Жанр: Драма
Военные рассказы
... Лейтенант потуже затянул ремень и неохотно придвинулся
к командиру роты. Лицо его по-прежнему было отчужденным и мрачным.
Капитан тем временем прикурил, глотнул дыма, окинул взводного испытующим, но уже
незлобивым взглядом и вытащил из-за пазухи карту:
- Так. Все. Точка! Слушай задачу. Ударим снова...
2
Спустя пятнадцать минут атаковали.
Без единого выстрела, все разом высыпали из оврага и бросились на высоту.
Немцы вначале молчали: может, не заметили их, а может, выжидали, и с минуту в
ветреном мартовском просторе был слышен только беспорядочный топот полусотни пар
ног. Люди продрогли за утро на глинистой промерзшей земле и потому сразу же дружно
рванулись вперед. Однако путь их лежал в гору, бежать было далековато, и первого запаха
хватило ненадолго. Правый фланг взвода вскоре загнулся, начал отставать. Это не
предвещало ничего хорошего, но Климченко не решался нарушить тишину - не стал
кричать на младшего сержанта Голаногу, который командовал правофланговым
отделением. Сжав в руке пистолет с ремешком, одним концом прицепленным к поясу,
лейтенант бежал вместе со всеми как можно быстрее, туда, в гору, где, подготовив
пулеметы, ждали их немцы. Слева и дальше к лесу, несколько медленнее, отставая, трусил
Орловец с ординарцем. Время от времени он оборачивался в сторону первого взвода и на
ходу потрясал кулаком - быстрее! Климченко, однако, не очень обращал внимание на
эти многозначительные жесты: теперь в цепи он в какой-то мере стал независим от
ротного, только солдатские силы не очень подчинялись ему. Лейтенант бежал, чувствуя,
как дотлевают в нем остатки прежней злости, прорвавшейся там, в овраге. Он начал уже
сживаться с мыслью, что капитан "арап" и "горлопан", что он не пощадит и отца, чтобы
выслужиться перед начальством. Но все же он вынужден был слушаться ротного и даже
больше того: после недавней с ним стычки был полон решимости ворваться в траншею
противника первым и тем доказать, на что способен его взвод. Это был рывок,
рассчитанный разве что на одну только внезапность, и от его стремительности зависел
исход атаки - либо они полягут здесь, на голом промерзшем косогоре, либо возьмут
высоту.
"Шасть-шасть... Шасть-шасть..." - мяли струхлевшую прошлогоднюю стерню
недоношенные за зиму валенки, ботинки с зелеными, сизыми, черными обмотками,
запыленные "кирзачи". У кого-то поблизости в вещевом мешке или на поясе настойчиво
звякал пустой котелок. "Не мог закрепить, разгильдяй!" - злобно оглянулся Климченко.
Люди бежали по обеим сторонам от него, расширенные глаза их настороженно скользили
по высоте, сипло дышали простуженные груди, болтались на ветру ремни автоматов.
Ветер стлал по стерне длинные пряди пыли, стегал по разгоряченному лицу взводного
тесемками шапки, но Климченко не замечал ничего, только бежал. Одна мысль владела
теперь им - быстрее, пока не ударили немцы, пока тихо, пробежать хотя бы десяток
метров к высоте, куда - это хорошо знал лейтенант - путь вот-вот оборвется шквалом
огня.
Рота выбегала из-за пригорка на скрытый склон. Климченко уже увидел изрытую
траншеями высоту - всю от леса до косогора под самой деревней, на котором в бороздах
и под межами серели редкие пятна грязного, жесткого по утрам снега. Над бруствером
показался длинный ряд глубоко надвинутых на головы касок. В тот же миг ветер донес
ослабленную расстоянием команду:
- Фойер!..
Прежде чем в пространстве погас этот вскрик, тишина взорвалась тысячеголосым громом,
поглотившим команду, топот ног и тяжелое сопение людей. Первые очереди разорвали
упругий воздух над головами, рядом кто-то тонко, не по-мужски вскрикнул. Климченко
склонился ниже, оглянулся и тут же выпрямился - в пяти шагах сзади бежал с автоматом
в руках его ординарец Костя. Каска на голове бойца вдруг дернулась, наверно сбитая
пулей, одним краем осела на ухо, парень толкнул ее рукавицей на место и коротко,
одними глазами улыбнулся командиру. Но лейтенант не заметил его улыбки, он увидел,
что правый фланг отстал еще больше. Неповоротливый, пожилой Голанога с
подоткнутыми под ремень полами шинели то бежал, то останавливался, кидался в
стороны, крича на бойцов, которые все заметнее замедляли бег и, видимо, уже были
готовы залечь. Этого допустить было нельзя, и Климченко, слыша, как сзади матерится
Орловец, вскинул вверх обе руки и, потрясая ими, закричал сорванным, осипшим
голосом:
- Голанога! Так твою... Вперед! Вперед!..
Но слова его бесследно исчезали в грохоте боя. Он еще несколько раз потряс в воздухе
кулаком с зажатым в нем пистолетом и рванулся вперед. Пули густо пронизывали воздух,
клевали мерзлую землю у ног, брызжа песком. Хмурое небо гудело, голосило, скулило
тысячью голосов. Казалось, непостижимая бешеная сила неистово бушевала в вышине, и
даже не верилось, что все это грохочущее буйство уничтожения направлено против
реденькой цепочки вконец уставших людей, которые шли и бежали по серому склону,
медленно приближаясь к траншее.
- Вперед! Вперед! - кричал лейтенант, нагоняя цепочку бойцов, одолевших уже
половину пути.
Но шквал огня с высоты делал свое дело: бойцы замедляли бег, все ниже жались к земле,
некоторые уже лежали на стерне, и невозможно было понять, убиты они или просто
испугались. В какую-то секундную паузу он уловил поблизости слабый стук солдатского
котелка и с мимолетной радостью подумал: "Жив!" Но тут же Климченко почувствовал,
что первый порыв ослаб и что взвод вот-вот заляжет. Сердце его бешено стучало в груди,
усталость распирала легкие, в висках с натужным звоном пульсировала кровь. "Быстрей!
Быстрей! Быстрей!" - сверлила мозг упрямая мысль. Уже невдалеке виднелась дорога -
вытаявшая из-под снега полоска серой земли с редкими гривками бурьяна по сторонам.
От дороги до траншеи оставалось всего шагов сто, и ни за что нельзя было позволить
взводу залечь тут, любой ценой надо было прорваться к брустверу.
Однако они не успели еще подбежать к дороге, как откуда-то из деревни во фланг им
ударила автоматическая пушка. Первые ее мелкокалиберные очереди загрохотали вдали, и
колючие клубки разрывов рассыпались по ниве. Несколько бойцов упали и суконными
комками шинелей застыли на стерне. Кто-то в телогрейке уронил автомат и, обхватив
ладонями лицо, с криком бросился назад по склону. В тот же момент хлесткие, горячие
трассы пронеслись возле взводного, ударили по земле сзади, метнулись дальше вдоль
неровной цепи людей. От неожиданности Климченко на миг растерялся, но тут же с
необыкновенной отчетливостью сообразил, что нужно немедля, рывком вперед уходить
из-под огня. Он уже не подгонял бойцов, перестал отдавать команды, мчался, опережая
всех и хорошо зная, что только так можно не дать людям залечь. Сзади и по сторонам
мерзлую землю зло секли очереди автоматической пушки.
Лейтенант перебежал дорогу, перескочил канаву с иссохшей прошлогодней травой и,
пригибаясь, бросился дальше. Траншея была уже совсем близко, в каких-нибудь двадцати
шагах, когда огненные колючие клубки разрывов взметнулись почти у самых его ног.
Климченко упал - первый раз за эту атаку. Но, кажется, он уцелел. Еще не уверенный в
этом, лейтенант вскинул голову и сквозь не осевшую от разрывов пыль увидел, как в
траншее напротив засуетились зеленые каски; с бруствера, пульсируя белым огнем,
торопливо ударил автомат, его пули брызнули в лицо Климченко песком, и он, вскинув в
вытянутой руке пистолет, выстрелил туда три раза. Рядом напористо застрекотал автомат:
это стрелял Костя. Одубевшим рукавом лейтенант вытер с лица пот, оглянулся. Очереди с
гулким треском катились по промерзшей земле. Климченко рывком вскинул свое тело с
земли и, преодолев последние метры, отделявшие его от траншеи, взлетел на бугорчатый,
усыпанный гильзами бруствер, пригнулся, выстрелил несколько раз в загадочный зев
траншеи и сразу же прыгнул в нее сам.
Он едва не наскочил на что-то живое внизу. Перед ним испуганно метнулась в сторону
зеленая фигура в каске, казалось, без лица, с одной только худой кадыкастой шеей.
Словно обороняясь, фигура вскинула навстречу локоть. Климченко, чувствуя, что в
обойме осталось всего несколько патронов, рукояткой пистолета наотмашь ткнул немца в
висок, потом перемахнул через него и, пригибаясь, кинулся к повороту траншеи. Сзади
раздались взрывы гранат и крик: "Братцы! Братцы! Бра!.." Крик вдруг оборвался, но где-то
рядом взвился другой: "Носке! Носке!" И еще: "О, Носке!.." Затем, обрушивая комья с
бруствера, кто-то тяжело грохнулся в траншею. Климченко не успел оглянуться (лишь
мелькнула догадка: Костя), как с обеих стен в лицо ему брызнуло землей, что-то острое
толкнуло в плечо. Лейтенант, оседая, обернулся, и его взгляд на мгновение встретился с
помутневшими глазами Кости. Обронив автомат, ординарец падал ничком. В шинели на
его груди чернела рваная, залитая кровью дыра. Не успел он, однако, упасть, как из-за его
спины на фоне серого неба вынырнул немец - молодой, простоволосый, в расстегнутом
мундире, с безумным взглядом таких же белесых, как у Кости, глаз. Климченко,
откинувшись к стене, ослабевшей рукой поднял навстречу ему пистолет, но выстрелить не
успел: что-то огненно-черное нестерпимой болью в голове погасило его сознание.
Было очень холодно. Знобило. Особенно мерзла спина. Климченко внутренне сжался,
будто удерживая в себе последние крупицы тепла, и мелко, напряженно дрожал. Однако
покоя не было, его все время толкали в плечи, затылок бился обо что-то твердое. Вскоре
стало ясно, что он куда-то сползает - полушубок и гимнастерка на спине задрались,
оттого и было так нестерпимо холодно. Он с усилием раскрыл глаза и увидел перед собой
комья земли. Показалось, что он попал в яму, но почему тогда задрались куда-то вверх
ноги? Приподняв голову, он повернулся, пытаясь удержаться руками, и увидел перед
собой чью-то согнутую спину, хлястик с оловянной пуговицей и черный кожаный ремень
под ним. Вторая пуговица на хлястике была оторвана, от нее осталось только
проволочное, залепленное землей ушко, ниже которого болталась на ремне сумка.
Климченко сразу узнал ее - это была его старенькая кирзовая сумка, выданная ему еще
при выпуске из училища. Ноги лейтенанта были зажаты под мышками у этого человека,
который, так нелепо впрягшись, волок его по траншее.
Поняв, где он, Климченко рванулся, пытаясь высвободить ноги. Немец сразу остановился,
оглянулся: на его густо заросшем, немолодом лице отразилось переходящее в испуг
удивление; нижняя губа его оторвалась от верхней, и на ней, наискось прилепясь, дымил
желтый окурок сигареты.
- Майн гот! - сказал немец и, встретившись взглядом с Климченко, выпустил из рук его
ноги. Кирзовые сапоги лейтенанта глухо ударились о дно траншеи. Потом немец
причмокнул губами, насупил густые брови и, оглянувшись, стал снимать с груди автомат.
А Климченко, осознав, что с ним произошло, понял, что наступил конец. У него не было
сил защищаться, он только попытался сесть, его почему-то испугала мысль, что он будет
убит лежа. Однако автомат у немца был на коротком ремне, он цеплялся за воротник, и
солдат, набычив голову, с усилием стаскивал его поверх зимней, с длинным козырьком
шапки. Вверху над ним плыли тучи, и стебли бурьяна на бровке бруствера часто-часто
мельтешили от ветра. Климченко кое-как все же собрался с силами, оперся на левую руку,
сел и незаметно для немца провел правой рукой по боку. Однако кобура была пустая,
оборванный конец ремешка лежал на суглинке. Лейтенант прислонился к стенке
траншеи. Ослабевшее сердце его едва шевелилось в груди, а в голове стоял острый звон.
Немец тем временем подавил свое удивление и, уже почти безразличный к пленному, раза
два потянул окурок. Потом, прищурив от дыма глаз, дернул рукоятку автомата и отступил
на шаг. С выстрелом он почему-то помедлил, поднял голову - сзади послышались шаги,
и вскоре через плечо лейтенанта переступил испачканный землей сапог с множеством
блестящих шипов на подошве. В следующее мгновение щеки Климченко коснулись полы
длинной шинели, в разрезе которой мелькнули обшитые коричневой кожей бриджи.
Немец опустил оружие, посторонился, давая кому-то дорогу, но тот остановился, усталым
взглядом скользнул по лицу Климченко и что-то вполголоса буркнул. Солдат, держа
автомат, с подчеркнутой готовностью ответил, и лейтенант понял: появился начальник.
Климченко поташнивало, туман то и дело застилал глаза, оба немца временами
расплывались, словно тени в неспокойной воде, и лейтенант, склонив голову и закрыв
глаза, безразличный ко всему, ждал выстрела. Однако вместо избавительной очереди он
получил резкий удар в бедро и, вздрогнув, глянул вверх - оба немца стояли над ним, и
солдат с автоматом, сплюнув окурок, наклонился, заглядывая ему в лицо.
- Вставайт, русэ! Вставайт!
С трудом преодолевая оцепенение, лейтенант понял, что смерть пока что откладывается.
И, как за спасение, он ухватился за эту коротенькую возможность жить, оперся рукой о
стену, с преувеличенной уверенностью, не рассчитав силы, встал и сразу же прислонился
плечом к бровке траншеи. Тогда немец-солдат сильной рукой подхватил его под мышку.
Климченко от боли и слабости заскрежетал зубами, рванул руку, но немец держал крепко
и, бесцеремонно толкая, повел его по траншее.
Ветер сдувал с бруствера пыль. Видно, от стужи сильно ломило в затылке. Лейтенанта
бросало в озноб. Он снова затрясся в лихорадке и, уже безразличный к тому, куда его
ведут и что его ждет, тяжело переставлял ноги. Второй немец шел впереди, казалось, без
всякого интереса к ним обоим. Поднявшись из траншеи, Климченко почувствовал себя
лучше, появилось привычное беспокойство о взводе, он прислушался - нет, боя
поблизости не было, перестрелка повсюду стихла, только где-то, видно, в землянке,
какой-то немец выкрикивал одно и то же слово - наверное, это был телефонист,
повторявший позывные.
Лейтенант глянул в одну сторону, в другую - траншея вела в тыл немецкой обороны.
Оврага и склона со стерней, по которым они атаковали, отсюда не было видно. Вокруг
было по-весеннему привольно и просторно. Дожидаясь своего часа, бродил весенними
соками лес. Освободившись от снега, вот-вот готова была ожить извечно обновляемая
земля. Местами на ручьях и в бороздах, на лесных опушках чахли, дотаивали жесткие на
морозе, как наждак, плешины снега, неистово носился над просторами ветер и сушил
землю. На смену бесконечно долгой студеной зиме шла весна, и лейтенант понял: она уже
не для него.
Его вели все глубже и глубже в тыл, подальше от своих, от роты, и Климченко все
отчетливее сознавал, что этот путь - последний, что возврата уже не будет.
Он чувствовал себя плохо, больно кололо в боку и взгляд то и дело почему-то
затуманивался. Часто Климченко замедлял шаг, готовый вот-вот остановиться, и тогда
солдат, идущий сзади, толкал его автоматом в спину, приговаривая: "Пшель! Пшель!" Но
злости в его голосе лейтенант не чувствовал, хотя это теперь и не имело для него
никакого значения.
Вскоре на тропке им встретилось шестеро солдат-связистов, обвешанных катушками с
красным кабелем, сумками и оружием. Они уступили офицеру дорогу и, минуя пленного,
разглядывали его настороженно враждебными взглядами. Отойдя, они еще долго
оглядывались, но Климченко уже не отрывал глаз от земли: все, что происходило вокруг,
его мало заботило.
Так они вышли к дороге. В неглубоком, но широком овражке, возле мостика через
замерзший ручей, стояло несколько беспорядочно расставленных, крытых брезентом
машин. Машины, видимо, находились тут давно, земля возле них была вытоптана и густо
залита пятнами горючего и масел, рядом валялось несколько бочек, и солдат в
комбинезоне, откинув в сторону руку, нес к машине канистру. Шедший впереди офицер
что-то спросил у солдата с канистрой. Тот, хлопнув по бедру рукой, коротко ответил, и
они свернули в сторону - туда, где под обрывом оврага чернела дверь землянки.
Сперва Климченко показалось, что тут штаб и, прежде чем расстрелять, его допросят. Но,
осмотревшись, он усомнился в этой своей мысли. Землянок было всего две; ни телефонов,
ни обычной штабной суеты не замечалось. Немец открыл выкрашенную под дуб, видно
снятую в каком-то доме, дверь, с крохотным, врезанным в верхней филенке окошком и
зашел в землянку. Следом, подталкиваемый конвоиром, вошел Климченко, и дверь,
скрипнув, захлопнулась.
Он ступил на шаткие, наспех настеленные доски пола, в лицо ударило жаром накаленной
железной печки. В землянке слегка попахивало дымом. На застланном шерстяным
одеялом столе лежали бумаги. Рядом мигала крохотная стеариновая плошка. Моложавый
офицер в коротком, с разрезом сзади мундире подскочил к вошедшему и щелкнул
каблуками. Пока они тараторили о чем-то, Климченко осмотрелся. Сзади сквозь
филенчатое окошко проникал слабый свет пасмурного дня. Вместе с огоньком в плошке
он скудно освещал переднюю стену землянки, в несколько рядов заклеенную одним и тем
же платком с изображением широколицего красноармейца, который хлебал что-то из
плоского котелка, глуповато при этом улыбаясь немцу в каске, стоящему рядом с такой же
неестественной, деланной улыбкой на лице. Под платком повторялись надписи на
русском и немецком языках. Плакат этот озадачил Климченко и окончательно убедил его
в том, что тут не штаб. Но тогда что? Гестапо? Какой-нибудь пропагандистский отдел? От
этих догадок становилось все тягостнее в душе.
Пока немец в мундире о чем-то докладывал, высокий в шинели, не снимая черных
перчаток, перебрал на столе бумаги и начальственным тоном произнес длинную фразу.
Второй немец сразу взглянул на Климченко, и лейтенант догадался, что речь шла о нем.
Гитлеровцы переговаривались уже втроем. Солдат-конвоир снял с плеча сумку
Климченко и, вынув из-за пазухи, подал бритоголовому пачку бумаг. Климченко узнал
среди них красную обложку своего командирского удостоверения, комсомольский билет,
удостоверение о наградах, расчетную книжку, справки о ранениях. Тут было все, что
месяцами лежало в его карманах, кроме часов и алюминиевого портсигара с табаком, о
которых конвоир, очевидно, предусмотрительно умолчал. Офицер, брезгливо скривив
топкую губу на белом, хорошо выбритом лице, без особого интереса перелистал
документы и бросил их на стол. Несколько бумажек, не долетев, затрепыхались в воздухе;
их услужливо подобрал с пола другой, в тесном мундирчике.
Наконец начальник что-то приказал, раза два прошелся по землянке, прогибая половицы,
и, не взглянув на Климченко, вышел. Конвоир с автоматом также последовал за ним и
стал за дверью. Сквозь чисто протертое стекло лейтенант увидел его плечо с погоном,
козырчатую шапку, дальше был виден брезентовый край кузова с пятнистым осенним
камуфляжем и буквой "Z" в белом квадрате.
Ожидая, что будет дальше, Климченко взглянул на того, кто остался с ним, и заметил, как
покорно-угодливое выражение его лица уступило место самовольной уверенности.
- Ну, лейтенант, начнем разговор? - на чистом русском языке спросил он, и от этой
неожиданности Климченко оторопел. Немец, словно и рассчитывая на это,
снисходительно заулыбался, вынул из кармана блестящий портсигар, раскрыл его и, стоя
посредине землянки, протянул Климченко:
- Куришь?
Услышав такие неожиданные здесь слова, лейтенант вдруг утратил всю свою выдержку,
пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся локтем о стену землянки; изображения солдат на
плакатах запрыгали в его глазах. Немец, заметив его состояние, нерешительно прикрыл
портсигар.
- Э, да ты, оказывается, ранен! Что ж они не сказали? Ну, это пустяки, подлечим! Садись
вот! - Он схватил из угла крепко сколоченный табурет, поставил на середине землянки,
и лейтенант обессиленно сел.
Немец раскрыл дверь, что-то крикнул во двор, в ответ послышались голоса и торопливый
топот ног. От свежего воздуха, хлынувшего снаружи, в землянке сразу похолодало, и
Климченко постепенно овладел собой.
Немец отошел от порога, прикурил, подождал, пока где-то поблизости простучали сапоги,
и в землянку ввалился грузный, немолодой уже ефрейтор с сухим, желтым лицом. От него
остро запахло дустом и еще чем-то, похоже, лекарством. Недовольно ворча, он начал
сдирать с Климченко перепачканный, изодранный в клочья полушубок. Лейтенант вяло
подчинялся его настойчивым движениям: ему уже было безразлично, что сделают с ним.
Он хотел лишь покоя и невидящим взглядом смотрел, как по доскам вокруг табурета
тяжело ступают поношенные сапоги. Руки немца, бесцеремонно поворачивая его голову,
пролязгали ножницами, и на пол упали светлые, спутанные пряди волос. Затылок, видно,
был сильно разбит и болел, но Климченко терпел все, только раз вздрогнул, когда рану
обожгло лекарство. Вскоре, однако, немец проворно обмотал голову желтоватым
бумажным бинтом и собрал в сумку свое снаряжение. Все это время тот, в мундирчике,
сидел на углу стола и с добродушной ухмылкой наблюдал за ним, пока санитар не вышел,
прихлопнув за собой дверь.
- Ну, так лучше? - просто и будто с сочувствием спросил человек в мундире, когда они
остались вдвоем. - Это излечимо. У немцев медицина, как у нас говорят, на высоте. У
нас, - значит, у русских. Не удивляйся. Я русский. Как и ты. Москвич. На Таганке жил.
Климченко уже перестал удивляться и заметил про себя, что тут, очевидно, ко всему надо
быть готовым. Нарочитая доброжелательность и заботы этого человека наводили
лейтенанта на мысль, что ждет его тут нелегкое. Но чувство открытой враждебности к
этому "русскому" как-то начало ослабевать, и он, сам не заметив того, почувствовал себя
будто наравне с ним. Правда, лейтенант помнил, что это ничего еще не означает и что
надо держать ухо востро.
- Интересно, а ты откуда будешь? - спросил его "русский".
- Там написано. Наверно же, грамотный? - ответил Климченко, взглянув на стол с
разбросанными на нем документами.
Человек в мундире, улыбнувшись неодобрительно, но терпеливо, повел русой бровью.
- Ну конечно, там все написано! У нас, то есть у вас, на этот счет полный порядок. Как
говорят, ажур. И где родился, и где женился, и где крестился, и был ли за границей, и
имел ли колебания. Я это знаю, - совсем как-то просто и даже, как показалось
Климченко, с дружелюбием в тоне сказал он. - Сам был такой! - Он с ухмылкой
остановился перед Климченко и выпустил над его головой струйку дыма.
"Что за тон? Чего ради?" - думал Климченко. Утрачивая безразличие к своей судьбе,
зародившееся в нем там, в траншее, он вдруг задумался над тем, что бы все это могло
значить? Раздетый, в одной гимнастерке, с кубиками в петлицах (погоны только недавно
ввели, и он еще не успел их получить), без ремня, с перевязанной головой, он, как
арестант перед следователем, сидел в непривычно обставленной землянке и
настороженно слушал. А человек в немецком мундире с удовлетворенным выражением на
лице, что-то соображая, оглядывал его.
- Орденишко давно получил? - кивнул он на его Красную Звезду.
- Осенью, - сказал Климченко.
- За оборону, наступление?
- За окружение.
- Ну что ж, это похвально. Заслуженный, боевой офицер, - что-то имея в виду, сказал
человек и быстро предложил: - Может, все же познакомимся? Я - Чернов. К
сожалению, не Белов, но что поделаешь, - засмеялся он, и внутри у Климченко что-то
словно оборвалось: такой открытой показалась ему эта улыбка, что не хотелось думать,
что перед ним враг. "А может, он тут по заданию наших работает? Может, разведчик? А
вдруг он выручит?.." - на какое-то мгновение мелькнула у него мысль. Во все глаза глядя
на этого человека, Климченко старался что-то понять, а тот, стоя напротив и
покровительственно усмехаясь, мягко продолжал:
- Можешь называть меня Борисом. Ведь мы, почитай, ровесники. Ты с какого года? -
Не ожидая ответа, он заглянул в удостоверение на столе. - С двадцать первого. Ну, а я с
девятьсот семнадцатого. Так сказать, ровесник Октября...
Он бросил за печь сигарету и впервые сел на свое, видно, постоянное место за столом.
Затем, растопырив пальцы, осмотрел ногти и маленьким ножичком стал подрезать их.
Климченко, напряженно морщась и чего-то ожидая, пристально следил за его легонькой
ухмылкой, которая блуждала на белом, в меру упитанном, свежевыбритом лице. Казалось,
такой человек никому и никогда в жизни не сделал ничего плохого.
- Полагаю, мы сговоримся. Ты, наверно, думал, что а плену сразу расстрел? Глупости.
Ты же не комиссар. Немцы уважают достойных противников. Строевых командиров.
Работяг войны. Специалистов. Немцы к ним относятся, я бы сказал, по-рыцарски. Да ты и
сам уже успел убедиться в этом. Так ведь?
Климченко молчал.
- Ну что замкнулся? - оторвав взгляд от ногтей, сдержанно упрекнул Чернов. - И чего
так смотришь? Опомниться еще не можешь? Это ничего, пройдет.
- Что вам нужно? - меряя его недоверчивым взглядом, спросил лейтенант.
Чернов облегченно откинулся на спинку стула.
- Вот это деловой разговор. - Он несколько преувеличенно и потому не совсем
естественно обрадовался, вышел из-за стола и присел на его уголке. Вытянув вперед ногу
в начищенном щеголеватом сапоге, пошевелил носком, помолчал, собираясь, очевидно,
сообщить главное.
- Очень даже немного. Я думаю, тебе не меньше нас жалко своих солдат. Не так ли?
Через день-другой их погонят в наступление, и всем будет капут. А зачем? Не довольно ли
России лить кровь? - спросил он. Казалось, Чернов искренне переживал то, что говорил,
и Климченко снова с некоторым любопытством взглянул на него. - Зачем
бессмысленные жертвы? Сколько их уже принесла Россия! Революция, классовая борьба,
войны. Одним словом, лейтенант, вот что... Нужно выступить по звуковещательной
установке и поговорить со своими. Нет, нет, не пугайся, выдумывать ничего не придется
- есть готовый текст.
"Вот оно что, теперь все ясно!" Тягостное напряжение у Климченко вдруг спало, впервые
он повернулся на табуретке и вздохнул. Чернов встал из-за стола и подошел к нему ближе:
- Так как? Рисковать тоже не придется. Динамик - на передовой, мы - в траншее.
Несколько слов к конкретным лицам. Это подействует. Это всегда действует.
- Ах вот вы о чем! - сказал Климченко, взглянув в улыбчиво-спокойные глаза Ч
...Закладка в соц.сетях
