Жанр: Драма
Военные рассказы
... едва доносилась артканонада. А так вокруг все притихло,
затаилось. Надолго ли, озабоченно думал политрук. Разве что до утра...
- Откуда родом, Артюх? - спросил он бойца, который молча брел следом.
- Я? Да из курских.
- Курский соловей?
- Ну.
- Из города, из села?
- Да с колхоза, - вздохнул Артюх. - Колхозник.
Он сказал это так просто, будто все остальное само собой подразумевалось без слов и ни о
чем не было нужды спрашивать. Политрук и не спрашивал. Родом он также был из села,
хотя и не из курского - из смоленского, два года перед войной работал директором
школы. Перед тем как партиец активно загонял крестьян в колхозы, раскулачивал, ссылал
в Заполярье, подписывал на займы, взыскивал налоги. Занимался всем, чем тогда
занимались партийцы-активисты в городе и в деревне, чем занималась страна. Колхозная
жизнь ему была хорошо знакома, и ныне не возникало желания что-либо из нее обсуждать
или вспоминать даже. Куда больше занимала их невеселая действительность на разъезде
да этот устрашающий сталинский приказ. Знал, чувствовал, что завтра придется куда как
горячо, а выхода не предвиделось. Выход на войне всегда находился в тылу, куда
отступали, иногда давали драпа, бежали и тем спасались. А теперь вот за отступление без
разрешения - трибунал. Какой позор!.. Опасность наваливалась на них с двух сторон:
привычная - со стороны немцев, и новая - с тыла от своих. Если уж такой приказ
товарища Сталина, то пощады от начальства не будет - ни бойцам, ни командирам.
Хорошо, если повезет с пополнением, дадут обстрелянных бойцов. А если новобранцев,
запасников? Да еще хуже - черноголовых из Средней Азии, которые - ни бельмеса порусски.
Вот тут и выполняй приказ Верховного.
Полынь жестко шуршала под кирзачами, политрук прибавил шагу, все-таки за короткую
ночь надо было успеть туда и назад. Как бы не опоздать до рассвета. И ему показалось,
что Артюх отстает, он оглянулся раз и другой, слегка замедлил шаг. А может, тот и вовсе
хочет отстать? - подумал политрук. Такие молчуны способны на все, кто знает, что этот
в себе носит. Мало ли их, молчаливых и разговорчивых, поисчезало за короткие ночи их
отступления, и никто не заметил куда. Но известно куда - домой. "Быстрее нельзя?" -
обернувшись, с упреком сказал политрук. Артюх невнятно пробурчал что-то в ответ, но не
прибавил шага. Конечно, бойцу что - бойца за отступление под трибунал, может, и не
отдадут, отдадут командиров да его, политрука, тоже. Но больше, чем от командиров,
исполнение того приказа все-таки зависело от бойцов: побегут в горький час или
выстоят? Если побегут, не стерпев, тогда, считай, все пропало, - попробуй, удержи их
среди этой голой, прогорклой от полыни степи, невесело рассуждал политрук.
Все-таки они добрели в ночной темени до окраины станицы и за полем подсолнечника в
садике услышали тихое шебуршание множества людей. То и дело расспрашивая ночных
встречных, политрук отыскал в кривобокой мазанке командира этой маршевой роты -
разбитного младшего лейтенанта, который сообщил, что имеет приказ всю роту передать
в его стрелковый полк. Коломиец поинтересовался, что за народ в роте, и младший
лейтенант охотно рассказал, что все из запасного полка, сформированного на
Саратовщине, недавние запасники районных военкоматов. Молодых мало, больше людей
среднего и пожилого возраста, в запасном поучились месяц-другой, получили винтовки и
- на фронт. Благо - теперь недалеко, фронт приблизился к самым стенам саратовских
сел, так что...
Так что с этими вот дядьками, обсевшими садок и подворье и с затаенным вниманием
покуривавшими свои самокрутки, и надо идти в полк, оборонять разъезд. Завтра он будет
побеждать или умирать - воевать без права отойти хотя бы на сотню метров, как сказал
вчера порученец комдива и как требует сталинский приказ. Хорошо, если немцы не
пустят танки. Хотя и вчерашней бомбежки, наверно, хватит с избытком для этих
необстрелянных деревенских дядек. Вчера под вечер, когда полтора десятка "хейнкелей"
со включенными сиренами почти колесами утюжили разъезд, сам политрук боялся сойти
с ума от нестерпимой пытки. А как им? Пожилым? Да впервые?
Он получил пятьдесят шесть человек, кое-как построил их - каждого с ладным
"сидором" за спиной, с шинельной скаткой через плечо, и повел в степь. Немного отойдя
от станичной околицы, остановил возле черной в ночи стены подсолнухов. До рассвета
оставалось около полутора часов, разъезд был недалеко. Пожалуй, самый раз было
провести политбеседу относительно приказа - разъяснить, воодушевить, призвать - без
чего не обходилась ни одна приемка пополнения на фронте. В этом на войне заключалась
первейшая обязанность политработника, и Коломиец стремился исполнить ее
добросовестно.
Другое дело, как все объяснить, какие употребить слова, чтобы успешнее дойти до
солдатского сердца, особенно когда враг рядом, времени в обрез, а оружие... Докопались
ли там до воды, с тревогой подумал политрук. А то завтра останутся без пулеметов, и
тогда никакой приказ не поможет. Даже сталинский.
- Садись все, - сказал политрук. - И ближе ко мне. Слыхали про новый приказ
товарища Сталина?
- Слышали... Говорили, - глуховато отозвалось несколько голосов спереди. Бойцы
старательно и не спеша усаживались в пересохшем степном бурьяне. Политрук несколько
выждал, пока вокруг утих шорох, и начал беседу - притихшим голосом, по возможности
сердечнее, чтобы лучше воздействовать на возбужденные души людей, внимательно
ловивших каждое его слово. Все-таки они впервые прибыли на фронт, где уже завтра
многим из них придется умереть.
- Товарищи, коварный враг уже в сердце нашей родины, и товарищ Сталин издал приказ:
ни шагу назад! Мы должны умереть, чтобы этот приказ выполнить, назад пути для нас
нет...
Он и еще говорил, стараясь как можно проще и доходчивее, но что-то у него получалось
не так, как хотелось. И он был недоволен своими словами, казавшимися теперь не теми и
не такими. А умолкнув, немного выждал, прежде чем начать снова, и тогда услышал
хрипловатый, какой-то очень далекий от его забот голос кого-то из задних в этой группе
людей:
- А завтрак будет, товарищ политрук?
- Завтрак будет, будет завтрак, товарищи. У нас, знаете, вышла неуправка с водой,
завалило колодец...
- Завалило, - произнес кто-то поблизости: с недоверием или, возможно, с сочувствием,
- так и не понял политрук.
- Знаете, на фронте бои, все случается. Двух лошадей разорвало бомбой, так вот знаете...
Но мы, бойцы Красной армии, исполняя присягу, должны стойко переносить все тяготы и
лишения и победить. Мы и победим! Мы выстоим, товарищи, и выполним приказ
товарища Сталина, скрутим рога Гитлеру и добьемся счастливой жизни. Хорошая жизнь
настанет, - почти вдохновенно произнес он вполне вдохновенные слова. Но его
слушатели почти не отреагировали на них и угрюмо молчали, словно были не здесь, а гдето
совсем в другом месте. И он почувствовал это.
- Знаете, и колхозов не будет. Распустят колхозы, чтобы жили как прежде. Как жили при
Ленине, - вдруг неожиданно для себя окончил политрук, внутренне содрогнувшись от
собственной нежданной решимости. Люди перед ним как-то странно и вовсе притихли в
темени, никто не кашлянул, даже не шевельнулся в бурьяне, и это его взбодрило.
- Не будет колхозов, я вам говорю, будет иная жизнь, только бы нам выстоять нынче, как
требует товарищ Сталин. Ни шагу назад!
Призвав, как и следовало в конце выступления, политрук почувствовал, что сказал все.
Выложил все свои пропагандистские козыри. Несколько, правда, фальшивые козыри, сам
понимал это, но и самые эффективные. Других козырей у него не было. И он сам готов
был поверить в сказанное. Наверно, должно быть так. Потому как же иначе? Остальное
уже зависело не от него - зависело от противника, фронтовых обстоятельств, этих вот
измотанных саратовских мужиков, недавно еще, перед войной, переживших такое, чего не
дай бог никому. В госпитале один командир потихоньку рассказывал, как в тридцатые на
Саратовщине вымирали колхозные села. Случалось, люди питались человечиной, такой
лютовал голод. Имея такое в памяти, вряд ли возможно выстоять и выполнить приказ.
Даже самого господа бога.
Час спустя политрук Коломиец привел маршевую роту на разбомбленный разъезд, в
предутренней темени остановил возле воронки командира полка. Посвежевший к утру
ветерок тихо шумел остатками листвы на ободранных тополях, удушливым нефтяным
дымом воняли недогоревшие шпалы. Воды все не было, еще не докопались. Из земных
недр сочилась липкая грязь, которую бойцы осторожно сцеживали в круглые котелки.
Заливать в походную кухню было нечего. Завтрак задерживался. Многие из бойцов в то
утро так и не успели позавтракать, другие не позавтракают уже никогда. Как только из-за
покрасневшего горизонта выкатилось жгучее с утра солнце, снова налетели "хейнкели".
Минут двадцать они долбали бомбами и без того разбитый разъезд, затем - пути по обе
его стороны. Возле обгоревших остатков штабелей разбили походную кухню. Только
самолеты улетели на запад, как из степи появилась пехота в бронетранспортерах.
Транспортеры остановились поодаль, в просяном поле, а пехота неровною цепью
двинулась к дымящим руинам разъезда. И тогда с флангов ударили заправленные грязью
"максимы", за ними стали дружно бахать винтовки - саратовцы, едва успев окопаться в
неглубоких окопчиках-норках, не прекращая, били и били по просу. И, о чудо! Сначала по
одному, а потом и дружнее немцы начали пятиться к своим транспортерам, которые уже
включили задний ход. "Главное - выстоять! Главное - выстоять!" - повторял в
воспаленных мыслях оглушенный бомбежкой политрук Коломиец. Вместе с командиром
полка он весь бой просидел все в той же огромной воронке. На ее дне, до пояса
засыпанный землей, горбился над своим аппаратом боец-телефонист. Связи, кажется, не
было. Политрук и комполка чувствовали это, хотя ни о чем не спрашивали, сообразив, что
так, может, и лучше. В таком неопределенном положении им сподручнее было без связи
- ее отсутствие избавляло их от скверных докладов, гнева и ругани.
А потом были и еще две суматошные атаки. Немцы разбили на правом фланге "максим" и
зацепились за дымный от догорающих шпал конец разъезда за стрелками. Тогда тот
самый Артюх с группой своих и саратовцев подобрался под огнем к стрелкам и гранатами
выбил немцев с разъезда.
К вечеру как-то все помалу затихло, немцы из проса убрались. Севернее в небе вертелась
самолетная карусель - "хейнкели" бомбили соседнюю станцию. Комполка с
запыленным, обросшим светлой щетиной лицом обернулся к политруку с почти детской
радостью в темных глазах.
- Выстояли, ага?
- Ну, - коротко ответил политрук, почему-то, однако, не разделяя его простодушной
радости.
- А ты сомневался. И это... Напрасно ты - о колхозах...
- Может, и напрасно, - ответил политрук и выбрался из воронки.
С той самой минуты, как из просяной нивы исчезли немцы и умолкла беспорядочная
стрельба на разъезде, в душе у политрука зашевелилось сомнение. Вчера он был почти
уверен, что не переживет этого дня (да еще под таким строгим приказом), и заботился
лишь о том, как выстоять. Не дать бойцам побежать, оставить разъезд. И вот не побежали
и не оставили. Неожиданно для себя и он уцелел, и даже не ранен. И цел-невредим
командир полка. И все же...
Действительно, зачем ему было говорить о колхозах?
Уже в глухой темноте на разъезд прискакал конный посыльный из штаба дивизии и
передал устный приказ генерала отойти к станице. Памятуя другой приказ, комполка ему
не поверил - затребовал письменное приказание. Тем временем, пока посланец ездил по
степи, из штаба протянули провод, и комполка услышал знакомый голос комдива.
Генерал действительно приказал занять новый рубеж. Получилось так, что хотя полк и
выстоял, зато не выстояли соседи, и немцы охватывали дивизию в клещи. Надо было
спешить, потому что и без того они потеряли время на выяснение сути приказа и его
правомочность. Бойцы торопливо забросали землей шестерых убитых, взяли на руки два
десятка раненых. В непроглядном мраке летней ночи колонна двинулась через степь к
станице. Саратовцы уже перемешались со старыми стрелками и молча тащились все
вместе, жуя на ходу сухари. Впереди колонны шел комполка и рядом - грустный,
опечаленный политрук.
Он правильно предугадывал свою судьбу, радоваться было нечему. Как только полк вошел
в станицу, возле садка, где вчера собиралось пополнение, их остановила группа
командиров. Тут был начальник штаба дивизии, еще какие-то чины. Комполка коротко
доложил о дневном бое, и начштаба похвалил полк. Но один или два командира из его
штабной группы подошли ближе к притихшей колонне, и тот, что был впереди -
кряжистый мужчина в форменной фуражке, - задержался возле политрука.
- Коломиец? - негромко спросил он, вглядываясь в лицо политрука.
- Я.
- Пройдемте со мной.
Коломиец все понял: это был начальник особого отдела дивизии. Тот отделил политрука
от полковой колонны и повел куда-то во двор скособоченной мазанки, стена которой
тускло белела за цветником.
Больше политрука Коломийца в полку не видели.
Зенитчица
Ночной путь по полям и перелескам без остатка вымотал их силы, под утро оба они едва
не падали с усталости, особенно Нина. Девушка уже не разбирала, где шла, - лишь бы не
потеряться, не отстать от своего спутника комбата Колесника, который то шевелился
впереди во мраке, то совсем исчезал - пригибался, что ли? Она также останавливалась,
пригибалась, стараясь на закрайке светловатого неба заметить его силуэт и направиться
следом. Так было в поле. Темная безмесячная ночь с рассыпанной пылью Млечного пути
в небе вообще-то скрывала их от немцев, но тут, в прифронтовой полосе, легко было
наткнуться на часового, огневую позицию, на бодрствующих немцев возле кухни или
какого-либо полевого укрытия. Хорошо еще, что в стороне за лесом то и дело ухали
неблизкие орудийные выстрелы, светловатые вспышки от которых на миг обдавали
полевое пространство, перерытое траншеями, истоптанное колесами тягачей, танковыми
гусеницами, и тем давали возможность кое-что увидеть поблизости.
Под утро они набрели на голый полевой пригорок, изуродованный множеством глубоких
воронок - следами недавней бомбежки. Нина заметила, как в одну из них впереди, тихо
ругнувшись от неожиданности, провалился Колесник, следом ухнула в воронку сама.
Выбравшись из ее пыльной, вонючей глубины, наткнулась на комбата, в нерешительности
стоявшего на краю следующей. Впереди наискось по небу промчались огненные
пунктиры трасс и тотчас донесся рыкающе-скрипучий звук - это выпустил очередь
немецкий "МГ". Издали ему ответил характерный перестук нашего "максима", очереди
которого оказались без трассиров, и их не было видно в ночи.
- Поняла? - шепотом спросил Колесник, когда она подошла ближе. - Кажись,
добрели.
Он не сказал ничего больше, но и без того она все поняла сразу. Если добрели, значит -
до передовой, до своих, значит, там фронт, там свои; теперь только бы перейти этот
самый опасный рубеж, и они спасены.
Только вот как перейти?
Прежде всего следовало, наверно, очень спешить, чтобы успеть до рассвета. Но как было
торопиться, если впереди, кроме близких своих, еще ближе где-то затаились немцы?
Только где? Чтобы их увидеть, надо, чтоб рассвело, но ведь тогда и немцы могут
обнаружить их. И комбат Колесник застыл на краю воронки - все вглядывался и
вслушивался в тревожно затаенную ночную тишину. Нина опустилась на землю рядом.
- Надо левее брать, - наконец что-то понял комбат.
Может, и левее, подумала девушка. Как всегда в этой страшной дороге, она надеялась на
него, как надеялась прежде в зенитной батарее, где обслуживала прожекторный расчет.
Комбат у них был царь и бог, он распоряжался всеми - рядовыми и сержантами, а также
двумя лейтенантами - командирами огневых взводов. К тому же в батарее он был старше
всех чином, а также возрастом, руководил стрельбой во время бомбежек, получал
команды от начальства. Разумеется, все девушки-прожектористки были влюблены в него,
хотя рослый, видный из себя комбат будто бы и не выделял никого своей особой
симпатией. Но Нина Башмакова все же чувствовала особенность его отношения к ней и -
ждала. Ждала даже, когда самая симпатичная из них, Света Горепашкина, открыто
призналась, что влюблена в комбата и он знает о том. Нина надеялась, и ее надежды в
конце концов сбылись. Однажды, когда она дежурила ночью, он пришел, вроде для
проверки поста, присел с ней на бровке и поцеловал ее. Она тогда как будто помешалась
от счастья, когда только было возможно любовалась им вблизи и издали, следила за
каждым его движением на батарее. А потом пришло время встреч - тайком, в темени
ночи. Но, по-видимому, неугодным богу оказалось их короткое фронтовое счастье. За
шесть дней окружения батарея была разгромлена, не осталось ни прожектора, ни орудий.
Сержант Горепашкина в последнем бою осталась распластанной на бруствере с осколком
в груди и окровавленным затылком, погибли оба их командира взводов. От всех
зенитчиков вчера осталось пятеро, а потом, когда они перебрались под огнем через шоссе,
оказались вдвоем - она и комбат. Где остальные, наверно, уже не узнать. Да и что было
горевать о батарее, когда за неделю до того погибла вся армия, которую немцы обхватили
в танковые клещи и уничтожили по частям.
Стрельба в отдалении то усиливалась, то затихала. Пулеметы сыпали в ночь пунктирами
очередей, в небе вспыхивали отблески далеких артиллерийских выстрелов. За лесом то и
дело беззвучно взмывали ракеты, отражая чернотой зубчатые вершины деревьев. Но
ракеты были далеко, их отсветы недолго скользили по настороженным лицам двоих, и все
пропадало в темени. С разбитого бомбами пригорка они спустились в какую-то
травянистую ложбину-овражек и по ней стали круто забирать в сторону. В общем тут
было безопаснее, чем в поле, отсветы разрывов и ракет сюда не проникали. Но вскоре их
путь перегородили густые заросли кустарника, которые они сперва попытались обойти
стороной, но лишь влезли в самую гущу на склоне.
Стало и совсем темно, ветки цеплялись за одежду и безбожно шуршали, они склонялись
как можно ниже, но это мало помогало в темноте. Нина особенно боялась отстать,
потеряться. Хорошо, что Колесник пробирался осторожно, и она старалась держаться
поблизости.
Наконец они выбрались из кустарника. Здесь оказалось свободнее, овраг полого раздался
в ширину, но, к их несчастью, начался рассвет. Бой вдали за пригорком вроде бы стал
ослабевать или отдаляться - в общем, было не понять. Недалеко пройдя по оврагу, они
наткнулись на что-то широко разрытое в его боку, какой-то окоп, что ли. Повсюду в траве
под ногами белели разбросанные ошметки бумаг, старые бинты. Рядом валялись два
черных ящика автомобильных аккумуляторов. По всей видимости, это был брошенный
капонир от какой-то обозной или санитарной автомашины, которая перебралась в другое
место. Колесник осторожно вошел в земляное укрытие, поддев носком сапога, отбросил в
сторону старый промасленный комбинезон и выглянул наружу. Овражек, плавно
понижаясь, тянулся дальше, переходя в недалекий полевой простор, где что-то мелькнуло
раз и другой. Похоже, это были трассы от пуль, и комбат замер.
- Стоп! Не вылазь! - негромко скомандовал он Нине, когда та добралась до капонира.
- Присядь!
Она приткнулась на корточках под земляной стеной, а он, слегка пригнувшись, вгляделся
в продолжение оврага. Наверно, там кто-то находился, мелькнули тускло-светловатые
утром трассы выстрелов. Но чьи они были, определить было невозможно.
- Что? Что там? Немцы? - встревоженно спрашивала Нина.
- Может, и немцы, - сдержанно ответил он.
Может, немцы, а может, и свои, к которым они пробирались пятеро суток и до которых,
кажется, остались последние сотни метров. Последние и, пожалуй, самые опасные. Стоит
только поспешить - и ляжешь, прошитый очередью с той или другой стороны. Комбат
Колесник выходил уже из третьего окружения и кое-что в том понимал. Из первого
выбирались большой группой под минометным и пулеметным огнем, лезли напролом,
лишь бы как, надеясь на авось, на то, что повезет. Многие полегли там, на хвойной
опушке и особенно после, на травянистой пойме возле реки. Некоторым повезло, в том
числе и Колеснику. Не зацепило ни пулей, ни осколком... Зато месяц потом просидел на
фильтрации - писал объяснения, отвечал на допросах в особом отделе, заполнял анкеты.
Как-то, правда, обошлось, хотя подозревали в худшем, особенно насчет батареи. Вроде он
ее бросил. Хорошо, что нашелся свидетель, майор из штаба армии, который подтвердил
все, что комбат показал в своем первом объяснении. Поверили и снова послали на
батарею, в которой пришлось повоевать ровно один месяц. И снова - окружение,
разгром. Выбирались мелкими группами ночью. Тогда им повезло - удалось нащупать
прореху между соседними немецкими частями, в которую и проскользнули, разве что без
матчасти. Орудия накануне подорвали, потому что двинулись в обход, по болотам и
бездорожью, с ранеными, четырех из которых несли на самодельных, из жердей,
носилках. В тот раз Колесник искренне пожалел, что не погиб в бою, что вышел, потому
как дело его оформили в трибунал, и он неделю просидел без ремня под арестом. Да всетаки
что-то там у них переменилось или, возможно, дело повернуло в иную сторону, и его
срочно направили в батарею, оставшуюся без командира. Принимать батарею пришлось
на переправе, к которой он бежал под огнем, но не из самолетов - из танков, уже
прорвавшихся к переправе. Тогда бог его миловал, танки отбили, а батарею перебросили
на правый фланг армии - на плацдарм, где она и осталась. Лишь они вдвоем уцелели.
- Что? Что там видать? - спрашивала Нина. Не прекращая наблюдать, он слегка
обернулся к ней, снял с плеча автомат ППШ.
- Ни черта не разобрать. Похоже - передовая.
- Где? Там? - вскочив, девушка встала с ним рядом.
- Вон видишь - столбы. Значит, дорога. За дорогой наши.
- Наши?
- Но там простреливается. Жаль, не успели по-темному.
- Не успели...
Она разочарованно отвернулась от стены капонира, встряхнула головой, закидывая назад
короткие светлые волосы. Пилотку потеряла вчера, волосы были пересыпаны землей и
пылью от взрывов, извоженная в пыли воронок юбчонка на коленях и бедрах намокла от
росы. В кирзовых сапогах давно сбились портянки, но не было возможности переобуться.
Комбат, вроде без внимания к спутнице, все исследовал даль, чтобы окончательно
убедиться, что там свои. На его моложавом, с отросшей щетиной, чернобровом лице
лежала привычная тень тревожных забот. Ей захотелось, чтобы он взглянул на нее -
одарил теплотой всегда желанного для нее внимания.
- Коля...
- Ну, - отозвался он, однако не повернув к ней головы. - Чего тебе?
- Ничего, - сказала она, слегка досадуя. - А мы выйдем?
- Выйдем, выйдем, - ответил он. - Ты сиди, не высовывайся.
Она опустилась наземь возле его запыленных сапог и сидела так, сжавшись в болезненнонервный
комочек. Она уже спала с ним - тайком, ночью, когда батарея отдыхала и лишь
часовые бодрствовали возле орудий на огневых позициях. В такое время она тихонько
пробиралась к его землянке и скрывалась за натянутой плащ-палаткой, возле которой
дремал над телефоном связист Блошкин. Любовь у них была молчаливая, жаркая, она
сразу хмелела от прикосновения его требовательных рук и его грубоватой ласки и,
наверно, не уходила бы от него, если бы не скорый рассвет. Как только начинало светать,
торопливо совала босые ноги в остывшие за ночь сапоги и мчалась на пригорок, где
размещалась их прожекторная позиция. Потом ждала. Дежурила, сидела в боевом расчете,
ухаживала за матчастью, и все мысли ее, все воспоминания уходили за овражек, на
батарейный КП, где оставался он. Так хотелось, чтобы он пришел к их прожектору, чтобы
снова увидеть его, может, перекинуться словом. Как-то на склоне дня он и в самом деле
наведался к прожектористкам, старшина Дуся Амельченко отрапортовала, он ничего не
сказал ей, обошел прожектор, молча потрогал ногой толстые жгуты проводов и ушел. Она
помрачнела сразу, ушла в землянку и долго лежала с закрытыми глазами. Не набылась она
с ним, не налюбилась - все ждала-жаждала, но не было как, не хватало времени. И так до
разгрома, когда они очутились вдвоем. Но тут все оказалось иначе - тут он вроде и не
замечал ее, да и ей стало не до него - гибель подруг, ошалелое бегство в ночи, кажется,
уничтожили в ее душе все другие чувства, кроме всевластного чувства страха, опасности,
единственного стремления - спастись. Опять же бессонные ночные блуждания по полям
и перелескам, бесконечные игры со смертью отнимали силы, хмельной усталостью
мутили сознание. Временами в провалах памяти она переставала ощущать себя, даже
понимать, кто она и где очутилась.
Согнувшись у бровки капонира, Колесник молча и пристально вглядывался в широкое
устье рва-ложбины, изучая рискованную возможность выскользнуть из западни. А она
сидела и ждала, как всегда, во всем полагаясь на него. Усталость постепенно стала
овладевать ею, наваливалась дрема, хотя знала она, спать было нельзя. За пригорком
слышалась стрельба, вроде бы издали стали бить минометы, но полета мин не было
слышно - значит, стреляли в сторону. Значит, там наши.
- Ну что там? - время от времени спрашивала она у комбата.
- Ничего. Сиди...
И она терпеливо сидела, отчаянно борясь с дремой, как когда-то сидела на КП командира
дивизии, когда недолго служила в роте связи. В той роте, наверно, можно было служить
долго, наверно, та рота в это окружение не попала, вырвалась вместе со штабом дивизии.
Вообще-то, конечно, глупая она, Нинка Башмакова, зачем было ей жаловаться в
политотдел на их начальника связи Блажного. Но очень уж он стал липнуть к ней -
настойчиво, самонадеянно, как это он делал едва ли не со всеми девушками-связистками.
Именно потому и пожаловалась, что слишком настойчиво и нагло. Опять же он был
старый, некрасивый и, безусловно, семейный, а она тихонько и безответно любила тогда
взводного старшего лейтенанта Артаева, который проявлял ноль внимания к ней. Но
Артаева вскоре убило на переправе
...Закладка в соц.сетях
