Жанр: Драма
Повести
... лице то и дело
поглядывает вдаль.
Мы полны тревожного ожидания. Каждый сосредоточен, говорить не хочется,
слова теперь потеряли свое значение. Бойцы насторожились и ждут того
самого часа, когда для каждого из нас может решиться все. И тут каким-то
очень обыденным и потому странным голосом отзывается Попов:
- Соли мало.
- Что?
Все поворачиваются к наводчику, удивленные его словами, а тот
по-прежнему невозмутимо бросает:
- Каше мало соли.
Никто ему не отвечает: до соли ль теперь!
И вот в поле появляется наш командир. Он бежит от КП напрямик, и то,
что он спешит, еще больше настораживает нас. Я становлюсь за щитом на
колени и делаю первое, что мне нужно сделать перед стрельбой, - открываю
затвор. Поворот туговатой рукоятки, и клин опускается, можно заряжать.
(Правда, заряжать еще рано, но мне невтерпеж бездействие.)
Желтых, наверное, издали замечает нашу гнетущую настороженность и,
чтобы рассеять ее, кричит:
- Ну, мальцы-удальцы! Пальнем сейчас! С первого снаряда - цель, и спать
до вечера!
- Как раз! - бросает Лешка и вскакивает. - Поспишь тут! - Он выходит на
площадку, как-то бережно неся перед собой большие, коричневые от загара
руки. Желтых соскакивает с невысокого бруствера, занимает свое боевое
место слева, позади пушки, в широком орудийном укрытии.
- Ничего. Не впервой! Держитесь за землю-матушку, она выручит, -
спокойно говорит он и вскидывает бинокль. - Так!.. Нет, еще немножко
подождем. А ну, садись!
Встав на колени, мы занимаем свои места: Попов у прицела, я справа от
него, за щитом. Меж станин устраивается Задорожный, за ним, возле
снарядных ящиков, - Кривенок и Лукьянов.
Желтых время от времени смотрит в бинокль, одним глазом прижимается к
прицелу Попов... Мы понимаем, что вступаем в поединок, исход которого
будет решаться тем, кто опередит. Если чуть замешкаемся и немцы засекут
нас на открытой позиции, придется туго.
- Попов, наводить под нижний обрез, - распоряжается Желтых, уже не
отрываясь от бинокля. - Та-ак... Зарядить! - спокойно, с чуть-чуть
излишней строгостью командует он.
Задорожный натренированным рывком вгоняет в патронник снаряд. Затвор,
коротко лязгнув, закрывается. Попов прилипает к прицелу. Мы ждем затаив
дыхание.
Последние минуты утренней тишины. Восточная половина неба за нашими
спинами наливается отсветом невидимого, но уже близкого солнца. Эти
мгновения перед открытием огня особенно нестерпимы, ноют напряженные нервы
- скорее, скорее! Но Желтых медлит, он спокоен и лучше нас знает, когда
следует подать команду.
- А почему без каски? Где каска? - неожиданно раздается в тишине его
строгий голос. Это он Попову, который сутулится за прицелом в сдвинутой на
затылок пилотке. - Кривенок, каску!
Кривенок приносит из окопа видавшую виды, исцарапанную каску и
нахлобучивает на голову наводчика. И вдруг, не успевает он отойти на свое
место, где-то далеко, с немецкой стороны, раздается знакомое прерывистое
"та-та-та-та". Одновременно что-то лязгает по краю щита, взвизгивает над
головами и проносится дальше. Рядом на бруствере взлетает облачко пыли. Я
инстинктивно пригибаюсь к казеннику. "Опоздали! Прозевали!" - мелькает
мысль. Оглядываюсь: сзади низко склоняется Лешка, а за ним как-то боком,
опершись на локоть, опускается на землю Лукьянов. Из-под его пилотки на
воротник распахнутой шинели и на дощатый снарядный ящик что-то часто
капает. Лукьянов хватается рукой за голову и удивленно рассматривает
ладонь - на ней кровь.
- Сволочи! - ругается Лешка.
К Лукьянову бросается Кривенок. Довольно спокойно он спрашивает:
- У кого пакет?
У меня в кармане перевязочный пакет, я бросаю его Кривенку и хочу сам
подбежать туда, но команда Желтых останавливает меня.
- Стой, тихо! Прицел шесть, один снаряд, огонь!
Пули бьют по брустверу, брызжет в стороны земля, я передвигаю по
линейке указатель отката, пригибаюсь. Тут, за казенником, немного
спокойнее, чем на открытой площадке. Вся паша огневая курится пылью,
разлетаются в стороны кукурузные стебли, лязгают по щиту пули. Что и
говорить: неудача.
"Бах!!!" - неожиданно и резко бьет в уши выстрел. Пушка отскакивает
назад, казенник выкидывает в песок горячую гильзу. Из ее узкой шейки
струится дымок.
Я не вижу за щитом разрыва, но слышу далекое раскатистое "ках-х-х". В
стволе уже новый снаряд, и Попов аккуратно и спокойно подкручивает
маховики.
"Фить-фить! Чвик!.." - проносится рядом новая очередь.
"Быстрее! Быстрее!" - бьет в виски мысль. Я оглядываюсь. Лукьянов лежит
на боку, и Кривенок, неумело раскручивая бинт, обвязывает его голову.
Сквозь повязку проступает и расползается бурое пятно крови.
"Бах!!!" - снова бьет наше орудие, и правое ухо глохнет, будто его
заткнули ватой. Я торопливо вглядываюсь в указатель, откат как будто
нормальный.
- Прицел семь! - с яростью командует Желтых.
Значит, недолет, надо еще пристреливать. Пулемет бьет длинными
очередями, и это, видно, спасает нас, только первые пули попадают в
огневую, остальные рассеиваются вокруг. Все мы жмемся к земле. Лешка лежит
на боку, прижимая к груди снаряд, взгляды наши встречаются, и в его глазах
я не нахожу враждебности. Мне тоже теперь не до злости - Люся и все, что
связано с ней, отступает в давнее, далекое вчера.
Попов работает ловко и четко. Огневую сотрясает уже третий выстрел, и
тотчас сзади кричит Желтых:
- Отметиться по разрыву!
Это излюбленный прием нашего командира. Есть определенные правила
пристрелки прямой наводкой, но Желтых почти всегда пользуется только одним
- отметкой по разрыву, этот способ еще ни разу не подвел нас. Попов,
согнувшись, едва-едва, одними ладонями, касается маховичков наводки и
нажимает кнопку спуска. Я выглядываю из-за щита: снаряд, подняв перед
стволом пыль, уходит вдаль и рвется на холме.
- Верно! - радостно и сипло, что есть силы кричит Желтых. - Три
снаряда, беглый огонь!
"Слава богу!" Спадает в душе тревожное напряжение. Попали, теперь -
добить.
"Бах!" - гремит выстрел, пушка дергается, из казенника со звоном
вылетает гильза. Лешка, встав на колени, досылает следующий снаряд, и
через десять секунд снова: "Бах!"
На огневой - кисловатый пороховой смрад, пыль. Шестая гильза звонко
лязгает о предыдущие, и тут же желанная команда:
- В укрытие!
"Есть! Кажется, удачно! Еще немножко, еще..."
Мы все хватаемся за пушку. Я переползаю через: станину, вырываю из оси
стопор, кто-то сзади выдергивает из земли сошник. Желтых хватается за
левую станину. Припав к самой земле, налегаю на колесо, пушка трогается с
места. Попов, однако, опаздывает толкнуть левое колесо, орудие
перекашивается на площадке, и Желтых зло кричит:
- Попов! Не зевай! Такую твою!..
На Попова командир кричит редко. Только в бою под огнем - тут он никого
не щадит. Попов не обижается, как не обижается никто из нас. В надвинутой
на глаза каске он упирается коленями в землю, плечом в колесо, пушка
трогается с места и, тяжело покачиваясь, идет в укрытие.
"Та-та-та-та!.." - стучит издалека пулемет, но мы уже свернули станины.
Я напрягаюсь так, что, кажется, разрывается от натуги грудь, и толкаю
колесо обеими руками, пока пушка не начинает постепенно катиться сама.
Бойцы и Желтых управляют станинами, и последним, стоя на коленях,
вцепившись в правило, толкает сошники сразу похудевший, с окровавленной
щекой Лукьянов.
10
И вот мы сидим в нашем узеньком обжитом окопчике и, довольные тем, что
все обошлось, сдерживаем в груди бешено бьющиеся сердца. Несколько
пулеметов постреливают по нашей позиции, сбивают с бруствера комья, и
песок сыплется нам на головы. Над огневой в чистом утреннем воздухе
космами висит пыль. Но крупнокалиберный пулемет молчит, а остальные нам
тут не очень страшны.
- Хватились! - говорит Желтых и довольно смеется, наморщив заросшее за
ночь щетиной лицо. - Все же одурачили - знай наших!
Потом, посерьезнев, командир спрашивает:
- Ну, как ты, Лукьянов? Терпеть можешь?
Лукьянов, склонив перевязанную голову, зябко кутается в шинель. Рана у
него, видно, не очень страшная, он не стонет, не жалуется, только дрожит
от малярии.
- Потерплю, - тихо говорит Лукьянов. - В санчасть же не выбраться.
- Не выбраться, - подтверждает командир. - Жди вечера.
Мы усаживаемся друг возле друга и внимательно вслушиваемся, что
делается наверху. На нижней ступеньке Лешка, в руках у него перископ, и он
то и дело тихонько высовывает его из-за бруствера. Пулеметы нам тут не
страшны, но вот если ударят минометы, тогда придется плохо.
Но вскоре умолкают и пулеметы. Устанавливается тишина - ни звука, ни
выстрела. Уже совсем рассвело, всходит солнце, и синева южного неба ярко
сияет в потоках света. Первые солнечные лучи кладут свои еще холодные лапы
на пыльные комья бруствера. Обманутый тишиной, где-то в вышине заявляет о
себе жаворонок. Как нечто далекое и не сразу осмысленное, сыплется, сверху
его извечная песня, а затем и сам он трепетным комочком появляется над
нашим окопом. Желтых первый задирает голову, натянув сухую кожу на
небритой шее, прищуривает немолодые глаза и искренне удивляется:
- Ого! Гляди ты - запел! И не боится! Вот же малявка...
Мы все смотрим вверх, молчим, и за эти несколько минут в наши сердца,
наполненные столькими заботами и страхами, властно вторгается полузабытое
ощущение природы и обычной человеческой жизни, далеко отодвинутое этим
беспокойным утром. Так оно и остается в памяти - это никогда не дремлющее
солдатское чувство близкой тревоги и дыхание мирной, уже позабытой жизни.
Об этом мы не говорим, но это чувствует каждый, разве что кроме Попова.
Как только утихает стрельба, он начинает томиться без дела, потом снимает
гимнастерку и принимается подстраивать жестяные полоски под погоны.
Недавно ему присвоили звание ефрейтора, и Попов несколько дней все
охорашивает свои лычки, из красного немецкого кабеля сделал канты, теперь
принялся за металлические полоски-вкладыши. Желтых заметно добреет и с
горделивым чувством поглядывает на нас. Лешка по-прежнему невесел.
Кривенок, склонив голову, возится со своим пулеметом.
- Комбат сказал - к награде представит всех. За пулемет. Получим по
медальке, - говорит Желтых.
Получить медаль всегда приятно солдату (особенно тому, у кого еще
ничего нет), только Желтых вряд ли мечтает об этом - вон у него сколько их
на груди. Кривенку да мне было бы весьма кстати по какой-нибудь награде на
наши ничем не отмеченные гимнастерки, как, впрочем, и Лешке, который,
кроме гвардейского значка, также ничего не имеет. Только Лешка недовольно
поворачивает к командиру свою лобастую голову и говорит:
- Ерунда! Тут пока медали дождешься, пять раз закопают.
- Почему? - добродушно возражает Желтых. - Теперь оборона, это быстро
делается. Командир дивизии подпишет, и готово. Даром только ругался вчера:
ишь как здорово получилось, - и насмешливо добавляет: - Придет на свидание
Люська, а ты уже награжден. Жених!
От этих слов командира у меня вдруг начинает тоскливо щемить в груди.
"Если он так говорит Лешке, то, видно, считает именно его достойным
нашего санинструктора. Не сказал же он этого мне или Кривенку, а именно
Лешке. Значит, все же если ничего и не было, то могло быть у него с Люсей,
неспроста такие намеки", - снова печально думаю я. Но Задорожный
недовольно хмыкает:
- Нужна мне Люська... как собаке пятая лапа. Не таких видели.
Я не знаю, что и думать. Не поймешь сразу, то ли он притворяется, то ли
говорит правду. Снова появляются вчерашние подозрения, противные и
мучительные. Я стараюсь подавить их в своей душе.
- Хе, Люся! - иронически хмыкает Лешка. - Мы тут головы под пули
подставляем, а она с тыловиками милуется. Тоже медаль зарабатывает.
Капитан этот... Как его? Мелешкин. Давно она с ним крутит. Знаю я.
Капитан Мелешкин! Это такой красивый чернявый весельчак с усиками.
Действительно, однажды на марше я видел, как он ехал верхом на лошади
возле санитарной повозки и все угощал чем-то девчат и Люсю тоже, а она уж
очень счастливо смеялась тогда.
Уныние и раздраженность окончательно овладевают мной. Становится
досадно на себя и на все на свете. Но где-то в глубине сама собой живет,
не соглашается упрямая мысль: нет, не может она быть плохой, не может. Она
не такая. А время идет. В окоп заглядывает солнце и начинает припекать.
Плечи и туловище еще в тени, а головам жарко. Желтых, по-стариковски
кряхтя, пересаживается к противоположной стене, в тень.
- Гляди ты: молчат! Ни одной мины. Удивительно! - говорит он. - Ну, до
вечера досидим, а там на новое место.
Попов надевает гимнастерку и любуется своей сегодняшней обновкой -
погонами. Вся одежда на нем подогнана, пуговицы застегнуты, над правым
карманчиком три узкие полоски-нашивки за ранения. Эти нашивки мало кто
носит из нас, хотя многие были ранены, но у Попова они на месте. Как раз
под ними рубиновой звездой краснеет орден. На одном зубчике эмаль
выкрошилась, и он побелел, но привинчен орден заботливо - на красной
суконной подкладке. Наводчик выглядит аккуратистом, сразу заметна
склонность к военной службе, только вот звание маловато - ефрейтор. Но
будь он сержантом, думается, его подчиненным пришлось бы несладко -
характер у Попова тихий, но упрямый и въедливый. Особенно в мелочах.
- Ты, брат, теперь как генерал, - усмехается Желтых. - Знаешь что?
Сделай и мне такие погончики. А? А то эти - будто из них черти веревки
вили. После войны расплачусь. Приглашу тебя в гости из твоей Колымы...
- Зачем Колымы? Якутии! - чуть обиженно поправляет Попов.
- Ну из Якутии. У вас мерзлота, а у нас на Кубани фруктов, дынь,
арбузов - завались. Накроем стол в садике, самовар раздуем. Поллитровку,
конечно... Ну и остальное. Моя Дарья Емельяновна гостей любит! Всю жизнь
бы принимала. Такой характер... Раздавим бутылочку, вспомянем, как под
Яссами кукурузу ели, в окопах сидели... Кстати, надо бы написать Дарьке, -
вдруг вспоминает Желтых. - С самого Кировограда, пока фрицев до Молдавии
гнали, так и не написал. Хлопцы, у кого газетка?
Бумаги у нас нет. В наступлении-то ее бывает много - разные там
фрицевские блокнотики, записные книжечки с пружинками-скрепками по
корешку, а теперь, кроме газеты, ничего - ни на курево, ни на письмо.
Попов вынимает из кармана аккуратно сложенный номер нашей дивизионки, и
старший сержант начинает выбирать краешек с полем пошире. Попов дает ему
химический карандаш, Желтых старательно его слюнявит и начинает что-то
выводить пристроившись на одном колене.
- Так и напишем: Дарька, я жив, чего и тебе желаю. Маркел Иванович
Желтых.
Он отрывает от газеты полоску и, видя наши любопытные взгляды,
поясняет:
- А зачем много писать? Главное: жив. Остальное бабе неинтересно. Я
вообще несколько раз собирался написать больше, да все некогда. Известна
наша солдатская доля. Только карандаш послюнявишь - посыльный от комбата:
"Желтых, пулемет уничтожить!" Пальнешь по пулемету - транспортер отогнать!
Там немецкая пехота чуть не за грудки наших стрелков хватает. В нее
пошлешь десяток снарядов. А еще танки. Сколько мороки с ними! Процкий мне
говорил однажды: "Ты - мой командующий артиллерией. И помни, чтобы никакой
задержки у пехоты". Говорю: "Если я командующий, то почему не генерал?" -
"А за генерала ты справился бы?" - спрашивает он. "Ого, еще как. Если
командиром орудия справляюсь, то генералом и подавно. Было бы чем
командовать!" - с затаенной гордостью хвалится Желтых и прячет в пилотку
свое рекордное по краткости письмо.
Нам хорошо тут. Уходит в прошлое тревожная ночь, постепенно
рассеивается страх. Кажется, все обошлось...
И именно в такой момент, когда расслабляется наше внимание, во
вражеской стороне что-то утробно и страшно взвывает. Я еще не понимаю, что
это, и только замечаю, как вздрагивает под шинелью Лукьянов. Маленькие
глаза командира удивленно округляются, загораются и вдруг гаснут. Со
ступеньки вниз на дно окопа падает Лешка, и тогда до сознания доходит
смысл этого жуткого звука. Это где-то там, за вражескими холмами,
разряжаются "скрипуны" - шестиствольные немецкие минометы. Едва только
утихает их протяжный зловещий скрип, как из поднебесья обрушивается на,
нас пронзительный визг мин. Кажется, какая-то невидимая страшная сила
низвергается на дрожащую землю. Я тычусь головой в колени Кривенка. Он
падает на бок, сверху сыплется в окоп земля, бьет в уши - взрыв, второй,
два сразу, три... Мы глохнем, задыхаемся в пыли, в песке и земле; пальцы
хватаются за что-то в поисках опоры. Земля будто разверзается от грозового
урагана взрывов и дергается, стонет, дрожит, отчаянно сопротивляясь
страшной силе разрушения.
Так мучительно медленно тянется время, все вокруг рвется, разлетается
вдребезги; утро темнеет, будто на землю опять надвинулась ночь. Во рту, в
глазах, ушах - лесок и земля. Тело болезненно ноет от неослабного
напряжения и каждого близкого взрыва. Все существо с ужасом ждет: конец,
конец! Вот-вот... этот! Нет... этот! Вверху воет, скулит, падает. Земля
перемешивается с небом, все вокруг во власти безвольного оцепенения. И
вдруг сбоку слышится крик:
- Попов! Прицел, так твою!..
Это Желтых. Кто-то, больно наскочив на мои ноги, вылетает в конец
окопа. Я открываю глаза - на орудийной площадке в дыму мелькает согнутая
спина Попова. Возле меня шевелится в земле Лешка. Кричит и ругается
Желтых, но взрывы и визг заглушают его. Еще вспышка - удар! На нас снова
обрушивается земля. Желтых падает. В облаках пыли кто-то опять
переваливается через меня - Попов! Под его неподпоясанной гимнастеркой
прицел, наводчик придерживает его рукой. В ту же минуту раздается еще один
взрыв по другую сторону окопа. В лицо бьет пороховым смрадом и комьями
земли. Я падаю на чьи-то засыпанные по шею плечи и напрягаюсь, чтобы
выдержать...
Неизвестно, сколько мы лежим так, заваленные землей, оглушенные...
Но вот немцы переносят огонь дальше, становятся глуше взрывы, и первым
с сиплой бранью выкарабкивается из земли Желтых. Вверху, однако,
по-прежнему скулит и воет. "Скрипуны" за холмами, задыхаясь, бешено ревут,
земля разрывается; небо над ними почернело от пыли и дыма. Но разрывы
постепенно отдаляются, и тугие комья перестают молотить наши спины.
"Выжили! Уцелели!" - вспыхивает слабенькая, готовая вот-вот погаснуть
радость. Отплевываясь и моргая, я выгребаюсь из-под земли. Потный,
страшный, серый от пыли Желтых долго не может выбраться из окопа, затем
встает на колени. Слабо шевелится в углу Лукьянов, отряхивается рядом
Кривенок. Кажется, все целы - нам повезло. И в то мгновение, когда я думаю
об этом, рядом с диким испугом вскрикивает Лешка:
- Командир! Танки!!!
- Т-т-танки! Т-т-танки! Гляди! - заикаясь, кричит Лешка, то высовываясь
из окопа, то снова приседая.
Смысл этой тревожной вести будто кинжалом пронзает сознание. Я
вскакиваю, выглядываю из-за развороченного бруствера - по склону холма
вниз в дымном грохоте быстро катится косяк рыжевато-серых немецких танков.
Рядом со мной, часто моргая запорошенными песком глазами, на мгновение
замирает Желтых. Будто не веря, приоткрыв рот, он несколько секунд смотрит
на танки и выбегает из окопа. За ним по ступенькам вылетает Попов, потом
я. Сзади бегут остальные.
Пригнувшись, через взрытую минами площадку мы бросаемся к пушке.
Я цепляюсь за станины, сошники хватает Кривенок. Желтых с Поповым
упираются в колеса. Пушка движется, но укрытие завалено комьями земли, и
она идет боком. Желтых ругается:
- А ну поворачивай! Станину поворачивай!.. Лозняк? Такую твою...
Я и сам знаю, что надо поворачивать, и напрягаюсь изо всех сил, но
спешу, и все получается невпопад. Кое-как мы все же вытаскиваем пушку на
площадку, заносим станины. Желтых, пригнувшись, кричит, командует,
помогает затолкать пушку на место. Низко склоненное усатое лицо его в поту
и грязи.
Танки бьют по пехоте, бьют, почти не останавливаясь. В воздухе гремит и
грохочет, поднебесье стонет, тяжелый железный гул ползет по земле. Мы
бросаем станины. Я хватаюсь за стопоры, Задорожный сзади так рвет правило,
что чуть не сбивает меня с ног. Левой рукой я открываю затвор, а Желтых
вгоняет в ствол бронебойный.
Танки на передней траншее. Я быстро выглядываю из-за щита. Один горит,
видно подожженный пехотой, другой мчится почему-то вдоль траншеи.
Несколько пехотинцев бегут, согнувшись, по полю в тыл. Желтых что-то
кричит. Попов впивается в прицел, и вскоре резкий выстрел бронебойным
глушит нас. Пушка подскакивает, больно толкает в плечо, я падаю: ребята не
успели упереть в землю станины.
- Сошники! - кричит Желтых, низко пригнувшись за наводчиком, и кулаком
толкает в спину Кривенка. Тот хватает сошник и начинает его загонять в
ямку. Второй сошник, стоя на коленях, втискивает в землю ослабевший
Лукьянов. Крикливая властность Желтых, как ни странно, успокаивает.
Кажется, если командир здесь, плохого не случится, он учтет все,
скомандует, спасет, нам - только повиноваться.
"Трах!" - бьет второй выстрел. Еле заметный красный огонек трассера
мелькает возле танка, щелкает о броню и отскакивает высоко в сторону.
- Огонь! Огонь! Не медли, огонь!
"Гах!.. Гах!.. Гах!.." - бьет пушка, подпрыгивая на колесах. Трассеры
не все заметны - некоторые снаряды бесследно исчезают вдали. Танки от
первой траншеи, направляясь вдоль дороги, один за другим ползут по нашей
обороне. На их бортах видны черно-белые кресты. Поднимая тучи пыли, машины
тяжело переваливаются через брустверы. Длинные их пушки угрожающе
покачиваются, грохочут выстрелами.
- Огонь! - ревет Желтых. - Наводить лучше!
Попов молодчина, наш хороший Попов! Он, пожалуй, единственный тут, кому
чужды и страх, и волнение. Он не спешит, не дрожит, теперь он ничего на
свете не знает, кроме танка.
"Гах! Гах!" - дергается пушечка.
"Так, держись, Лозняк! Кажется, наступает твои час, - говорю я себе. -
Ну, идите же, гады, идите! Ближе! Еще ближе!"
Да, они идут. Уже перешли траншеи пехоты... Но что это? В сплошном
грохоте с бессильной яростью снова кричит Желтых:
- Не берет! Дьявол им в глотку! Бей по гусеницам, по гусеницам огонь!
Не берет. Я тоже чувствую это.
"Гах!" - подпрыгивает пушечка, стремительная искорка трассера гибкой
стрелой мелькает вдали, бьет в башню танка и отскакивает в сторону. Не
берет! Немцы, видно, пустили на нас тяжелые танки. Может, это их "тигры"?
Пехота наша рассеяна, вслед за танками идут немцы. Наши уходят.
Недалеко от огневой, низко пригнувшись к земле, обессиленно бредет сержант
с потным красным лицом. Одной рукой он тащит пулемет, другая, будто палка,
свисает до самой земли. За ним, то и дело оглядываясь, бежит невысокий
боец с патронными ящиками в руках. Кажется, это тот наш ночной знакомый с
термосом.
- Стойте! - кричит им Желтых. - Стой, куда удираешь, сволочь!
Расстреляю! Стой!
Сержант кричит что-то в ответ, но нам ничего не слышно, тогда он,
присев, тычет рукой в сторону дороги. Желтых оглядывается, приседает от
неожиданности и ругает уже неизвестно кого.
- Станины влево! - командует он.
Танки прорвались, обходят и быстро несутся вдоль дороги к деревне, в
наш тыл...
Мы заносим станины в сторону. Попов обеими руками подкручивает маховики
наводки. "Гах! Гах!" - гремят частые наши выстрелы, и коротко позванивают
под ногами пустые гильзы. Хлопцы притихли, прижались к земле. Это плохо!
"Держись! Как-нибудь держись, - заставляю я себя. - У тебя нет права
бояться, трусить. У тебя один выход - драться!"
- Ага! - наконец злорадно вскрикивает Желтых. - Один есть! Огонь!
Попов! Огонь!
Не выдержав, я выглядываю из-за щита, и мгновенная радость охватывает
меня. Вот стоит он, уронив ствол орудия, в борту торчит откинутая крышка
люка. Рядом останавливается второй. Он чуть медлит, потом поворачивается в
нашу сторону, и я понимаю - заметил! "Заметил, теперь достанется!" -
мелькает в сознании, и сразу же перед огневой сверкает черная молния. Пыль
и смрад накрывают огневую. Тотчас раздается встревоженный крик Попова:
- Кукуруз!.. Командир, кукуруз!..
Танк за кукурузной кучей, она мешает стрелять. Надо разбросать ее, но
тут снова удар... Тугая пробка забивает уши... Легкие задыхаются от
тротиловой горечи и пыльного удушья.
- Так. Ничего, - глухо успокаивает кого-то командир.
Чувство реальности обострено. Внимание предельное. Мысль работает
быстро и четко. Я понимаю, что надо бежать навстречу танку, но
неподвластная мне тяжесть свинцом наливает ноги. Ненавидя себя, я медленно
приподнимаюсь из-за щита, а танк, крутнувшись на одной гусенице,
сворачивает с дороги и вдруг направляется сюда, покачивая перед собой
длиннющим хоботом пушки. Сейчас она снова выстрелит... Сейчас! Сейчас! Во
мне все напрягается - переждать выстрел, затем... Но в это время сзади
раздается команда!
- Лукьянов, убрать!
Лукьянов! Сразу спадает напряжение. Пойдет Лукьянов. Конечно, командиру
лучше видно, кого выбрать. Назад ему уже возврата не будет.
Вобрав голову в плечи, я жду. Лукьянов в расстегнутой шинели встает
из-за ящиков, почему-то огл
...Закладка в соц.сетях
