Жанр: Драма
Французов ручей
...? — спросила она.
--Потому что здесь живешь ты. Потому что мы оба не можем друг без
друга. Я знал об этом с самого начала, еще когда приезжал сюда зимой. Я
лежал в твоей кровати, закинув руки за голову, смотрел на твое холодное лицо
на портрете и, улыбаясь, думал про себя: . Я ждал, просто ждал,
ничего не предпринимая, твердо зная, что рано или поздно наше время
обязательно придет.
--Вот как? — переспросила Дона.
--А разве ты не чувствовала то же самое, пируя в лондонских тавернах в
окружении приятелей своего мужа? Разве, притворяясь беспечной, равнодушной,
разочарованной, ты не знала, что где-то, неизвестно в каком краю, неизвестно
в каком обличье, живет тот единственный нужный тебе человек, без которого
твоя жизнь пуста и легковесна, как соломинка на ветру?
Она подошла поближе и прикрыла ему глаза ладонями.
--Да, — сказала она, — да, ты прав. Все, что происходило с тобой,
происходило и со мной. Я узнаю каждое слово, каждый жест, каждое мимолетное
движение души. Но сейчас слишком поздно. Мы бессильны что- либо изменить. Ты
сам вчера это говорил.
--Я говорил это, когда мы были вместе, когда нам ничто не угрожало и до
рассвета было еще далеко. В такие минуты человек не думает о будущем, он
живет настоящим, и чем меньше у него надежд, чем опасней его положение, тем
сильней радость бытия, тем пронзительней испытываемое им наслаждение. Любовь
— это тоже бегство, Дона. Благодаря ей мужчина забывает не только о
грядущих бедах, но и о себе самом.
--Я знаю, — сказала она. — Я чувствовала это всегда. Но женщины, к
сожалению, устроены иначе.
--Да, — согласился он, — женщины устроены иначе.
Он достал из кармана браслет и надел ей на руку.
--Утром, — продолжал он, — когда рассвело и над ручьем поднялся
туман, а ты по-прежнему не возвращалась, я вдруг испытал какое-то странное
ощущение — не разочарование, нет, а, скорей, отрезвление. Я понял, что
бегство для меня теперь так же невозможно, как и для тебя. Я стал узником,
закованным в цепи и брошенным в глубокую темницу.
Она взяла его руку и прижалась к ней щекой.
--И ты пошел на корабль, — сказала она, — и работал весь день, не
разгибая спины, работал и молчал, и на лице твоем застыло упрямое и
серьезное выражение, которое я так хорошо знаю. А потом работа была окончена
и настало время принимать решение. Что же ты решил тогда?
Он отвернулся и посмотрел в распахнутое окно.
--Что бы я ни решил, — медленно проговорил он, — ничего уже не
изменится. Дона Сент-Колам останется Доной Сент-Колам, женой английского
баронета и матерью двоих детей, а я — французским пиратом, разбойником и
грабителем, злейшим врагом твоей страны. Так что, как видишь, Дона, решать
нужно не мне, а тебе.
Он подошел к балконной двери и остановился, глядя на нее через плечо.
--Поэтому я и попросил Уильяма отвезти тебя на мыс в Коуврэке. Я хотел,
чтобы ты могла подумать. Если нам удастся прорваться сквозь заслон часовых,
быстро поднять паруса и вместе с отливом выйти в море, то в Коуврэк мы
попадем на рассвете. Я подплыву на лодке к мысу, и ты скажешь мне свой
ответ. Если же до полудня от нас не будет никаких вестей, значит, мои планы
сорвались и Годолфин сможет наконец осуществить свое заветное желание --
вздернуть ненавистного француза на самом высоком дереве своего парка.
Он улыбнулся и шагнул на террасу.
--Я помню каждую минуту, проведенную с тобой, Дона, — сказал он, — но
одна дорога мне больше всего. Та, когда мы стояли вдвоем на палубе
, а над головой у нас свистели пули. По лицу у тебя текла кровь,
рубашка промокла насквозь, но ты смотрела на меня и улыбалась.
Он повернулся и исчез в темноте.
Прошла минута, другая, а она все смотрела ему вслед, сжимая руки перед
собой. Наконец, очнувшись, словно после долгого сна, она обернулась и
увидела, что комната пуста, француз ушел, оставив ей серьги и ожерелье. В
открытую дверь пахнуло свежим ветром, свечи на стене замигали. Дона
машинально закрыла створки и задвинула щеколду. Затем подошла к двери
столовой и широко распахнула ее.
На столе по-прежнему громоздилась посуда: тарелки, блюда, вазы, до
краев наполненные фруктами. Стулья были отодвинуты, как будто гости,
отужинав, удалились в соседнюю комнату. На всем лежал странный отпечаток
заброшенности. Посуда, фрукты, пролитое на скатерть вино казались неживыми,
ненастоящими, словно натюрморт, написанный неумелой рукой. На полу,
уткнувшись мордами в лапы, лежали два спаниеля. При ее появлении Герцогиня
подняла голову и неуверенно заскулила. Перед уходом кто-то из матросов,
очевидно, начал тушить свечи, но в спешке не довел дело до конца: три свечи
по-прежнему загадочно мерцали на стене, роняя на пол капли воска.
Одна из них погасла на глазах у Доны, две другие продолжали тускло
мигать. Матросы выполнили приказ своего капитана и удалились. Сейчас они,
должно быть, уже пробираются через лес к ручью, и он идет вместе с ними,
сжимая в руке шпагу. Часы на конюшне пробили один раз; высокий, звенящий
звук разнесся по воздуху, словно эхо церковных колоколов. Дона подумала о
гостях, запертых наверху в спальнях, — беспомощных, полураздетых, со
связанными руками, с искаженными от злобы лицами. Только Гарри, наверное,
как ни в чем не бывало безмятежно похрапывает на полу — рот открыт, парик
съехал набок, — пираты пиратами, а после сытного ужина, как известно, не
мешает немного вздремнуть. Уильям, очевидно, поднялся к себе, чтобы
перевязать рану. В душе ее шевельнулось раскаяние — как она могла забыть о
нем! Она двинулась к лестнице и уже положила руку на перила, когда внимание
ее вдруг привлек какой-то звук, донесшийся сверху. Она подняла голову: на
галерее стоял Рокингем. Лицо его пересекал шрам, узкие глаза смотрели на нее
без улыбки, в руке поблескивал нож.
20
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он сдвинулся с места и, не
отрывая от нее глаз, стал спускаться вниз. Он подходил все ближе и ближе.
Дона попятилась, нащупала за спиной стул и села. Он был без камзола, на
рубашке алели пятна крови, кровь виднелась и на ноже, который он держал в
руке. Дона мгновенно поняла, что случилось. Где-то там, наверху, в одном из
темных коридоров, лежал сейчас смертельно раненный или убитый человек --
один из матросов , а может быть, даже Уильям. Пока она предавалась
воспоминаниям в гостиной, разглядывая свои драгоценности, наверху в тишине и
во мраке шла ожесточенная схватка.
Рокингем уже спустился с лестницы и, все так же пристально глядя на нее
своими узкими кошачьими глазами, подошел к столу и уселся за дальним концом
на месте Гарри. Нож он положил перед собой на тарелку.
Помолчав несколько секунд, он заговорил. Голос его звучал почти
спокойно, что совершенно не вязалось с новым, странным выражением,
появившимся на его лице. Ей казалось, что перед ней уже не тот Рокингем, с
которым она веселилась в Лондоне и разъезжала верхом по Хэмптон-Корту и
которого в глубине души презирала за суетность и тщеславие, а жестокий и
опасный враг, способный причинить много неприятностей и бед.
--Я вижу, вы получили назад свои драгоценности, — произнес он.
Она пожала плечами — пусть думает, что хочет. Главное, разузнать его
замыслы, выяснить, что он собирается делать.
--И что же вы отдали взамен? — продолжал он.
Она начала вдевать серьги, следя за ним из-под руки. Его неотступный
взгляд раздражал и пугал ее. Чтобы хоть как-то отвлечь его внимание, она
проговорила:
--Что с вами, Рокингем? Отчего вы вдруг сделались так серьезны? Разве
сегодняшняя шутка не доставила вам удовольствия?
--Вы правы, — ответил он, — я получил огромное удовольствие, наблюдая
за тем, как дюжина мужчин послушно снимает штаны и расстается с оружием,
напуганная горсткой шутников. Это напомнило мне наши похождения в
Хэмптон-Корте. Но потом я заметил взгляды, которые Дона Сент-Колам бросала
на главного шутника, и мне стало не до смеха.
Дона облокотилась на стол и положила подбородок на руки.
--Почему же? — спросила она.
--Потому что в эту минуту я понял все, что не давало мне покоя с самого
приезда: и этот странный лакей, несомненно подосланный французом, и ваше
непонятное расположение к нему, и загадочные прогулки по лесу, и
отсутствующий взгляд, которого я никогда не замечал у вас раньше... Да, да,
я вдруг понял, почему вы стали так безразличны и ко мне, и к Гарри, и ко
всем остальным мужчинам. Вас интересовал теперь только один человек — тот,
кто явился сегодня в Нэврон.
Он произнес это очень тихо, почти шепотом, но глаза его, устремленные
на нее, излучали откровенную ненависть.
--Ну что? — спросил он. — Будете все отрицать?
--Нет, — ответила она, — я не собираюсь ничего отрицать.
Он, словно невзначай, взял с тарелки нож и принялся водить им по столу.
--А вы понимаете, чем это вам грозит? — произнес он. — Если истина
выплывет наружу, вам не избежать тюрьмы, а может быть, даже виселицы.
Она опять пожала плечами и ничего не сказала.
--Что и говорить, невеселый конец для Доны Сент-Колам, — проговорил
он. — Вам, полагаю, никогда не приходилось бывать в тюрьме? Вы не знаете,
что такое мучиться от жары и вони, жевать черствый хлеб и пить воду пополам
с грязью? А прикосновение веревки, медленно впивающейся в шею, вам тоже
незнакомо?
--Вы напрасно стараетесь запугать меня, Рокингем, — спокойно ответила
она. — Поверьте, я не хуже вас представляю себе ужасы тюрьмы.
--Я счел себя обязанным предупредить вас о возможных последствиях, --
сказал он.
--Боже мой, — проговорила она, — и все это только потому, что милорду
Рокингему почудилось, будто я улыбнулась пирату, отбиравшему у меня
драгоценности. Расскажите это кому угодно: Годолфину, Рэшли, Юстику или даже
Гарри — они поднимут вас на смех.
--Я понимаю, почему вы так спокойны, — возразил он, — вы думаете, что
ваш пират уже плывет в открытом море, а вас защищают стены Нэврона. Ну а
если он еще не успел удрать? Если наши люди схватят его и приведут сюда и мы
устроим небольшое представление, как было принято лет сто назад, а вас
пригласим в качестве зрителя? Что тогда, Дона? Неужели вы и тогда останетесь
спокойной?
Она посмотрела на него, и ей снова — в который раз! — показалось, что
он похож на гладкого, самодовольного кота, подкарауливающего беззащитную
птичку. Перед глазами ее встали картины прошлого, и она вдруг со всей
отчетливостью увидела то, что интуитивно чувствовала в нем всегда --
сознательную и злобную порочность натуры, обнаружить которую было очень
трудно из-за всеобщей распущенности, царившей в их эпоху.
--Как вы любите драматизировать, Рокингем, — проговорила она. — Дыба
и испанский сапог давно вышли из моды, еретиков больше не жгут на кострах.
--Еретиков, может быть, и не жгут, — согласился он, — а вот пиратов,
насколько мне известно, по-прежнему вешают, колесуют и четвертуют, и
сообщники их, как правило, не избегают этой участи.
--Ну что ж, — сказала она, — если вы считаете меня сообщницей
пиратов, действуйте. Поднимитесь наверх, освободите гостей, разбудите Гарри,
сгоните с него хмель, созовите слуг, оседлайте коней, пригласите на помощь
солдат. А когда поймаете, наконец, вашего пирата, можете вздернуть нас рядом
на одном суку.
Он молча смотрел на нее с другого конца стола и поигрывал ножом.
--Да, — сказал он, — я понимаю. Вас не страшат ни муки, ни пытки.
Ничто не способно сломить теперь вашу гордость. Вы готовы принять даже
смерть, потому что наконец испытали то, о чем мечтали всю жизнь. Разве я не
прав?
Она посмотрела на него и рассмеялась.
--Да, Рокингем, — сказала она, — вы правы.
Он побледнел, шрам на его щеке проступил отчетливей, исказив лицо
безобразной гримасой.
--А ведь на его месте мог быть я, — произнес он.
--Никогда, — ответила она, — никогда, видит Бог.
--Если бы вы не сбежали в Нэврон, если бы вы остались в Лондоне, вы
непременно стали бы моей. Пусть от скуки, пусть от тоски, от безразличия,
пусть даже от отвращения — но моей!
--Нет, Рокингем, нет, никогда...
Он встал, продолжая вертеть в руках нож, оттолкнул спаниеля, дремавшего
на полу, и медленно закатал рукава рубашки.
Дона тоже поднялась, сжимая подлокотники кресла; тусклый отблеск свечей
задрожал на ее лице.
--Что с вами, Рокингем? — спросила она.
Он улыбнулся — впервые за все это время — и, отшвырнув ногой стул,
оперся на край стола.
--Ничего особенного, — прошипел он, — просто я собираюсь убить вас.
Дона схватила бокал с вином, стоявший поблизости, и швырнула в него.
Бокал упал на пол и разбился вдребезги, но все же на какую-то долю секунды
задержал его. Придя в себя, он попытался дотянуться до нее через стол, но
она увернулась, нащупала за спиной массивный, тяжелый стул и, с трудом
оторвав его от пола, толкнула в его сторону. Стул проехался по столу, сметая
на пол серебро и посуду, и ударил Рокингема в плечо. Он задохнулся от боли.
Отбросив стул в сторону, он поднял нож и, прицелившись, метнул в Дону. Нож
вонзился в ожерелье и разрубил его надвое, слегка оцарапав ей кожу, а потом
скользнул вниз и застрял в складках одежды. Дрожа от ужаса и боли, она
потянулась, чтобы поднять его, но, прежде чем ее пальцы нащупали рукоятку,
Рокингем уже накинулся на нее, завернул ей руку за спину и зажал ладонью
рот. Она услышала, как зазвенели бокалы и тарелки, и почувствовала, что
падает на стол. Рокингем тщетно пытался нашарить нож, оставшийся у нее под
спиной. Собаки, вообразившие, что это какая-то новая игра, которую люди
затеяли ради их удовольствия, подняли неистовый лай и принялись наскакивать
на него сзади, так что он, в конце концов, вынужден был обернуться и
отшвырнуть их.
Воспользовавшись тем, что рука, зажимавшая ей рот, на секунду ослабла,
она тут же вонзила зубы ему в ладонь, а свободной рукой ударила в лицо. Он
отпустил ее кисть и обеими руками схватил за горло. Пальцы его сжимались все
сильней и сильней, Дона чувствовала, что начинает задыхаться. Правой рукой
она продолжала водить по столу, надеясь нашарить нож. Неожиданно пальцы ее
сомкнулись на холодной рукоятке. Она вытащила нож из-за спины и,
размахнувшись что было сил, всадила ему в бок. Клинок легко, без всяких
усилий вошел в мягкую, податливую плоть; на руку Доне брызнула густая струя
крови. Рокингем издал странный, глубокий вздох, разжал руки и повалился на
бок, круша оставшуюся на столе посуду. Дона оттолкнула его и встала,
чувствуя, что колени ее дрожат от напряжения. Собаки продолжали с диким лаем
скакать вокруг. А Рокингем уже приподнимался над столом, глядя на нее
остекленевшими глазами; одной рукой он зажимал рану на боку, другой тянул к
себе тяжелый серебряный графин, которым можно было в два счета свалить Дону
с ног. Он шагнул к ней, и в этот момент последняя свеча, тускло мерцавшая на
стене, погасла — комната погрузилась в темноту.
Дона вытянула руки и осторожно двинулась вокруг стола. Рокингем,
спотыкаясь и натыкаясь в темноте на стулья, неотступно следовал за ней.
Заметив слабый свет, падавший из окна галереи на лестницу, она торопливо
кинулась туда. Вот и первая ступенька. Она ухватилась рукой за перила и
устремилась вверх. По пятам за ней с лаем бежали собаки. Откуда-то со
второго этажа доносились крики и стук в дверь. Дона слышала их как сквозь
сон; звуки эти казались ей далекими и нереальными, не имеющими никакого
отношения к тому, что происходило сейчас с ней. Она громко всхлипнула и
оглянулась — Рокингем уже стоял под лестницей. Ноги не держали его, он
опустился на четвереньки и пополз следом за ней, как пес. Она наконец
добралась до галереи. Крики и стук сделались отчетливей. Слышался голос
Годолфина и проклятия Гарри, сопровождаемые неистовым тявканьем спаниелей.
Весь этот гвалт, очевидно, разбудил малышей — из детской донеслись
пронзительные испуганные крики. И страх ее неожиданно исчез, рассеялся,
уступив место гневу. Она сделалась спокойной, уверенной и холодной.
Бледный лунный свет, пробившись сквозь плотную завесу облаков, упал на
стену и осветил тяжелый пыльный щит, принадлежавший покойному лорду
Сент-Коламу. Дона сорвала его со стены и, пытаясь удержать, опустилась на
колени. Рокингем приближался. На середине лестницы он остановился, переводя
дыхание, а затем снова принялся карабкаться вверх, скребя ногтями по
ступеням и тяжело дыша. Вот он добрался до площадки. Дона видела, как он
наклонился вперед, высматривая ее в темноте. И тогда она подняла щит и со
всего размаха швырнула прямо ему в голову. Он зашатался, упал, кувыркаясь,
скатился по лестнице и рухнул на каменный пол, придавленный тяжелым щитом,
свалившимся сверху. Следом, игриво повизгивая, сбежали собаки и принялись
возбужденно обнюхивать распростертое тело. Дона застыла на галерее. Ее
охватила страшная усталость, голова раскалывалась от боли, в ушах звенел
пронзительный крик Джеймса. Откуда-то издалека послышались шаги,
взволнованные, испуганные голоса и треск ломающегося дерева. , — безразлично, как
о чем-то постороннем, подумала она. Ей было не до них, она слишком устала,
чтобы беспокоиться о ком-то еще. Больше всего ей хотелось сейчас уткнуться
лицом в подушку и заснуть, не видя и не слыша ничего вокруг. Она представила
свою тихую спальню в конце коридора, свою уютную, мягкую кровать... Мысли ее
перенеслись дальше, она подумала о корабле, плывущем к морю, и о человеке,
стоящем за штурвалом, — единственном и самом дорогом человеке на свете. Они
договорились встретиться на рассвете, она обещала ждать его на узкой
песчаной косе, выступающей в море. Она обещала дать ему ответ. Уильям
поможет ей, верный, преданный Уильям, он покажет ей дорогу, он довезет ее до
бухты. Они спустятся на берег, сядут в лодку, которую вышлют за ними с
корабля, и уплывут — далеко-далеко... Ей представилось побережье Бретани,
такое, каким она увидела его несколько дней назад: каменистый берег,
позолоченный лучами восходящего солнца, багровые зубчатые скалы, похожие на
скалы Девона. Она вспомнила белые буруны, набегающие на песок, брызги,
туманной пеленой окутывающие все вокруг, запах моря, смешанный с запахом
прогретой земли и трав...
Где-то там, за этими скалами, стоит дом, который она ни разу не видела,
большой дом с серыми стенами, в который они однажды войдут вдвоем. Ей
хотелось заснуть и увидеть во сне этот дом и забыть наконец темный обеденный
зал, оплывающие свечи, разбитую посуду, сломанные стулья и выражение,
появившееся на лице у Рокингема, когда она вонзила в него нож. Ей хотелось
спать, ей очень хотелось спать, сон одолевал ее, она чувствовала, что силы
ее оставляют и она падает, падает, как Рокингем падал недавно, а тьма вокруг
сгущается, ложится на глаза и в ушах пронзительно свистит ветер...
Прошло, наверное, очень много времени. Какие-то люди склонились над
ней, подняли на руки, понесли. Кто-то смыл кровь с ее лица и шеи, подложил
под голову подушку. Она слышала неясные мужские голоса, тяжелый шум шагов.
Затем во дворе простучали копыта — должно быть, кто-то уехал. Часы на
конюшне пробили три раза.
В голове ее шевельнулась смутная, тревожная мысль: Она попыталась
подняться, но тут же снова упала на подушку. За окном было темно, мелкий
дождь стучал по стеклу. В конце концов усталость сморила ее, и она заснула
глубоким, тяжелым сном, а когда проснулась, шторы были уже раздернуты, в
окно врывался дневной свет и Гарри, стоя подле нее на коленях, неуклюже
гладил ее по волосам. Глаза у него были встревоженные, он пристально
всматривался в ее лицо, время от времени всхлипывая, словно ребенок.
--Ну как ты, дорогая? — спросил он. — Тебе лучше?
Она непонимающе посмотрела на него. Виски ломило, в голове билась
тупая, ноющая боль. Зачем он стоит на коленях? Зачем он ведет себя так
смешно и нелепо?
--Роки умер, Дона, — произнес Гарри. — Мы нашли его на полу с
переломленной шеей. Бедный Роки, он был моим самым лучшим другом!
По щекам его заструились слезы. Дона молча смотрела на него.
--Он спас тебе жизнь, Дона, — продолжал Гарри. — Он пытался защитить
тебя от этого подлого пирата. Он дрался с ним один на один, в темноте,
дрался, несмотря на рану в боку, чтобы ты, дорогая моя, любимая моя девочка,
успела добежать до спальни и предупредить нас.
Дона не слушала его. Она приподнялась на кровати и посмотрела в окно,
за которым разгорался яркий, погожий день.
--Который час? — спросила она. — Солнце уже встало?
--Солнце? — удивленно переспросил он. — Конечно, дорогая, сейчас
полдень. Почему ты спрашиваешь? Не думай ни о чем, моя радость, тебе нельзя
волноваться, ты столько всего пережила...
Она закрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Если сейчас полдень,
значит, корабль уже уплыл — он сказал, что будет ждать только до рассвета.
Она проспала. Боже мой, она проспала! Шлюпка подходила к берегу, как они и
договорились, и уплыла, никого не застав.
--Ни о чем не беспокойся, дорогая, — услышала она голос Гарри. --
Забудь об этой проклятой ночи. Клянусь тебе, я никогда больше не возьму в
рот спиртного. Да, да, это я во всем виноват. Если бы я не напился как
сапожник, ничего бы не случилось. Но не думай, дорогая, этот негодяй
поплатится за все. Наконец-то он в наших руках, наконец- то мы его поймали.
--Кого? — с трудом выговорила она. — Кого вы поймали?
--Француза, конечно, кого же еще! — ответил он. — Этого подлого
француза, который убил Роки и собирался убить тебя. Корабль успел удрать и
команда тоже, но главаря мы, благодарение Богу, схватили.
Она продолжала изумленно смотреть на него, словно не веря своим ушам.
Он обеспокоенно заглянул ей в лицо и снова забормотал, гладя ее по голове и
целуя пальцы:
--Бедная моя девочка, как ты измучилась! Что за проклятая ночь!
Затем, смущенный странным, мрачным выражением, застывшим в ее глазах,
вдруг умолк, покраснел и, не выпуская ее пальцев, робко, будто застенчивый
школьник, спросил:
--Скажи, дорогая, ведь этот француз, этот подлый пират... он не посмел
тебя обидеть, правда?
Прошло два дня, два долгих дня без часов и минут. Дона одевалась,
спускалась к обеду, гуляла по саду, испытывая странное ощущение, что все это
происходит не с ней, а с какой-то другой женщиной, чьи слова и поступки были
ей совершенно непонятны. Она жила словно во сне, ни о чем не думая, ничего
не желая, скованная оцепенением, охватившим не только ее ум, но и тело --
она не замечала солнечных лучей, прорывавшихся сквозь завесу облаков, не
чувствовала легкого ветерка, время от времени пробегавшего по саду.
Дети как ни в чем не бывало резвились на лужайке. Джеймс карабкался к
ней на колени, Генриетта прыгала вокруг и щебетала: . Дона взглянула на Пру. Вид у
девушки был бледный, подавленный, и она с трудом вспомнила, что в Нэвроне
траур, что тело Рокингема лежит в полутемной церкви, дожидаясь погребения.
Время тянулось бесконечно долго, серое, пустое и безрадостное, как в
детстве, когда пуритане запретили танцевать на лугу по воскресеньям. Явился
пастор из Хелстонской церкви с соболезнованиями по поводу безвременной
кончины их дорогого друга. Произнеся несколько напыщенных фраз, он уехал, но
его место тут же занял Гарри. Он хлюпал носом, говорил непривычно тихо и
вообще был на удивление робок и заботлив: поминутно осведомлялся, не нужно
ли ей чего-нибудь, не подать ли ей накидку, не укутать ли колени пледом, а
когда она качала в ответ головой, желая только, чтобы ее оставили в покое и
дали посидеть молча, ни о чем не думая, никого не видя, он снова и снова
принимался твердить, что он любит ее, что никогда больше не возьмет в рот ни
капли, что полностью осознает свою вину за события той злосчастной ночи:
если бы не его пьяное легкомыслие и преступная небрежность, их не заперли бы
в спальнях и бедняга Рокингем остался бы жив.
--Поверь, дорогая, с вином и картами покончено, — бормотал он. --
Клянусь тебе, я больше никогда не сяду за карточный стол. Мы продадим наш
городской дом и переедем в Хэмпшир, туда, где ты родилась и где мы с тобой
познакомились. Мы будем жить спокойной, размеренной жизнью — ты, я и дети;
я научу Джеймса ездить верхом и охотиться с соколами. Ведь ты поедешь со
мной, правда, Дона? Скажи, ты поедешь?
Но она молчала и смотрела прямо перед собой.
--В Нэвроне есть что-то зловещее, — продолжал он. — Я всегда это
замечал, даже в детстве. Да и климат здесь слишком мягкий. Он вреден для
моего здоровья. И для твоего тоже, правда, дорогая? Да, да, мы обязательно
уедем отсюда, как только закончим все дела. Единственное, о чем я жалею, так
это что мне не удалось поймать твоего подлого слугу и вздернуть его вместе с
хозяином. У меня до сих пор мороз по коже идет, когда я представляю, какой
опасности ты подвергалась, живя с ним бок о бок.
Он высморкался и покачал головой. Один из спаниелей подбежал к Доне и,
ласкаясь, лизнул ее руку, и ей вдруг вспомнилось, как заливисто они тявкали
в ту ночь, как возбужденно носились по залу. Пелена, окутывающая ее
сознание, упала, мысли сделались ясными и четкими. Она огляделась вокруг.
Дом, сад, фигура Гарри снова обрели смысл и значение.
...Закладка в соц.сетях
