Жанр: Драма
Военные рассказы
Быков Василь Владимирович
Военные рассказы
Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издания: 1 - Василь Быков. Повести. Днепропетровск, "Проминь", 1987; 2-5 - Звезда,
№ 5, 1999; 6 - Звезда, № 8, 2001; 7-9 - Быков В.В. Собрание сочинений в четырех томах.
- М.: Молодая гвардия, 1985.
Книга на сайте: militera.lib.ru/prose/russian/bykov5/index.html
Иллюстрации: нет
Источники: 1 - lib.ru; 2-5 - www.infoart.ru/magazine; 6 - Журнальный зал на Russ.ru; 79
- lib.ru.
OCR, корректура:1, 7-9 - HarryFan; 2-6 - нет данных
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
С о д е р ж а н и е
1. Колокола Хатыни
2. "Катюша"
3. Политрук Коломиец
4. Зенитчица
5. Полководец
6. На болотной стёжке
7. Одна ночь
8. Западня
9. Круглянский мост
Колокола Хатыни
Торжественно-траурный перезвон хатынских колоколов днем и ночью разносится по
Белоруссии. Густой автомобильный поток с утра до вечера мчится по логойскому тракту,
устремляясь к лесной развилке с шестью огромными пепельно-серыми буквами -
"Хатынь". Некогда глухая, ничем не примечательная деревенька стала народным
памятником, образным воплощением скорби и героизма белорусов в их невиданной по
напряжению борьбе с иноземными захватчиками.
Каждый народ гордится победами, одержанными в борьбе за свободу и независимость
Родины, и свято чтит память утрат, понесенных во имя этих побед. У французов есть
Орадур, у чехов - Лидице. Символ безмерных испытаний белорусов - Хатынь,
представляющая 136 белорусских деревень, уничтоженных в годы войны вместе с их
жителями.
...Кровавая трагедия этого лесного поселища в 26 дворов произошла 22 марта 1943 года,
когда отряд немецких карателей внезапно окружил деревню. Фашисты согнали хатынцев
в сарай и подожгли его, а тех, кто пытался спастись от огня, расстреляли из пулеметов.
149 человек, из них 76 детей, навечно остались в этой адской могиле.
Солнечный мартовский день сорок третьего года оказался последним днем Хатыни, но
страшная участь ее, как и многих других деревень Белоруссии, была предначертана
задолго до ее фактической гибели.
Скрупулезно разрабатывая многочисленные аспекты войны против Советского Союза,
Гитлер вместе с судьбой всего белорусского народа учел и Хатынь. Согласно плану "Ост",
принятому фашистской верхушкой в 1941 году, три четверти белорусов
предусматривалось выселить с занимаемых ими территорий, а остальных онемечить,
превратив в безмолвных рабов немецких колонистов. Но, к удивлению гитлеровских
заправил, этот народ, один из "тишайших" и миролюбивых народов Европы, проявил
такую несокрушимую стойкость, что еще в начале войны поставил в немалое затруднение
руководство фашистской Германии. Имперский министр по делам оккупированных
восточных областей небезызвестный А.Розенберг в одном из своих выступлений
жаловался: "В результате 23-летнего господства большевиков население Белоруссии в
такой мере заражено большевистским мировоззрением, что Для местного самоуправления
не имеется ни организационных, ни персональных условий" и что "...позитивных
элементов, на которые можно было бы опереться, в Белоруссии не обнаружено".
Да, действительно, трудно было обнаружить "позитивные элементы" на земле, что горела
под ногами захватчиков. Уже весной 1942 года один из подчиненных того же Розенберга
доносил своему шефу: "Сегодня партизанская война охватывает всю Белоруссию, почти
все леса заполнены партизанами, некоторые части районов находятся в их власти.
Нападению подвергаются целые города. Нападают на немецкие военные отряды и на
гражданские управления, проводят митинги среди гражданского населения. Партизанская
война грозит превратиться в тыловой фронт немецкой армии".
Надо отдать ему должное, фашистский прислужник трезво смотрел на вещи и видел
далеко. В глубоком немецком тылу действительно бушевал второй фронт партизанской
войны, которая неотвратимо перерастала во всенародную войну против фашизма.
Отечественная война для Белоруссии поистине явилась войной всенародной с ее первого
дня и до самой победы. Три года белорусский народ провел ее на переднем крае в
буквальном смысле этого слова, ни дня не зная хотя бы относительной безопасности.
Фронт борьбы с гитлеровцами проходил по каждой околице, по каждому подворью, по
сердцам и душам людей. Всенародная война означала, что каждый был воином со всеми
вытекающими из этого слова обязанностями и последствиями, Независимо от возраста,
пола, невзирая на то, имел он оружие и стрелял в оккупантов или только сеял картошку и
растил детей, - каждый был воином. Потому что и оружие, и картошка, и подросшие
дети, да и само существование каждого белоруса в итоге были направлены против
оккупантов.
Белорусский народ под руководством партии коммунистов в кратчайшие сроки
сформировал почти полумиллионную партизанскую армию, вооружил ее, снабдил
продовольствием, одеждой, фуражом и тяглом. На территории целых районов в течение
всей войны функционировали органы Советской власти, боевые бригады партизанских
зон месяцами противостояли блокирующим немецким войскам, снятым с фронта. Немцы
очень скоро поняли, что этот небольшой и миролюбивый народ выселить с его
территории не удастся ни при каких обстоятельствах, как не удастся и онемечить, и
оккупанты взяли чудовищный курс на его ликвидацию.
Сознавая ежеминутную опасность, грозившую фашистам из лесов и деревень лесной
стороны, они в своем страхе дошли до исступления и готовы были убивать каждого. И
если они не убили всех, то лишь потому, что не в состоянии были сделать это физически.
Ведь чтобы убить всех, прежде надо было их победить. А это оказалось сверх
возможностей гитлеровцев, и они убивали, мстя за свои неудачи на фронте и в боях с
партизанами, убивали тех, кто помогал или только мог помочь партизанам. Три года
непрерывно погибали люди, и это была тяжкая плата народа за свою независимость,
которая обошлась Белоруссии в два миллиона цвести тридцать тысяч человеческих
жизней. Погиб каждый четвертый.
Оккупанты не прочь были сжечь каждую белорусскую деревню, превратить в развалины
каждое местечко, каждый поселок. Известные "основания" для этого у них имелись, так
как не было на белорусской земле самой малой деревеньки, которая бы не послала в лес
хотя бы несколько своих партизан, чтобы затем содержать их, давать им прибежище в
холодное время, помогать разведкой. Воевали даже дети (Марат Казей) и глубокие
старики (братья Цуба). Вместе с партизанами они разрушали железные дороги,
уничтожали телефонную и телеграфную связь, сжигали мосты, устраивали лесные завалы,
днем и ночью вели разведку...
Да, гитлеровцы не прочь были уничтожить в Белоруссии всех и все, чтобы на десятилетия
ликвидировать всякие условия для существования белорусов, хотя у них и недостало для
этого силы и возможностей. И все же за три года войны они сумели стереть с лица
белорусской земли 209 городов и городских поселков, 9200 деревень.
Необычайный разгар всенародной воины против гитлеровцев, разумеется, не является
следствием жестокости последних, как иногда считают на Западе. Так же неверно было
бы связывать массовое уничтожение населения Белоруссии и ее материальных ценностей
с развертыванием партизанской борьбы, хотя оба эти фактора довольно тесно
переплетаются между собой. Точно так же, как наш народ органически не мог вынести
чужестранного господства на своей земле, немецкий фашизм не мог согласиться с
малейшим неподчинением оккупированных народов. Итогом была смертельная схватка
двух политических и социальных систем, двух идеологий.
Правое дело одержало победу.
При всей колоссальной громадности собственных усилий и понесенных потерь белорусы
отдают себе отчет в том, что им одним, без повседневной помощи и поддержки со
стороны других народов страны, никогда бы не выстоять в этой жестокой борьбе. Лишь
великое братство советских народов обеспечило им необходимую помощь и дало силы
выстоять в самый их трудный час. Сотни тонн грузов оружия и боеприпасов доставлялись
на партизанские аэродромы с Большой земли, в советский тыл эвакуировались
тяжелораненые. Действиями партизанских сил на протяжении всей войны заботливо
руководил единый центр - Штаб партизанского движения в Москве. Все это удесятеряло
силы народа в борьбе и укрепляло его волю к победе.
На белорусской земле в огне партизанской войны закалялась великая дружба братских
советских народов. В одном партизанском строю плечом к плечу сражались с врагом
белорусы и русские, украинцы и евреи, азербайджанцы и грузины, литовцы и таджики.
Нередко случалось, что, оказавшись свидетелями невиданной самоотверженности народа,
на его сторону переходили люди из стана врага, представители народов Европы, обманом
втянутых в войну. Так, именно в Белоруссии приняли свое прекрасное и роковое для себя
решение двадцать итальянских солдат, отказавшихся стрелять в мирных жителей и за это
расстрелянных фашистами. На нашей земле совершали свои подвиги легендарной
храбрости чех Ян Налепка и немецкий антифашист Фриц Шменкель. Сотни словаков,
венгров, румын, пригнанных фашистами на нашу землю с оружием в руках, обратили это
оружие против своих угнетателей.
Белорусы будут вечно признательны героической Советской Армии, сотни тысяч солдат
которой отдали свою жизнь за честь и независимость нашей Родины. У подножий
многочисленных обелисков над их могилами никогда не увядают живые цветы - знак
вечной памяти благодарного им народа.
...Печально и вместе с тем величественно днем и ночью, в ветер и непогоду разносится
над Белой Русью звон колоколов Хатыни. Бесконечен людской поток. Молча стоят люди у
венка памяти, положенного на месте захоронения пепла хатынцев, молча читают они
обращение мертвых к живым - черные слова на мраморе: "Люди добрые, помните: мы
любили и жизнь, и Родину, и вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне. Наша просьба ко
всем: пусть боль и печаль станут силой и мужеством, чтоб смогли вы мир и покой на
земле увековечить, чтобы нигде и никогда в вихре пожаров жизнь не умирала".
И каждый молча подписывается под черными буквами на белом мраморе, под словами
клятвы живых:
"Родные наши! В печали великой, склонив низко головы, стоим мы перед вами. Вы не
покорились лютым убийцам в черные дни фашистского нашествия. Вы приняли смерть,
но пламя сердец вашей любви к Советской Родине навек неугасимо. Память о вас у нас
навсегда, как бессмертна наша земля и как вечно яркое солнце над нею".
Хатынь одна, но смысл этого слова огромен. Прежде всего это светлая память о тех, кто
заслужил наибольшее право жить, но кого нет с нами. Хатынь - это миллионы жертв
прошлой войны. Это все, и что не менее важно, это еще и каждый.
Первого сентября в школах Белоруссии на уроках мужества - такие уроки проводятся в
каждой школе - учителя рассказывают ребятам об истории Хатыни. Чуткие ребячьи
сердца охотно раскрываются навстречу давнему подвигу, который становится для них
первым и глазным уроком года.
Со дня открытия мемориала тысячи людей побывали в Хатыни, но людской поток к этому
священному месту не прекращается никогда. Сюда идут те, кто был осужден немецким
фашизмом на смерть, но с оружием в руках отстоял свое право жить, кто был обречен не
родиться, но вопреки всему родился и живет свободным. Сюда приезжают - многие
люди с Запада и Востока, желающие честно понять, почему мы не только устояли, но и
победили в прошлой войне.
Хатынь живет не только в народной памяти, но и в повседневных делах народа. О ней
пишут в газетах, снимаются фильмы, слагаются стихи и поэмы. Хатынь преподает
человечеству простой, как истина, и вечно мудрый урок бдительности. Человечество
должно помнить о смертельной угрозе, которой оно избежало в недалеком прошлом, и
ежедневно заботиться о будущем. На земле, увы, никогда не было недостатка во
властолюбивых авантюристах, всегда зрели на ней темные силы агрессии, охочие
поживиться за счет миролюбия других. В наше жестокое время недостаточно любить мир
- надо уметь его защищать.
Гитлеровский фашизм разгромлен в открытом бою, человечество победило самого
заклятого своего врага. Но ядовитые семена реванша еще не уничтожены. Затаившись на
Западе, спокойно благоденствуют постаревшие палачи Хатыни и сотен других
белорусских, русских и украинских сел. В тиши респектабельных кабинетов они
осмысливают свои промахи в прошлой войне и планируют новые "блицы" на новой
технической основе. В сокрушительном разгроме сорок пятого уцелели и некоторые из
немецких пособников, тщащиеся нравственным и правовым камуфляжем прикрыть свои
уголовные преступления в годы войны. Но не будет оправдания их злодеяниям, как и не
будет прощения. То, что сотворено ими на белорусской земле, невозможно простить.
...Отлично архитектурно исполненный Мемориал Хатыни хранит для человечества
название каждой сожженной белорусской деревни, каждый мертвый хатынский двор,
каждое имя хатынца. В скорбном бетонном мартирологе проходят имена взрослых,
подростков, детей - Яскевич Антон Антонович, Яскевич Елена Сидоровна, Яскевич
Виктор, Яскевич Ванда, Яскевич Вера, Яскевич Надя (9 лет), Яскевич Владик (7 лет),
Яскевич Толик (7 недель), и так все 149 погибших.
Все, кроме одного - Иосифа Иосифовича Каминского, случайно спасшегося из горящего,
набитого людьми сарая и в бронзе вставшего теперь с мертвым сыном на вытянутых
руках. В этих его руках все - и скорбь, и трагизм, и беспредельная воля к жизни, давшая
белорусам возможность выстоять и победить...
"Катюша"
Обстрел длился всю ночь - то ослабевая, вроде даже прекращаясь на несколько минут, то
вдруг разгораясь с новою силой. Били преимущественно минометы. Их мины с
пронзительным визгом разрезали воздух в самом зените неба, визжание набирало
предельную силу и обрывалось резким оглушительным взрывом вдали. Били большей
частью в тыл, по ближнему селу, именно туда в небе устремлялся визг мин, и там то и
дело вспыхивали отблески разрывов. Тут же, на травянистом пригорке, где с вечера
окопались автоматчики, было немного тише. Но это, наверно, потому, думал
помкомвзвода Матюхин, что автоматчики заняли этот бугор, считай, в сумерки, и немцы
их тут еще не обнаружили. Однако обнаружат, глаза у них зоркие, оптика тоже. До
полуночи Матюхин ходил от одного автоматчика к другому - заставлял окапываться.
Автоматчики, однако, не очень налегали на лопатки - набегались за день и теперь,
наставив воротники шинелей, готовились кимарнуть. Но, кажется, уже отбегались.
Наступление вроде выдыхалось, за вчерашний день взяли только до основания разбитое,
сожженное село и на этом бугре засели. Начальство тоже перестало подгонять: в ночь к
ним никто не наведался - ни из штаба, ни из политотдела, - за неделю наступления
также, наверно, все вымотались. Но главное - умолкла артиллерия: или куда-нибудь
перебросили, или кончились боеприпасы. Вчера постреляли недолго полковые минометы
и смолкли. В осеннем поле и затянутом плотными облаками небе лишь визжали на все
голоса, с треском ахая, немецкие мины, издали, от леска, стреляли их пулеметы. С участка
соседнего батальона им иногда отвечали наши "максимы". Автоматчики больше молчали.
Во-первых, было далековато, а во-вторых, берегли патроны, которых также осталось не
бог знает сколько. У самых горячих - по одному диску на автомат. Помкомвзвода
рассчитывал, что подвезут ночью, но не подвезли, наверно, отстали, заблудились или
перепились тылы, так что теперь вся надежда оставалась на самих себя. И что будет
завтра - одному богу известно. Вдруг попрет немец - что тогда делать? По-суворовски
отбиваться штыком да прикладом? Но где тот штык у автоматчиков, да и приклад
чересчур короткий.
Превозмогая осеннюю стужу, под утро кимарнул в своей ямке-окопчике и помкомвзвода
Матюхин. Не хотел, но вот не удержался. После того, как лейтенанта Климовского
отвезли в тыл, он командовал взводом. Лейтенанту здорово не повезло в последнем бою:
осколок немецкой мины хорошо-таки кромсанул его поперек живота; выпали кишки,
неизвестно, спасут ли лейтенанта и в госпитале. Прошлым летом Матюхин тоже был
ранен в живот, но не осколком - пулей. Также натерпелся боли и страха, но кое-как
увернулся от кощавой. В общем, тогда ему повезло, потому что ранило рядом с дорогой,
по которой шли пустые машины, его ввалили в кузов, и спустя час он уже был в санбате. А
если вот так, с выпавшими кишками, тащить через поле, то и дело падая под разрывами...
Бедняга лейтенант не прожил еще и двадцати лет.
Именно потому Матюхину так беспокойно, все надо досмотреть самому, командовать
взводом и бегать по вызовам к начальству, докладывать и оправдываться, выслушивать его
похабную матерщину. И тем не менее усталость пересилила беспокойство и все заботы,
старший сержант задремал под визг и разрывы мин. Хорошо, что рядом успел окопаться
молодой энергичный автоматчик Козыра, которому помкомвзвода приказал наблюдать и
слушать, спать - ни в каком случае, иначе - беда. Немцы тоже шустрят не только днем,
но и ночью. За два года войны Матюхин насмотрелся всякого.
Незаметно уснув, Матюхин увидел себя как будто дома, будто он задремал на завалинке
от какой-то странной усталости, и будто соседская свинья своим холодным рылом тычет в
его плечо - не намеревается ли ухватить зубами. От неприятного ощущения
помкомвзвода проснулся и сразу почувствовал, что за плечо его в самом деле кто-то
сильно трясет, наверное, будит.
- Что такое?
- Гляньте, товарищ помкомвзвода!
В сером рассветном небе над окопчиком склонился узкоплечий силуэт Козыры.
Автоматчик поглядывал, однако, не в сторону немцев, а в тыл, явно чем-то там
заинтересованный. Привычно стряхнув с себя утренний сонный озноб, Матюхин привстал
на коленях. На пригорке рядом темнел громоздкий силуэт автомобиля с косо
наставленным верхом, возле которого молча суетились люди.
- "Катюша"?
Матюхин все понял и молча про себя выругался: это готовилась к залпу "Катюша". И
откуда ее принесло сюда? К его автоматчикам?
- От теперь зададут немчуре! От зададут! - по-детски радовался Козыра.
Другие бойцы из ближних ямок-окопчиков, также, видать, заинтересованные
неожиданным соседством, повылезали на поверхность. Все с интересом наблюдали, как
возле автомобиля суетились артиллеристы, похоже, настраивая свой знаменитый залп.
"Черт бы их взял, с их залпом!" - занервничал помкомвзвода, уже хорошо знавший цену
этих залпов. Польза кто знает какая, за полем в лесу много не увидишь, а тревоги, гляди,
наделают... Между тем над полем и лесом, что затемнел впереди, стало помалу светать.
Прояснилось хмарное небо вверху, дул свежеватый осенний ветер, по всей видимости,
собиралось на дождь. Помкомвзвода знал, что если поработают "Катюши", обязательно
польет дождь. Наконец там, возле машины, суета как будто притихла, все словно замерли;
несколько человек отбежало подальше, за машину, донеслись глуховатые слова
артиллерийской команды. И вдруг в воздухе над головой резко взвизгнуло, загудело,
хряпнуло, огненные хвосты с треском ударили за машиной в землю, через головы
автоматчиков пырхнули и исчезли вдали ракеты. Клубы пыли и дыма, закрутившись в
тугом белом вихре, окутали "Катюшу", часть ближних окопчиков, и стали расползаться по
склону пригорка. Еще не притихнул гул в ушах, как там уже закомандовали - на этот раз
звучно, не таясь, со злой военной решимостью. К машине кинулись люди, звякнул металл,
некоторые вскочили на ее подножки, и та сквозь остаток еще не осевшей пыли поползла с
пригорка вниз, в сторону села. В то же время впереди за полем и леском угрожающе
грохнуло - череда раскатистого протяжного эха с минуту сотрясала пространство. В небо
над лесом медленно поднимались клубы черного дыма.
- О дает, о дает немчуре проклятой! - сиял молодым курносым лицом автоматчик
Козыра. Другие так же, повылазив на поверхность или привстав в окопчиках, с
восхищением наблюдали невиданное зрелище за полем. Один лишь помкомвзвода
Матюхин, словно окаменев, стоял на коленях в неглубоком окопчике и, как только рокот
за полем оборвался, закричал во всю силу:
- В укрытие! В укрытие, вашу мать! Козыра, ты что...
Он даже вскочил на ноги, чтобы выбраться из окопчика, но не успел. Слышно было, как
где-то за лесом щелкнул одиночный взрыв или выстрел, и в небе разноголосо взвыло,
затрещало... Почуяв опасность, автоматчики, будто горох со стола, сыпанули в свои
окопчики. В небе взвыло, затряслось, загрохотало. Первый залп немецких
шестиствольных минометов лег с перелетом, ближе к селу, другой - ближе к пригорку. А
потом все вокруг перемешалось в сплошной пыльной мешанине разрывов. Одни из мин
рвались ближе, другие дальше, впереди, сзади и между окопчиков. Весь пригорок
превратился в огненно-дымный вулкан, который старательно толкли, копали,
перелопачивали немецкие мины. Оглушенный, засыпанный землей, Матюхин корчился в
своем окопчике, со страхом ожидая, когда... Когда же, когда? Но это когда все не
наступало, а взрывы долбали, сотрясали землю, которая, казалось, вот-вот расколется на
всю глубину, разрушаясь сама и увлекая за собой все остальное.
Но вот как-то все постепенно затихло...
Матюхин с опаской выглянул - прежде вперед, в поле - не идут ли? Нет, оттуда,
кажется, еще не шли. Затем он посмотрел в сторону, на недавнюю цепочку своего взвода
автоматчиков, и не увидел его. Весь пригорок зиял ямами-воронками между
нагромождением глинистых глыб, комьев земли; песок и земля засыпали вокруг траву,
будто ее никогда и не было здесь. Невдалеке распласталось длинное тело Козыры,
который, судя по всему, не успел добежать до своего спасительного окопчика. Голова и
верхняя часть его туловища были засыпаны землей, ноги также, лишь на каблуках не
истоптанных еще ботинок блестели отполированные металлические косячки...
- Ну вот, помогла, называется, - сказал Матюхин и не услышал своего голоса. Из
правого уха по грязной щеке стекала струйка крови.
Политрук Коломиец
К вечеру бой затих.
На изуродованную землю постепенно осела поднятая бомбежкою пыль, в чистой
небесной выси зажглись первые звезды. Комполка Пахомов и политрук Коломиец
выбрались из бомбовой воронки и, встав на её краю, оглянулись на то, что осталось от
занятого ими вчера железнодорожного разъезда. В общем, разъезда не было. Глинобитная
казарма для рабочих и пакгауз рядом напоминали о себе лишь темными горбами на
закраине такого же черного неба; поодаль вонюче дымились разбросанные взрывами
штабеля шпал. От ряда стройных тополей возле дороги остались обгрызенные взрывами
обломки с обвисшими прутьями сучьев. Хорошо, однако, что остались эти тополя, а то бы
и не узнать, где находился разъезд, думал политрук. Час назад во время жестокой
бомбежки невозможно было и предположить, что тут что-то уцелеет - от этого разъезда
или полка, в спешке окопавшегося рядом в сухой окаменевшей земле.
К ночи донимавший людей дневной зной стал опадать, хотя горячий суховей из степи еще
приносил мало прохлады, разгоряченное тело горело под пропотевшим обмундированием,
очень донимала жажда. К несчастью, колодец возле казармы с утра был разворочен,
засыпан взрывами, бойцы из саперного взвода как-то пытались добраться до воды, но
пока без результата. Политрук Коломиец между тем долго и старательно стряхивал с себя
пыль и землю, рядом, уронив голову, присел командир полка. Недостаток воды вызывал у
него новую заботу, на время вытеснив из сознания все остальные. Вода была нужна
бойцам, нужна для кухни; еще более нуждались в ней пулеметчики, три "максима"
которых совершенно обезводились и не стреляли; в два последних собрали остатки воды
из фляг. Сегодня полк выдержал шесть жесточайших бомбежек - сначала трех
"хейнкелей", потом девяти и пятнадцати, а потом уже никто и не считал их. Правда,
людские потери были умеренными, все-таки бойцы успели кое-как окопаться с утра
поодаль от железнодорожных путей в поле. К несчастью, убило последних двух лошадей,
таскавших полковую кухню, и теперь ни воды, ни провианта привезти было не на чем.
Наверно, действительно придется погибать на этом проклятом разъезде, думал командир
полка. Отсюда уже не отступишь, как отступали от самого Воронежа. Вчера, только они
успели занять этот разъезд, прискакал порученец комдива и вручил под расписку приказ
Верховного номер 227 под девизом "Ни шагу назад!". Умри, но не отступи. Это касалось
всех - от командарма до последнего бойца, что бы он ни оборонял - город, станицу или
такой вот разбитый, почти сровненный с землей разъезд. Порученец сообщил также, что
уже есть и результаты неисполнения приказа: в соседнем полку отдали под трибунал
одного комбата и расстреляли на месте ПНШ по разведке. Было от чего опечалиться.
- Так что делать будем, комиссар?- нарочито бодро спрашивал в темноте приунывший
командир полка.
- Будем стоять, - просто отвечал политрук Коломиец. - Что же остается...
- Другого не остается, - скупо соглашался комполка. Обсуждать приказ не полагалось,
тем более приказ Верховного.
- А где та станица? Далеко? - с новой озабоченностью спросил политрук, припомнив
другой приказ порученца - устный из штаба дивизии: ночью получить пополнение.
Сколько было того пополнения, он не знал, но прежде всего полагалось провести с ним
политработу, особенно теперь, когда прибыл такой важный приказ. Это уже была
обязанность политрука, и Коломиец обеспокоился.
- У Артюха спросите. Который из санвзвода, - сказал комполка.- Он раненых водил,
знает.
Коломиец пошел в темноту, тихо окликая Артюха, и вскоре перед ним замаячила
приземистая фигура в пилотке, со скаткой через плечо.
- Пойдем в станицу. Дорогу помните?
- Дорогу? Да вон напрямки, через степь, - глухо ответил боец, поправляя на плече
винтовку.
Возле поваленного через дорогу тополя они свернули в степь. После долгого дневного
грохота бомбежек приятно впечатляла почти мирная ночная тишина, деликатно
нарушаемая лишь приглушенным стрекотом цикад. Запыленные сапоги отчаянно
шуршали в столь же пропыленном сухом бурьяне. Боев поблизости не было слышно, лишь
где-то на западе, над мрачным горизонтом время от времени вспыхивали дальние
артиллерийские отсветы и
...Закладка в соц.сетях
