Жанр: Драма
Военные рассказы
...в под мышкой тугой волейбольный мяч. На заднем плане был виден угол
небольшого, но аккуратного домика с верандой под черепичной крышей, пышно одетого в
густую листву виноградника. На минуту Иван впился взглядом в этот семейный снимок,
вспомнил свое жилище в деревне, под соломенной стрехой, с прохудившимися стенами.
- Ничего, ладная постройка, - вздохнув, заключил Волока, вспомнив своих дома -
жену и двух дочерей, работавших теперь в колхозе. Писали недавно, младшая приболела,
простудившись на пахоте в поле, как она там теперь?.. С горечью в душе он вернул
карточку немцу.
- Драй киндер, - сказал Фриц, пряча в китель бумаги. - Плехо плен. Фрау, киндер -
концлагер. Плехо плен...
Иван все понял. Конечно, немцы не очень нянчатся со своими, не угодившими власти, за
плен по головке не гладят. Но что же тогда им делать? Поудобнее усевшись на кирпиче и
помогая себе руками, немец начал что-то объяснять.
- Фриц никс буржуй, Фриц арбайт. Марки мале, киндер мнего. Пролетар. Иван пролетар,
Фриц пролетар. Цвай бедно человек.
- Ну почему бедный? Я не бедный, - обиделся Волока. - Что я, безработный какой? Я
колхозник.
- Я, я, - согласился немец. - Плехо кольхоз. Кольхоз бедно.
"Что он тут меня агитирует? - начал мысленно злиться Иван. - Куда гнет?" Ему
захотелось сказать что-то такое, что бы разом поставило этого немца на место, он не
хотел поддаваться ему в споре, как не поддался недавно в схватке на полу этого подвала.
Слово "бедно" теперь почти оскорбляло его, и он возразил с решимостью:
- Не знаю, где как, а наш колхоз был богатый. Миллионер был. Дома у нас еще лучше
ваших! Что ваша черепица! Мы свои шифером крыли вот. И хлеба было завались.
Фриц внимательно выслушал Ивана и то ли не понял, то ли не поверил и упрямо твердил
свое:
- Плехо рус кольхоз. Бедно...
Иван промолчал. Конечно, не просто было переубедить этого немца, наверное
прошедшего пол-России и навидавшегося всякого. Но и согласиться с ним Иван не хотел.
- Есть и плохие, - признал он. - Это там, где вы побывали да поразграбили.
Немец загасил в глазах недоверие и почесал затылок.
- Все было. До войны. Радио было. Лисапед. - Иван повертел в воздухе подобранными
ногами.
- Рад, - догадался немец.
- Этот самый. Что ездят...
- Их имель крафтрад, мотоцикль, - объявил Фриц.
- Мотоцикл что, мотоцикл ерунда. Жена вот машину имела, "Зингер" называется.
- "Зингер"...
Немец вроде задумался, с новым смыслом поглядывая на Ивана, и тот с надеждой
подумал: "Наверно, поверил. Пусть..."
- Фашизм никс гут, плехо фашизм, кольхоз мале-мале гут, - по-своему рассудил Фриц.
Недолго посидев молча, они снова принялись разбирать завал, вытаскивать крупные
обломки, чтобы подобраться к пролому. Конца этой работе, однако, не было видно. За
проломом оказалась другая стена, похоже, фундамент соседнего дома и перед ней до
самого потолка все было забито бетонными обломками. Оба вконец изнемогли от
усталости, наглотались пыли, и Волока зло выругался.
- Не там копаем. Надо еще где попробовать.
- Я, я, - согласился Фриц.
Передохнув внизу, Волока пошел ощупывать дальние закоулки этого подземелья.
Зажигалка светила слабо, вокруг громоздились тени, и он ощупью наткнулся на какой-то
обломок, косо торчавший с потолка. Это было чуть в стороне от того места, где днем
пробивался лучик. Наверно, стоило попробовать здесь. Иван окликнул немца, и тот
перенес поближе свой крохотный светильник. Блеклый свет его тускло блуждал по
неровному излому, Иван поднажал снизу, напрягся, - обломок тяжело подался. Светя
одной рукой, Фриц другой тоже вперся в край обломка.
- Ахтунг, ахтунг! - вдруг предостерег он, и Иван ощутил его горячее дыхание возле уха.
Там, сзади за спиной, висел его автомат, немец мог ухватить его, однако Иван уже не
думал о том, все его мысли теперь занимали поиски выхода.
- Что там "ахтунг!". А ну двигай сильнее! Раз, два - взяли...
Тяжелый обломок сделал несколько ходов вверх и вниз, руки их начали его расшатывать
больше, казалось им, на этот раз выход из подвала найден. Вдруг немец испуганно
вскрикнул что-то, и серая глыба с шумом рухнула вниз. Зажигалка сразу погасла, и
Волока, не сообразив, что случилось, свалился наземь, оглушенный ударом, разом
погасившим все его чувства...
5
Нет, он не погиб - он жил, но окружающий мир доходил до его сознания через
мучительный кошмар видений. Сначала казалось, будто он зажат в какой-то зубастой
пасти, и оттого острая боль пронизывает его тело. Болела голова. Где-то там, в самой
середине мозга, дергало, кололо, резало; шевельнуться не было силы, и было очень
обидно. Что-то жгло в спину, Ивану казалось, что он голый по пояс лежит на колючем
жнивье, и осот со свежей стерней впиваются в его тело. Он хочет крикнуть, позвать
соседа Трофима, который на лобогрейке жнет рядом, но крикнуть не может, у него
отнялся голос. Через минуту, однако, оказывается, что это и не сосед вовсе, а немец Фриц
Хагеман и у него в руках автомат. Он ездит вокруг Ивана, круги лобогрейки сужаются, и
Волока знает, как только все будет скошено, немец пристрелит Ивана. Предчувствие
скорой погибели наполняет его сознание смертной тоской. Но он беспомощен, хочет
пить, внутри у него все пересохло, и губы его пытаются шептать: "Пить..." Но его тут
никто не слышит, с неба печет знойное солнце, которое затем начинает снижаться,
приближаться к нему, и вот оно почему-то делается маленьким, не больше огонька
зажигалки, этот огонек плывет куда-то в темноте, ничего не освещая, удаляется,
временами исчезая вовсе. Ивана охватывает беспокойство, он не хочет терять огонек,
который тем временем превращается в светлое пятнышко вдали. И вот в том месте грохает
одиночный выстрел, его красный отблеск ослепляет Ивана, тот находит в себе силы
вскрикнуть - очень обидно ему умереть в такой темноте, в одиночестве. Спустя
несколько минут его слух, однако, начинает различать посторонние звуки, чье-то
присутствие неподалеку и размеренный перестук водяных капель - словно в мартовскую
капель под крышей. Иван уже видит в темноте тусклый отсвет воды, это обнадеживает, и
он выдавливает из себя тихий стон.
Следующим его ощущением становится тихое касание чего-то прохладного к губам и к
шее, вроде что-то живое скатывается за воротник, но губы вдруг оживают, во рту
становится приятно, и он делает первый глоток. Иван поднимает веки, в глаза ударяет
колючее сияние искр, мерцающих у самого лица.
- Тринкен, Иван, тринкен...
Ну конечно, это Хагеман, он поил его невесть откуда добытой водой, которая сразу
вернула ему сознание. Иван перевел взгляд вверх и увидел в мерцающем свете зажигалки
несколько странное, освещенное снизу лицо с волосатыми ноздрями, бровастым лбом,
под которым мигали выпуклые желтоватые белки глаз. Взгляд их, однако, таил в себе
добродушное сочувствие, и это успокоило Ивана.
- Тринкен, Иван, тринкен...
Вода прибавила бойцу силы, несносная жара внутри спала, только по-прежнему болела
голова - словно раздувалась от тупой, идущей откуда-то из глубины боли. Иван снова
закрыл глаза, отдаваясь этой непроходящей боли, как вдруг спохватился: где автомат?
Обеспокоенно рванулся с пола, но руки немца тут же придержали его, настойчиво
уложили обратно, и Волока подумал: наверно, теперь ни к чему беспокоиться, он в
полной власти этого немца, который уже имел столько возможностей его убить. Но ведь
не убил. Значит, ему можно довериться. Иван рукой дотянулся до колена немца и слабо
пожал его. Фриц живо откликнулся, деликатно подобрал его руку и осторожно переложил
на прежнее место.
Вскоре, однако, Иван заснул или, может, впал в забытье. Похоже, такое его состояние
продолжалось долго, кошмарные видения терзали его с прежней силой, но боль в голове
вроде бы унялась, или, может, он притерпелся к ней. Ему долго досаждали грачи, целая
стая которых беспокойно вилась вокруг в поле над ним, беспомощно лежавшим с какимто
недугом, и он не мог отогнать их. Рядом, аккуратно сложенные, лежали его солдатские
пожитки: котелок, вещмешок, шинельная скатка, и на этой скатке сидел самый большой
черный грач, осмысленным, почти человеческим взглядом уставясь в него. Он ждал, и
Иван понимал, чего он дожидается. Содрогнувшись от его намерения, Иван, однако,
собрался с силами и очнулся.
В подвале стало светлее. Вдоль стены, где они выдирали плиту, громоздилась новая куча
кирпича и щебня (видно, та, что обрушилась на Ивана), и над ней ярким светом блестела
дыра. Волоку сразу охватило радостное желание, с помощью рук он поднялся, медленно
повел головой, повязанной какой-то мокрой тряпкой, конец которой свисал возле уха.
Вспомнив, что с ним произошло, он с благодарностью подумал о немце и оглянулся.
Фриц Хагеман сидел рядом, спиной прислонясь к обломку стены, и спал. Голова его
сонно склонилась на запыленное плечо, редкие волосы были взъерошены и тоже
пересыпаны пылью, нижняя губа сонно отвисла.
Подле на бетонном полу стояла каска с остатком воды. Иван сразу потянулся к ней, но,
взяв в руки, страдальчески опустил на землю. От каски сильно воняло потом, и его едва
не стошнило. Это была немецкая солдатская каска, сотни которых валялись на поле боя, и
бойцы их пинали ногами - окровавленные, простреленные - всякие. В углу за
ступеньками темнело влажное пятно, и слышно было, как каплет там вода. Из трубы, что
ли? - подумал Волока.
Иван сидел на полу и растерянно думал, как ему быть дальше. Конечно, надо вылезать,
кажется, он смог бы теперь сам как-нибудь выкарабкаться через эту дыру, что ему немец.
Пусть себе спит. Только... Только кто там, наверху? Стрельба вроде усиливалась, слышна
была в одной стороне, потом в другой, где-то громыхали разрывы мин. Но кто там? Наши?
А если немцы? Если немцы, ему будет плохо с пробитой головой. Если же наши, без него
перепадет немцу - нарвется на какого-нибудь молодого автоматчика и не успеет поднять
и рук. Хлопцы теперь беспощадны к немцам, у многих свежие раны в сердцах, все может
случиться.
Нет, придется, видно, выбираться вместе, сдать Фрица в плен, а там уж не его забота.
Рассуждая так, Иван сидел возле немца и оглядывал его, сонного, без особой
враждебности, хотя уже и без прежней симпатии. Прошла ночь, из подвала появился
выход, и все стало другим. Там было только его уставшее, немолодое лицо, подсвеченное
тусклым огоньком из зажигалки, - теперь же перед ним сидел немецкий солдат в
пропыленном, с оторванным погоном кителе, в характерных солдатских сапогах. Рядом
валялась его каска с орлом у козырька, не хватало только немецкого автомата. ППШ
Волоки лежал чуть дальше, и Иван по солдатской привычке потянулся к нему, подцепил
за ремень и подвинул к себе. Магазин заскрежетал по бетонному полу, и немец вдруг,
прервав спокойное дыхание, проснулся.
Сначала он будто испугался, заморгал глазами, а затем, узнав Ивана, несколько удивленно
сказал:
- О, Иван лебенд? Гут, гут.
Заметив, что боец подтянул поближе свой автомат, озабоченно повел бровями. В глазах
его отразилось минутное беспокойство, но он подавил его и снова бодро, выразительно
произнося каждое слово, сказал:
- Можно иди. Туда иди. Дверь туда их махен...
- Дверь?
Иван хотел улыбнуться, но в голове сразу кольнуло, и лицо его перекосилось.
- Больно?
- Ладно, - поморщился Иван. - Живы будем - не помрем.
Он не хотел показывать немцу свою слабость и, помогая себе руками, встал на ноги.
Перед глазами расплылись багровые круги. Осторожно, с большим усилием он
выпрямился, но не застонал, сдержался. Немного постояв так, шатко полез по щебенке к
дыре в дальнем углу. Фриц хотел поддержать бойца, но Иван упрямо отвел его руку.
Хромая, немец подался туда же, первым пролез к дыре и заглянул вверх; за ним взобрался
на щебенку и Волока. В это время где-то поблизости протрещала очередь, вторая,
послышались голоса - кто-то крикнул, потом там, наверху, заговорили не тихо и не
громко, но так, что слов разобрать было нельзя. Волока сжал челюсти, немец, приоткрыв
рот, с обостренным беспокойством в серых глазах посмотрел на Ивана. Они ничего не
сказали друг другу и на время замерли под пробоиной. Снова леденящий, как дыхание
смерти, вопрос - кто? - пронесся в их головах.
Но разговор наверху прекратился - люди отбежали или замолчали, а еще через минуту
донеслись длинные пулеметные очереди. Видно, с наступлением дня вчерашний бой
продолжался, и Волоку охватило беспокойство.
"Туда, наверх", - показал он немцу. Фриц понял, коротко подтвердил: "Я-я" - и
засуетился в поисках какой-нибудь подставки, чтобы удобнее подобраться к дыре. Он
сложил один на другой несколько кусков бетона, примерился - было низко. Потом
проковылял вниз, принес каску и положил ее сверху: теперь можно было ухватиться за
край пролома руками.
Он подтянулся на руках, выглянул наружу, но в нерешительности тут же опустился. Снова
на мгновенье встретились их сосредоточенные, напряженные взгляды, и опять оба
вслушались, стараясь определить, кто наверху. Однако определить было невозможно.
Тогда немец нахмурился, решительно наступил на каску, подтянулся и, упершись
здоровым коленом в выступ, вскарабкался на перекрытие.
Несколько секунд он стоял там, оглядываясь, а снизу на него напряженно смотрел Волока.
Иван с трудом держался на ногах, в глазах все кружилось, но теперь - он чувствовал! -
решалось самое важное, и он с первой же секунды не хотел упустить этот момент. В душе
Ивана нарастало ощущение тревоги, подумалось, что немец убежит и он останется один в
этой яме. Волока уже почувствовал в себе невольную привязанность к этому человеку -
теперь он был ему нужен, как бывает нужен в беде товарищ.
Немец, однако, никуда не бежал. Он переступил с ноги на ногу, осмотрелся, из-под его
каблуков посыпался в подвал песок, и вот из дыры просунулась его рука.
- Иван, шнель! Бистро...
Волока наступил на каску, протянул навстречу руку, но немец недовольно взмахнул рукой
- сперва он хотел перенять автомат. Иван снял с плеча ППШ, сунул его немцу и вдруг
испугался. Однако немец не собирался в него стрелять - с солдатской бережностью к
оружию он положил ППШ возле ног и просунул в дыру обе руки.
Напрягшись, Волока подал свои, немец крепко обхватил их, Иван уперся сапогом в стену,
сжал зубы, чтобы не застонать, и боком перевалился через край пролома.
Так они оказались наверху, среди развалин большого кирпичного дома. На уцелевшей
стене второго или третьего этажа висела, покосившись, картина в позолоченной раме,
рядом держался иссеченный осколками гобеленчик с лосями, выше, зацепившись за
обломок перекрытия, торчала опрокинутая кровать с металлической сеткой. В разбитой
раме раскачивалась на ветру форточка. Улицы отсюда, однако, не было видно - ее
загораживала стена, рухнувшая внутрь дома. Огромной плахой она кособочилась из-под
их ног, и над нею в просветлевшем утреннем небе тихо качались вершины вязов, под
которыми вчера наступали автоматчики.
Оба они немного отдышались, вслушиваясь в доносившуюся с улицы стрельбу.
Послышались и крики, только Волока не разобрал слов, а немец, вдруг встрепенувшись и
размахивая руками, бросился по развалинам вверх. Он быстро оторвался от Ивана,
который, с трудом переставляя ноги по кирпичному лому, брел вслед за ним. Фриц
первым добрался до того места, откуда можно было спрыгнуть на улицу, на секунду его
поджарая фигура четко вырисовывалась на фоне неба. И тут Волока отчетливо услышал
чужие голоса:
- Хагеман! Хагеман! Ком! Ком! Хагеман!
Волока был готов к худшему, и все же в эту минуту его бросило в озноб. Он сжался,
присел, а Фриц, обернувшись, с радостью на неожиданно просиявшем лице крикнул:
- Иван! Иван! Ком!
И намерился спрыгнуть, чтобы бежать туда, куда звали его товарищи.
- Стой! - негромко, но с затаенной решимостью произнес Волока. - Стой!!!
На лице немца мелькнула растерянность, даже боль, а может, испуг, но он тут же
взмахнул в воздухе руками и исчез по ту сторону развалин.
Иван сначала опешил от такой неожиданности, а затем, с усилием превозмогая слабость,
заковылял по завалам туда, где исчез Фриц.
Хагеман отбежал недалеко. Вся улица была загромождена развалинами, и он перелезал
через кирпичную глыбу совсем недалеко от того места, где появился Волока. Напротив,
вдоль чугунной ограды сквера, отстреливаясь и пригибаясь, бежали немцы.
- Стой! - крикнул Волока, увидев Хагемана. - Фриц! Стой!
Немец вскинул вверх голову - лицо его, как показалось Волоке, сморщилось, будто от
боли. И он на миг остановился, взглянул на Ивана, потом оглянулся на сквер, где,
удивленные этой перекличкой с русским, замедляя бег, оборачивались к ним немцы. Но
это длилось очень недолго. Сразу же там заклацали затворы, и зычный командирский
голос огласил развалины:
- Хагеман, ком! Шиссен!
Фриц перевалился через глыбу, преграждавшую ему путь к своим, а Волока, почувствовав,
что сейчас все кончится, и уже не думая о себе, а только не желая отдать врагам этого
человека, дал в него очередь. Пули с перелетом и недолетом взбили в обломках пыль и
разлетелись в стороны.
Немец тотчас обернулся, в глазах его мелькнула звериная ярость человека, у которого не
было выхода. Иван упал на груды кирпича, не сводя взгляда с немца, и увидел, как тот
лихорадочным движением выхватил что-то из кармана и, размахнувшись, швырнул в него.
Иван не сразу сообразил, что это граната, и только когда та упала поблизости, понял, что
спасаться поздно. Он лишь рванул к плечу автомат и нажал на спуск.
Очереди своей он не услышал, но в последнее мгновенье заметил, как, прежде чем
рухнуть наземь, крутнулся на ногах Фриц Хагеман. Почти одновременно с этим
оглушительно грохнула рядом граната. Обжигающий удар стеганул Ивана по плечу, и все
медленно потонуло в пыли, которая плотным, удушливым облаком накрыла развалины.
Пыль его и спасла.
Волока слышал, как немцы ударили из автоматов, несколько пуль раскрошило кирпичи
рядом, но он, пригнувшись, с неожиданной прытью рванулся назад, упал, снова вскочил,
перекатился через большой обломок, обогнул дыру в глубокой воронке, из которой они
выбрались минуту назад, и наконец спрыгнул во двор. По дорожке, вымощенной
бетонными плитами, добежал до колючей изгороди, прорвался через ее цепкое густое
сплетение и очутился в узком переулке.
Его сразу чуть не сбили с ног наши автоматчики. Гулко стуча подошвами, они выскочили
из-за угла, видно, наперерез немцам, отступавшим вдоль сквера. Задний испуганно
взглянул на его окровавленную голову, но промолчал, и Волока почувствовал, как жгучей
болью налилось его плечо.
Автоматчики скрылись за поворотом, и заваленный обломками переулок совсем опустел.
Волока посмотрел в один конец его, в другой, отпустил автомат и, оберегая рассеченное
осколком плечо, шатаясь, побрел туда, откуда бежали бойцы.
Вверху, в ясном весеннем небе, ухало, шипело, громыхало гулкое эхо боя. "Как же это?
Что это?" - роились в голове Волоки смятенные мысли, и ему хотелось ругаться от боли
и тупой несправедливости того, что случилось. Переполненный душевной сумятицей, он
брел по середине разбитого бомбами переулка и твердил в отчаянии:
- От же гады! От гады!..
1963 г.
Западня
Первая атака сорвалась. Охватив подковой высоту, рота пробовала ворваться в траншею на
самой ее вершине, но не дошла даже до середины склона. Шквальный огонь немецких
пулеметов заставил автоматчиков залечь на голом, скованном утренним морозом
косогоре. Вскоре бойцы поняли, что здесь им не удержаться, и перебежками вернулись
туда, откуда начали атаку.
Это был глубокий и голый овраг с редкими пятнами еще не растаявшего грязного снега и
замерзшим ручьем посередине. Он укрывал от огня, от неослабевающего напора
студеного мартовского ветра и давал возможность подготовиться к новой атаке. Немного
отдышавшись, ротный - капитан Орловец - позвал к себе командиров взводов и,
недовольный и рассерженный, ни на кого ни разу не взглянув, начал:
- Бабы! Заморыши! Какой только дурак вам автоматы дал?!
Натянув на голову воротник полушубка, он лежал на склоне оврага и, держа в зубах
цигарку, высекал "катюшей" искру. Обломок напильника тупо лязгал о кремень: капитан
большим пожелтевшим ногтем прижимал к нему трут - пучок белых ниток, выдернутых
из брезентового поясного ремня. Орловец злился, не попадая по нужному месту, и слабая
зеленоватая искорка, едва сверкнув под кресалом, тут же гасла. Трут никак не загорался.
Капитану никто не отвечал - ни телефонист Капустин, курносый глазастый парень,
который копошился рядом, у обшарпанного ящика УНФ, втянув от стужи голову в
широкий расстегнутый ворот шинели, ни молчаливый, хмурый с виду младший лейтенант
Зубков, сидевший несколько ниже ротного на поле своей еще не обношенной шинели с
новенькими, но уже помятыми погонами. Молчал и лейтенант Климченко.
- Черта с два от нее прикуришь! А ну высекай сам! - рассердившись, сказал Орловец и
швырнул связисту его незамысловатое кресало. Связист молча отложил в сторону трубку
и, заслонившись от ветра, начал лязгать напильником о кремень. Капитан вынул изо рта
цигарку:
- Третий взвод отстал, первый растянулся, как кишка, порядка никакого! Вы командиры"
или пастухи, черт бы вас побрал? - говорил он, нахмурив брови и рассерженно глядя на
взводных. Зубков от этих слов еще больше сжался, а Климченко вдруг швырнул в овраг
кусок мерзлой земли.
- А что вы кричите? Мы что, в овраге отсиживались? Или струсили? Или, заняв высоту,
назад драпанули? Фашист вон подойти не дает... - махнул он рукой в сторону высоты. -
Его и ругайте!
Капитан злобно взглянул на лейтенанта.
- Ты это что? - выдавил он угрожающе и в то же время будто недоумевая от дерзости
подчиненного.
Связист тем временем зажег трут и, приподнявшись на коленях, протянул его капитану.
Но Орловец в гневе будто не замечал этого, и ветер напрасно рвал в воздухе тоненькую
струйку дыма.
- Ты что, митинговать вздумал? - повторил он.
Лейтенант поднял воротник своего иссеченного осколками полушубка, из дырок которого
торчали серые клочья шерсти.
- А то! Хватит на чужом горбу в рай ехать! - запальчиво сказал Климченко и
отвернулся. На круглом молодом лице его, с крутым подбородком и шрамом под нижней
губой, отразились обида и злость. Ротный сполз с обрыва на каких-нибудь три шага и,
перепоясанный ремнями, стал напротив взводного.
- Это кто едет! Я еду? Да?
- Да и вы не прочь! - бросил Климченко.
Он не боялся капитана, хотя знал его крутой нрав, и держался уверенно, потому как сам
воевал в этой роте всю зиму, знал каждого бойца так же, как и они знали и ценили его. А
Орловец был тут человек новый, и хотя в трусости его никто не упрекнул бы, но все же
бойцы недолюбливали капитана за его излишнюю крикливость.
Климченко искоса взглянул на ротного. Однако первая вспышка гнева в нем уже
миновала, и взводный, стараясь сдержать себя, начал каблуком сбивать с обрыва
мерзляки; комья земли, подскакивая, наперегонки катились к замерзшему ручью. Ротный,
стоя рядом и сдвинув брови на худом, почерневшем от стужи и щетины лице, сквозь зубы
угрожающе бросил:
- Попридержал бы язык, болтун!
Климченко вскинул голову:
- Ага! Правда глаза колет!
- Ах, правда?! - вскипел Орловец. - Так и я тебе скажу правду! Твой взвод - самый
худший! Самый разболтанный. Он задержал роту. Он сорвал темп наступления!
Климченко вскочил на ноги, локтем толкнул назад туго набитую кирзовую сумку.
- Мой взвод сорвал? Немцы сорвали! Вот! Шесть ихних пулеметов сорвали. Вы что, не
видели? - уже не в силах сдержаться, закричал лейтенант.
Связист, пораженный этой стычкой, раскрыв рот, неподвижно сидел у аппарата. Зубков
согнулся еще ниже и начал старательно счищать землю со своего кирзового сапога. На
краю оврага из окопчиков высовывались и застывали в немом любопытстве головы в
шапках и касках.
- Что это такое?! - топал Орловец своими порыжевшими от подпалин валенками. -
Что за болтовня, лейтенант? Вы что, на гулянке или в армии?
Он не договорил: наверху, видно, кто-то неосторожно высунулся из укрытия, и длинная
пулеметная очередь с высоты бешено резанула воздух над их головами. На
противоположном склоне оврага посыпалась земля и, когда ветер сдул пыль, в мерзлой
почве появились свежие ямки от пуль.
Орловец, набычившись, снова повернулся к Климченко:
- Ты у меня дождешься! Я тебя заставлю с одним взводом высоту брать. Тогда запищишь.
Умник!..
Лейтенант криво улыбнулся:
- Вот напугали! Ну и пойду со взводом. Только когда возьму - вам докладывать в полк
не придется. Сам доложу.
- Ах так?
- Так.
Капитан на полминуты застыл, что-то напряженно решая, а Климченко, стоя вполоборота
к нему, ждал. Он и в самом деле готов был атаковать высоту хотя бы и одним взводом.
Правда, надеждой на успех себя не тешил, но теперь больше всего не хотел в чем-либо
уступить капитану.
Орловец тем временем зло сплюнул и, тяжело ступая валенками, взобрался на склон к
телефонисту.
- Ну, где огонь? - вспомнил он о неприкуренной цигарке, которую все еще держал в
руке. Связист снова начал звякать кресалом.
- Вот что! - бросил ротный, обращаясь к Климченко. - Я такого не допущу. Болтунам
каленым железом языки поприжгу. Ишь, разгильдяй, распустил вас!
Это был намек на бывшего командира роты старшего лейтенанта Иржевского, раненного
неделю назад. В полку о нем говорили разное, по Климченко знал, что командир тот был
стоящий и был бы еще лучше, если бы умел ладить с начальством.
- Будь некоторые ротные такие, как Иржевский, уже на высоте пообедали бы, - сказал
лейтенант.
- Что? Защищаешь?.. Понятно: коллективку устроили.
Климченко промолчал.
- Ладно, - уже мягче сказал Орловец. - На этом точка. И чтоб мне ни-ни... Я здесь
командир, а не пастух. Поняли? А теперь давай сюда!
Зубков, не понимая причин перемены в настроении командира роты, медленно встал,
отряхивая с шинели песок, а Климченко, насупившись, стоял внизу. Тогда капитан,
сменив тон, нарочито грубо крикнул:
- А ну, чего надулись, как суслики? Давай ближе, говорю!
Зубков, пригнувшись, послушно подошел к капитану, Климченко, немного помедлив,
также полез вверх.
На голом овражном склоне дул свирепый морозный ветер. Разгоряченные недавней
атакой люди начали остывать.
...Закладка в соц.сетях
