Жанр: Драма
Военные рассказы
..., а она из-за своей неразумной жалобы очутилась у
зенитчиков на плацдарме...
Все-таки, наверно, она задремала и вдруг содрогнулась от совсем близких разрывов - уж
не в том ли месте, куда им надлежало идти? С испугу она вскочила. Колесник стоял на
своем прежнем месте, прислонясь к стене капонира и не отрывая взгляда от местности.
- Что? А?..
Комбат не ответил, и она встала рядом, стараясь понять или увидеть, что там происходит.
Уже совсем рассвело, начиналось летнее утро, лучи невидимого из-за пригорка солнца
ярко высветили спокойное, с редкими облачками небо. Всюду стало видно, особенно на
противоположном склоне овражка, но там было пусто - спокойно лежал пологий,
заросший сорняками склон.
За пригорком же разгорался огневой бой - вонзались куда-то пулеметные очереди,
приглушенно трещали-лопались звуки винтовочных выстрелов; через головы, с усилием
полосуя утренний воздух, пронеслись из тыла тяжелые снаряды. Взрывов, однако, не было
слышно, все тонуло в грохоте и треске ближнего боя.
- Там наши! - вдруг с уверенностью сказал комбат и присел с ней рядом.
- Так пойдем! - встрепенулась она.
- Попытаемся. Только...
- Что? Там немцы?
- Немцы, конечно. Но...
Снова вскочив, он прилип к стене капонира - статный, в командирской обмундировке, с
портупеей через плечо, тремя кубиками в черных, артиллерийских петлицах. Командир.
Комбат. Для всех комбат, а для нее с какого-то времени - Коля.
Она понимала это его но: сейчас наступало самое для них важное и самое страшное. Или
они наконец вырвутся из этой смертельной западни, или оба лягут на самом пороге к
спасению.
Конечно, погибнуть она всегда боялась, но, может, больше, чем гибели, боялась плена.
Она уже была наслышана, как поступают немцы с пленными, особенно девчатами - это
было похуже смерти. Может, потому она за весь этот путь к спасению берегла
единственную свою "лимонку", что неудобно болталась при ходьбе в кармане юбки.
Граната не для немцев, это была граната для себя. В последний свой час. Правда, на
батарее у нее была и винтовка образца 1891/30 года (длиннющая, с тонким штыком), но
эту винтовку она оставила на позиции после ужасной бомбежки. Заваленная землей, сама
кое-как выгреблась из-под завала, а винтовку искать не стала. Пусть пропадает винтовка,
дал бы бог ноги. Ноги ее и спасали, как, впрочем, и всех остальных в этой ужасающей
круговерти.
Колесник тем временем понял, что вроде бы наступал момент, к которому они
стремились. Чувствовалось почти определенно, что за теми придорожными столбами,
может, немного поодаль - наши. Он так стремился туда и даже порой терял веру, что это
осуществится. Теперь последний рывок, и они среди своих. Но что после?
Вот это после его и смущало, о том после не хотелось и думать. Да он и не думал, пока
они бежали в огненной пляске трассирующих очередей из немецких танков, лежали в
земляном смерче бомбежек, проползая по ночам через немецкие позиции, теряя при этом
своих и чужих бойцов и командиров. И девчат. Этих милых, наивных патриоток, что
недавно еще осаждали тыловые военкоматы, приписывали себе недостающие годы
рождения, плакали и просились, чтобы как можно скорее послали защищать родину. В
этот бесконечный фронтовой бардак, огонь, кровь и смерть. Сколько их, растерзанных
бомбами, расстрелянных из пулеметов, окровавленных, умирающих в окопной грязи,
осталось там, на плацдарме. Может, только ему с этой милой наивной Башмаковой и
повезло. Только ее он и вывел. Но хорошо, что вывел...
- Сейчас рванем, - сказал он и, может, впервые внимательным взглядом повел по ее
исстрадавшемуся перепачканному землей лицу.
За пригорком вовсю гремело и грохотало, пули с коротким свистом проносились над
ложбиной, наверно, далее оставаться тут было небезопасно, каждую минуту возле
капонира могли появиться немцы.
- Бинта не имеешь? - спросил Колесник.
- Нету, как перевязывали Гусева, отдала...
Он выскочил из неглубокого капонира и, пошарив поблизости, собрал на траве
раскрученные обрывки немецких бинтов. На ходу пооборвав окровавленные бумажные
концы, снова подбежал к ней.
- Нераненным туда выходить нельзя,- сказал он.
- Как?
- Так.
- Что?
- Не понимаешь, что? Хотя ты первый раз... Слушай! Вот тебе автомат! - прежде чем
передать ей свой ППШ, щелкнул переводчиком, ставя его на одиночные выстрелы. -
Держи. Наведешь мне в руку и выстрели.
Не до конца понимая его, она ослабевшими, ватными руками взяла оружие. В ее
расширенных глазах застыли испуг и удивление. А он, отойдя шагов пять, вытянул над
бровкой капонира левую руку.
- Ну!
- Что - стрелять? - беззвучно промолвила она одними губами.
- Стреляй, ну! Только скорее...
- А я?
- Можно и тебе. Если хочешь. Ну!
Он требовательно ждал, застыв возле земляной стены капонира с откинутой в сторону
левой рукой в заношенном рукаве гимнастерки с двумя латунными пуговичками на
манжете. Его симпатичное чернявое лицо, как всегда, внушало решимость. А в ней
поднималось внутри что-то черное и злое, и в мыслях стучало одно только слово -
предатель!
- Ну ты что? Давай быстро! Некогда...
Захлебнувшись от непонятного взрыва обиды, она передернула металлический шпенек на
автоматический огонь и подняла автомат.
- Пониже локтя. Я стерплю...
"Не стерпишь!" - сказала она себе в мыслях и решительно нажала на спуск. Недлинная
очередь брызнула несколькими пулями, взбив возле комбата пыльные комья земли. На
подогнутых ногах Колесник сполз по откосу наземь и застыл, неуклюже согнувшись.
Показалось, он что-то сказал ей, но она не поняла что - она даже и не взглянула на него.
Наверно, какое-то время он еще жил, подергивая головой, а потом затих, будто
окончательно смирившись с происшедшим.
Она постояла еще, пытаясь как-то совладать с собою, и побрела по склону овражка.
Впереди возле столбов, показалось, пробежал кто-то, но ее мало интересовало - кто...
Назад она уже не оглядывалась и больше не интересовалась тем, кого пристрелила. Никто
у нее о том и не спрашивал, когда она вышла к своим. Откуда ей тогда было знать, что в
том капонире остался отец ее сына, который родился зимой, когда она, уже
комиссованной, вернулась с младенцем в маленький смоленский городок, где жила до
войны...
Полководец
Как известно, плохая новость не ходит одна, за ней бежит следующая. Эта следующая
настигла Полководца по дороге в хозяйство Мельникова, у которого не заладилось с
самого начала: полки не смогли оторваться от днепровского берега. Соседи здорово
вырвались вперед, на правом фланге взяли город, за который вчера Полководца поздравил
главнокомандующий. Но стоило Полководцу выехать из села, как с КП по рации
передали: на правом фланге неустойка - немцы контратаковали крупными силами,
отбросили пехоту за речку. Полководец развернул карту и приказал поворачивать на
рокадную дорогу - ехать на правый фланг. Услышав новый приказ, два его адъютанта,
молодые подтянутые полковники, передали сигналами приказ остальным машинам -
бронетранспортеру с охраной и крытой бортовой с трибуналом, которые по обыкновению
сопровождали Полководца в поездках. Вся небольшая колонна начала торопливо
разворачиваться на разбитом, тесном и грязном проселке. В "виллисе" все молчали.
Молчал, сжав квадратные челюсти, Полководец, уважительно молчали адъютанты,
наверно, уже предчувствуя, что их ожидает. Не исключено, что Полководец с ходу вскочит
в самое пекло и железной рукой... В силе его железной руки они уже имели возможность
убедиться...
Покачиваясь на выбоинах, слегка разгоняясь на ровных местах и выскакивая на
невысокие, заросшие мелколесьем пригорки, "виллис", транспортер и бортовая катились
навстречу недалекой разрозненной канонаде, которую уже не могло заглушить натужное
завывание их моторов. Скоро стало слыхать, что бой гремел рядом, за леском, где, как
свидетельствовала карта в руках Полководца, по широкой заболоченной пойме протекала
небольшая речушка. Кто мог предположить, что немецкие танки именно тут и ударят,
думал Полководец. Не хватало им ровняди, что ли? Или уже научились у нас нашей
азиатской смекалке? Так или иначе, но факт оставался фактом - ударили именно тут, в
этом мало пригодном для того месте. И, как на беду, фронт на этом участке оказался
ослабленным: вчера бригаду Черемисина перебросили в центр, на усиление передового
отряда, тут же оставался один противотанковый полк и тот, помнится, располагался
немного севернее. Пехоте без подкрепления, конечно, пришлось не сладко, вот она и не
выдержала. Но обязана была выдержать, на то она и пехота, чтобы всегда выдерживать.
Таково ее предназначение во всякой войне и во всякой армии, думал Полководец.
"Виллис" выскочил на песчаный пригорок, поросший редким молодым сосняком, и сразу
резко метнулся в сторону, ведущими мостами с хрустом ломая низкие сосенки.
Полководец от неожиданности выругался хорошим солдатским матом, едва успев
ухватиться рукой в перчатке за металлическую скобу перед собой. Но тут же понял, что
ругался напрасно, все правильно. По сосняку уже стегали пулеметные очереди, надо было
мотать назад или выскакивать и ложиться наземь. Полководец и выскочил. Немного
выждал, а потом, пригибаясь, перебежал выше и упал на сухие вересковые поросли. Перед
ним впереди разворачивалась широкая панорама приречной поймы и на ней - позорное
зрелище беспорядочного драпа.
Сколько раз за войну приходилось Полководцу наблюдать этот драп, но привыкнуть к
нему Полководец не мог и обычно без колебания пользовался испытанным средством. На
ошеломленных, обуянных страхом людей следовало воздействовать еще большим страхом
изо всех, которые могла предложить война. Рассыпавшаяся по всей ширине поймы пехота
бежала к речке, карабкалась на ее берега; некоторые из беглецов уже были на этой
стороне и приближались к пригорку. На речном берегу в лозняке дымно полыхал
скособоченный "студебекер", возле заполошно суетились люди. Другая машина, однако,
выбралась из болота и с пушкой на прицепе медленно ползла к пригорку. На ее подножке
стоял человек в гимнастерке, без шинели, с обвязанной бинтами головой. "Не командир
ли противотанковой батареи?" - подумал Полководец, глядя, как тот что-то кричит или
командует, наверно, указывая шоферу маршрут. Сзади из-за речки в различных
направлениях неслись трассирующие очереди, на рикошетах огненными пчелами
разлетаясь в стороны. Полководец, не оглянувшись, через плечо приказал охране:
"Задержать!", и несколько бойцов со старшим сержантом бросились через сосняк с
пригорка.
Пока они сорванными голосами останавливали пехоту, Полководец впился взглядом в
пойму и дальше - по ту сторону речки, где из леса выползали светло-желтые танки.
Полководец уже встречался с ними и знал, что это он решительными действиями своих
войск вынудил немецкое командование перебросить их из ливийской пустыни, ради
которой они и были окрашены в соответствующий пустыне колер. Но тут не пустыня, тут
чаще болота. Теперь они то и дело били из орудий по берегам речки и по беглецам на
этой ее стороне. От взрывов танковых снарядов содрогался пригорок.
Рядом и особенно сзади за Полководцем с настороженными лицами лежали человек
десять охраны, немного ниже прибежал и вытянулся под сосенкой председатель военного
трибунала - франтоватый майор, по всей форме перепоясанный портупеями и ремнями,
в форменной фуражке на голове. За ним уже расстегивал толстую сумку его секретарь,
молодой человек в плащ-накидке. Тот не сводил опасливого взгляда с Полководца, будто
от него в этом соснячке исходила наибольшая угроза. Секретарь долго расстегивал сумку,
пальцы его дрожали, и сумка почему-то все не расстегивалась. Они выжидали. Не первый
раз они выезжали с Полководцем в войска и слишком хорошо знали свое дело. Тем более,
что это была их профессия, которую они исполняли, рискуя собственной жизнью.
Близкие два разрыва в сосняке вынудили их ткнуться лицами вниз. Никак не отреагировав
на разрывы, Полководец продолжал наблюдать за тем, что происходило на пойме.
Кажется, бойцы охраны все-таки задержали передних, самых удачливых беглецов и вскоре
вывели из зарослей двух перепуганных пехотинцев с длинными трехлинейками и
примкнутыми к ним штыками. Чудом вырвавшись из-под огня, спасшись от немецких
танков, те, судя по всему, мало понимали, что здесь происходит, зачем они понадобились
этому командиру с суровым, озлобленным взглядом. "Почему бежали? - строго бросил
им Полководец, вперив вопрошающий взгляд куда-то под ноги обоим - высокого и
низкого, почти мизерного солдатика в облепленных грязью обмотках. - Почему
бежали?" Еще не отойдя от ошалелого бега, пехотинцы молчали. Немного выждав,
Полководец махнул рукой - не так им, как кому-то из охраны: "Сдать оружие!"
Наверно, это был определенный сигнал, двое в бушлатах из охраны вырвали у бойцов
винтовки и злобно толкнули обоих. Меньшой сразу упал, что-то запричитав непонятное, а
высокий стал бессмысленно в испуге проговаривать: "Что, что?.." С этим его "что?" их и
затолкали в сосняк, подальше от глаз Полководца, откуда они уже не вышли.
Тем временем старший сержант из охраны привел к Полководцу и офицера со
"студебекера". Раненный, с небрежно перевязанной головой, спасая орудие, он на свою
беду перебрался через речку, как ему, по-видимому, казалось, на спасительный
пригорочек. Это был старший лейтенант с орденом Отечественной войны на груди и
ремнем со сбившейся набок пряжкой, возле которой болталась, видно, пустая уже кобура.
Увидев Полководца, он попытался отрапортовать:
- Товарищ командующий...
Полководец перебил его тоном, лишавшим голоса не только комбатов:
- Где батарея?
- Батарея погибла, товарищ ко...
- Ах, погибла! - прорычал Полководец. - А почему ты, говнюк, не погиб?
- Так я...
- Документы!
Грязными перепачканными в болоте руками старший лейтенант расстегнул пуговку
гимнастерки и вынул из кармашка несколько книжечек - офицерское удостоверение,
партбилет, вещевую книжку. Их тут же выхватил у него старший сержант, передал
трибунальцам.
- Расстрелять! - холодно приказал Полководец.
- Товарищ командующий! - хрипло выкрикнул офицер и осекся: Полководец уже
озирал пойму.
Старший сержант вскинул к груди новенький вороненый автомат системы ППС, эти
автоматы только что поступили на фронт и ими вчера в первую очередь вооружили
охрану Полководца. Старший сержант отвел комбата в соснячок, где вскоре щелкнул
негромкий одиночный выстрел.
Между тем председатель трибунала и секретарь лихорадочно оформляли документы.
Шапка бланка судебного разбирательства была у них предусмотрительно заготовлена
загодя, оставалось вписать конкретные фамилии и что-то согласовать между собой. Лежа,
майор ближе наклонился к секретарю, который зачитывал: "Военный трибунал воинской
части такой-то, рассмотрев в открытом заседании дело номер такой-то по обвинению..."
- Как его там?
- Старшего лейтенанта Безуглого, - подсказал майор, развернув удостоверение. - А
также рядовых Андреева и Тевелька...
- Андреева и Тевелька, - заполняя бланк, повторял секретарь. - И приговорил
указанных к...
- Высшей мере социалистического наказания, - подсказал майор.
- Приговор?.. - вопросительно произнес секретарь.
- Приведен в исполнение, - тревожно оглянувшись, подсказал майор. Судя по всему, он
начал торопиться: дело их на этом месте, пожалуй, заканчивалось. Тем более, что
немецкие танки, кажется, уже подошли к речке - что-то стало сильно дрожать внизу у
основания пригорка. В то время и действительно оглушающе громыхнуло поблизости, -
на вереск и сосенки сыпануло песком и пылью, густо обсыпав фуражку и плечи
Полководца, бумаги трибунальцев, которые секретарь не успел прикрыть руками.
Энергичным движением Полководец стряхнул с себя песок и поднялся на ноги.
- Ну, вы готовы там?
- Так точно! - вскочил и майор.
- Всем к машинам! - бросил Полководец, торопливым шагом сходя с пригорка к своему
"виллису". За ним повскакивали и бойцы охраны, все дружно сыпанули из сосняка к
дороге.
На том месте, где они только что располагались, остался измятый, обсыпанный свежим
песком вереск да две брошенные, с примкнутыми штыками винтовки. Издали сквозь ветви
молодых сосенок виднелось что-то белое - может, бинт на окровавленной голове
несчастного комбата. С поймы доносилась густая стрельба, наверно, там ладилась какаяникакая
оборона.
Командующий навел порядок - немецкие танки тут не прошли.
На болотной стёжке
Выйдя во двор, она прислушалась.
Прислушивалась она всегда, что бы ни делала во дворе или в хате, или когда молча стояла
в сенях, - как и все теперь в этой лесной деревне, которая притихла, затаилась к ночи,
готовая ко всему - к тревоге, несчастью, беде. Потому что - чего же еще можно было
ожидать в такое время в этих лесных местах?
Прислушиваясь, она всматривалась в ночную темень, целиком поглотившую убогие,
почерневшие от старости хаты, изгороди и сараюшки, деревья при дворах, по обе стороны
длинной деревенской улицы. Вокруг было тихо - ни крика, ни плача. Лишь на большаке
в другом конце деревни глухо протарабанила по камням запоздалая телега - наверно,
какие-то путники из местечка. Собаки давно здесь не лаяли, их постреляли партизаны,
для которых собаки оказались не лучше полицаев. Людей в некогда многолюдной
придорожной деревне заметно убавилось - многих парней по весне мобилизовали в
полицию, другие подались в партизаны, остались одни бабы да дети. Девчат также стало
немного, и не по причине замужества: девчата уходили, куда только было возможно - в
лес, в местечко, а также по мобилизации на работу в Германию. Все старались куда-то
сбежать, скрыться, уйти от войны, хотя мало кому это удавалось. Война настигала всюду и
каждого, где бы тот ни оказался - в городе, захолустном местечке или в этой глухой под
лесом деревне.
Женщина сняла с изгороди сушившуюся там дерюжку и только направилась к крыльцу,
как с улицы во двор метнулась чья-то тусклая тень и послышался негромкий
встревоженный голос:
- Учительница, родненькая, я же к вам бегу... Это же они там, у Морковиных. Уже
пришли...
- Кто?
Она остановилась, стараясь лучше разглядеть в темноте пришедшую, которую уже узнала
по голосу.
- Ну эти, из леса. Про мост спрашивают...
- Идем в хату...
Они поднялись на крыльцо, но в хату не пошли - затаились у притворенной двери в
темных сенях.
- Придут, а я же сегодня дежурная. Моя же очередь караулить сегодня, - возбужденно
продолжала женщина и тихонько заплакала.
- Ладно, не плачь, Алена, - сказала учительница и смолкла, не зная, что посоветовать,
чем утешить женщину, если ее очередь сегодня караулить тот злосчастный мостик.
Недолго, однако, поплакав, Алена притихла - все же она ждала ответа. Но учительница
молчала, она давно уже перестала понимать, как следовало поступать в таких и подобных
случаях. А случаи эти выпадали ежедневно и почти каждую ночь. Какой найти выход для
этих несчастных деревенских людей, детей и женщин, да и самой как уберечься от беды
со своим восьмилетним Владиком? Остальных своих она всех потеряла, последним
остался малолетка-сынок. Недавно еще надеялась пересидеть лихую годину у свекрови -
немощной старухи, которая уже не выходила из хаты и во двор. Первое время здесь
действительно было тихо, полиция появлялась редко, а старостой оказался человек незлой
и относился к ней по-хорошему. Но так продолжалось недолго. А с лета все то, что
недавно казалось убежищем - большой, близко подступавший к деревне лес, овраг да
перелески, даже просторный луг с другой стороны, - стало причиной страха и
опасности. Первой бедой для деревенцев стал старый мосток через болотистую речку, по
которому они спокон веку ездили в местечко. Однажды утром, выгоняя на пастьбу коров,
они увидели, что мостик разобран, бревна разбросаны, проехать по большаку стало
невозможно. К полудню с той стороны подъехали три машины с полицейскими, и к
вечеру мост был восстановлен. Но главный полицейский сказал, что это в первый и в
последний раз. Если еще случится такое, пусть деревенцы пеняют на себя - им мало не
будет. К осени полиция организовала охрану моста, для чего назначила трех мужиков,
которым выдали одну винтовку. Но винтовку вскоре украли, а мужики, опасаясь
наказания, скрылись в лесу. Тогда караулить мост приказали в порядке очереди - от
каждой семьи, как на пастьбу, выставлять на ночь сторожа, чтобы в случае чего знать, на
кого возложить вину. На кого-то одного. В противном случае - отвечать всем. А как
отвечать во время войны, все уже знали.
Учительница в сенях молчала, слушая и не слушая слезные причитания соседки, которая
вдруг взмолилась:
- Может, вы бы подежурили за меня, милая? Я так боюсь!.. А вы, может, бы их
уговорили, вас бы они послушались, - со слезами упрашивала Алена. - Вы же
учительница...
- Была учительница! - не сдержавшись, холодно ответила она, вдруг ощутив неприязнь
к соседке за ее бесцеремонную просьбу. Как она может взять на себя чужую
ответственность? Да и кто вообще может ее взять, кому не хочется жить?
- Ладно, - сказала она, лишь бы прекратить разговор. - Ты иди.
- Я же боюсь. Они же меня убьют...
- Кто?
- Ну эти, партизаны. Или завтра - немцы. Если взорвут.
Это уж точно, подумала учительница, могут и расстрелять, и повесить. Может, ей лучше
сегодня вовсе не ходить на шоссе, как-то отказаться. Но тогда должны назначить другого,
а здесь у всех старики да дети, - тоже не выход.
- Я же вам маслица принесу, - льстиво уговаривала Алена. - У мамы еще коровка
осталась...
- Что ты говоришь - какое маслице! Тут на виселице можно оказаться, а ты - маслице!
- рассердилась она, тем давая понять, что говорить больше не будет. Но, когда Алена
заплакала снова, сказала, смягчаясь:
- Ладно, иди и успокойся. Плачем не поможешь...
- Так вы согласны? - с последней надеждой спросила Алена уже с порога, но
учительница не ответила.
Когда женщина ушла, она еще постояла в сенях, раздумывая, что же в конце концов
сделать. Потом из хаты послышался голос Владика:
- Мама, а кто это приходил?
- Да это тетка Алена. Ты спи, сынок, все хорошо. - Она сказала это спокойно, но
мальчишечья душа почувствовала, что не все хорошо у матери, и сын постоял у порога,
дожидаясь, пока она не вошла в хату. В постели поправила на нем кожушок, подвернула
края под плечи. - Спи, сынок, - сказала совсем спокойно, а сама подумала: несчастный
сынишка, безотцовщина с пятилетнего возраста, как тебе перерасти это время?
- А я думал, что партизаны, - засыпая, разочарованно проговорил Владик.
- Зачем тебе партизаны? - слегка удивилась мать.
- А чтоб немцев воевать.
- Еще навоюешься, - холодно сказала она. - Войны на всех хватит.
Малыш скоро уснул, разочарованный тем, что не встретил партизан, а она все сидела на
лавке, думала. В запечье не спала, как всегда сухо покашливала свекровь. Она почти уже
ни с кем в деревне не разговаривала - ушла в свои переживания, свое прошлое, которое у
нее выдалось - не дай бог никому. Из некогда большого крестьянского рода на старости
лет осталась последней - все члены ее семьи и родня попропадали в ту войну,
революцию, после нее, во время классовой борьбы и коллективизации. Едва ли не
последней ее надеждой и опорой в старости оставался младший сын Афанасий -
учитель, отец Владика, но и его не стало пять лет назад. Теперь у нее только внук Владя,
которого нечем кормить, потому что коровку в начале осени увели в лес - партизанам на
пропитание. А как малому на постном, без молока?
Учительница старалась думать о чем угодно, но не о приходе Алены, да напрасно.
Встревоженный плач этой женщины продолжал будоражить ее сознание, и учительница
сидела в темноте, думала. Ну что делать? Жаль было Алену с ее детьми, жаль своего
Владика, наконец, жалко и себя тоже. Ну что это за доля такая, почему она, словно
чахотка или рак, бередит ей душу, ни дня не давая покоя?
Черт бы их взял, этих партизан, сердито думала учительница, и что они привязались к
этому мосту? Или нету им других мостов, больших, на шоссейных дорогах, где днем и
ночью идут машины, везут оружие, войска? Что им этот их большак, по которому если за
день проедет какая-нибудь пара машин? В большинстве ездят местные - возят на базар
картошку, дрова из леса или по какому-то хозяйственному делу в местечко и обратно. Или
у них там важный стратегический расчет, недоступный для понимания здешней
женщины, издрожавшейся за ночь от страха перед грозной ответственностью?
Она и сама немало натерпелась, когда на прошлой неделе отбывала свою очередь у моста,
озябла, переволновалась, едва дождалась утра. Но ей повезло, в ее очередь никто на мост
не пришел, а вот теперь может быть хуже. Не повезло Алене... Да и что может сделать
Алена, когда те придут? Разве что станет кричать? Но на крик по теперешнему времени
есть простое средство - винтовка. А завтра нагрянет полиция, немцы из гарнизона,
возьмут заложников да еще повесят, как в Залужье - семь человек за телефонную линию,
которую спилили совсем не залужане, говорили, парни из соседней деревни Гузы. Теперь
не то время, чтобы разбираться, убивают всех без разбора, ради страха, который
одинаково владеет всеми - партизанами и немцами.
Она еще не осознала, что сделает, но уже определенная потребность овладевала ею.
Неотступная, словно страсть, она вынуждала ее к чему-то конкретному, и учительница
поднялась с табуретки. Владик не просыпался, и она не стала его беспокоить - как была,
без ватника, в башмаках на босую ногу, вышла во двор.
Видно, деревня уже спала, нигде не слышалось ни звука, не блеснул ни один огонек в
окне. Может, и не все уснули, но все и всюду затихли, затаились из опасения, чтобы никто
не потревожил, не постучал в окно. И по ночам прихожих хватало, не меньше, чем днем, а
то и больше. С низкого неба сыпался мелкий дождик, но ветер был несильный и не очень
холодный. Выйдя со двора, учительница в нерешительности остановилась: дальше можно
было идти по грязной улице, но она перелезла через изгородь и направилась стежкой.
Морковины жили на краю деревни, у леса, рядом с кладбищем. Это были две молодые
девки - одна уже с малым, неизвестно от кого нажитым в войну, другая также
незамужняя, больная на
...Закладка в соц.сетях
