла в сторонку и облокотилась на перила, а он продолжал отдавать команды,
поглядывая то на небо, то на воду, то на прибрежные кусты.
Свежий утренний ветер, прилетевший с холмов, наполнил огромные паруса.
Корабль медленно двинулся вдоль ручья. Он плыл тихо и плавно, как призрак,
едва не задевая за ветки деревьев, когда течение относило его к берегу. А
француз стоял рядом с рулевым, правил курс и следил за извилистыми берегами.
Вскоре впереди распахнулось широкое русло главной реки; с запада потянуло
крепким, сильным ветром; по воде побежала рябь. Под напором ветра
накренилась и легла на бок; короткая пенная волна перелетела через
фальшборт. На востоке разгоралась заря. Сквозь тусклую дымку, затянувшую
небосвод, пробивался яркий утренний свет, предвещая хорошую погоду. Снизу,
от устья, повеяло свежестью и соленым морским запахом. Едва корабль выплыл
на речной простор, как тучи чаек поднялись в воздух и полетели за ним.
Матросы уже не пели, они собрались на палубе и с нетерпением смотрели
на море. Казалось, что дни, проведенные в безделье, наполнили их новым огнем
и новой жаждой приключений. Судно миновало мелководье и вышло в устье реки.
За бортом снова вскипела волна. Дона улыбнулась, почувствовав на губах
соленые брызги. Она подняла голову и увидела, что француз оставил штурвал и
подошел к ней. Очевидно, волна окатила и его: волосы его намокли, на губах
блестела соль.
--Ну как? — спросил он. — Нравится?
Она засмеялась и кивнула. Он улыбнулся и, отвернувшись, принялся
смотреть на море. Сердце ее вдруг переполнилось радостью и восторгом: она
поняла, что любит его, любит давно, с тех самых пор, как впервые вошла в его
каюту и увидела, что он сидит за столом и рисует цаплю. А может быть, и еще
раньше, с того момента, когда заметила на горизонте корабль и почувствовала,
что вместе с ним к ней приближается что-то неизбежное и неотвратимое, словно
она уже тогда знала, что они обязательно встретятся и полюбят друг друга и
ничто не способно этому помешать, потому что оба они изгнанники, оба
скитальцы, у обоих одна судьба.
Было около семи вечера. Поднявшись на палубу, Дона увидела, что корабль
опять изменил курс и теперь движется к берегу.
Земля туманной полосой вырисовывалась на горизонте. Они провели в море
весь день, бороздя пролив вдоль и поперек и ни разу не встретившись с другим
судном. Шквалистый ветер ни на секунду не отпускал , заставляя ее
танцевать и подпрыгивать на волнах, словно ореховую скорлупку. Дона поняла,
что француз решил пока держаться подальше от берега и подобраться к суше,
только когда стемнеет. День прошел без приключений. Вначале, правда, была
слабая надежда, что по дороге попадется торговое судно, переправлявшееся с
грузом через пролив, за счет которого они могли бы недурно поживиться, но
надежда эта не оправдалась, и команда, ожившая и повеселевшая после целого
дня, проведенного на море, с еще большим азартом начала готовиться к ночной
операции, обещавшей им немало опасных и увлекательных минут. Матросы все как
один были охвачены лихорадочным возбуждением и напоминали мальчишек,
затеявших рискованную проделку. Перегнувшись через перила, Дона
прислушивалась к их веселым голосам, пению и шуточкам, которыми они
перебрасывались на ходу. Время от времени то один, то другой поднимал голову
и посылал ей задорную улыбку или восхищенный взгляд, с природной
галантностью не забывая о присутствии на борту прекрасной дамы.
Казалось, что сам воздух вокруг корабля пропитан радостным ожиданием.
Опьяненная жаркими лучами, свежим западным ветром и лазурной водой, Дона
испытала вдруг странное желание стать такой же, как они: тянуть вместе с
ними канат, взбираться до самого верха на мачту, поднимать паруса и вертеть
тяжелый штурвал. Брызги, перелетавшие через борт, хлестали ее по лицу,
оседали на одежде, но она не обращала на это внимания — пусть, солнце все
высушит. Она нашла тихое местечко около штурвала, с подветренной стороны, и
уселась прямо на доски, поджав под себя ноги, заправив концы шали за пояс и
предоставив ветру свободно играть ее волосами. Ближе к полудню она вдруг
почувствовала страшный голод. Откуда-то снизу потянуло запахом свежего хлеба
и крепкого кофе, а еще через минуту на палубе с подносом в руках появился
Пьер Блан.
Она торопливо выхватила у него поднос и тут же сама устыдилась своей
торопливости, но он только подмигнул ей в ответ — так весело и потешно, что
она не удержалась от смеха, — закатил глаза и погладил себя по животу.
--Хозяин придет через минуту, — заговорщицки улыбаясь, произнес он, и
...Закладка в соц.сетях
