Жанр: Драма
Повести
...елем хотел сделать. А теперь
ты сдохнешь и пожалеть будет некому.
- Вполне возможно, - медленно овладевая собой, сказал Агеев. - Если вы
будете так... Без разбору.
- Без разбору? Мы разберемся, не беспокойся...
Дверь беззвучно отворилась, и в кабинет тихо вошла милая его Мария,
один взгляд на которую заставил Агеева внутренне съежиться. Теплой вязаной
кофты на ней уже не было, из-под разодранного цветного сарафанчика остро
торчали голые плечики, покрытые ссадинами и синяками от побоев, на левой
скуле темнело багровое пятно, опухшие губы сочились кровью. Быстрым
взглядом она окинула кабинет, чуть задержала взгляд на Агееве, ничем,
однако, не обнаруживая своих к нему чувств, и выжидательно уставилась на
Дрозденко.
- Ну, узнаешь ее? - спросил начальник полиции.
- Не припоминаю.
- Не припоминаешь... А ты? - кивнул он Марии.
- Я припоминаю. Это сапожник, что у Барановской жил, - чуть дрогнувшим
голосом сказала Мария и замолчала, вся в настороженном внимании.
- Встречались?
- Однажды ремонтировала туфли. Вот эти, - Мария чуть шевельнула
испачканными в грязи носками знакомых ему лодочек.
- Ну, мало ли я кому ремонтировал! Всех не упомню. Может, и ей
ремонтировал, - с деланным простодушием сказал Агеев.
- Ремонтировал и завербовал! Эту вот дуру!! - вызверился на обоих
Дрозденко. - Толу ей нагрузил! Неси на станцию! Подумал, куда посылал? На
смерть посылал!..
- Я никого никуда не посылал! - как бы возмутился Агеев.
- А кто посылал? Кто?
- Я же сказала вам, - быстренько вставила Мария. - Дяденька один
попросил на базаре отнести, сказал - мыло. Что, я знала?..
- Молчать! - взревел Дрозденко, но было поздно. Агеев уже понял, к кому
относились эти слова Марии, и радостно сказал в мыслях: молодец, значит,
не выдала!.. Значит, Мария не выдала, теперь это для него было важнее
всего остального. Дрозденко тем временем подскочил к Марии, крепким
большим кулаком помахал перед ее разбитым лицом.
- Ты мне помолчи! С тобой мы еще разберемся, потаскуха!
- А со мной нечего разбираться! Будете избивать, я вам ничего не скажу,
- выкрикнула она с ненавистью и таким гневом в глазах, что Агеев
испугался, будет и хуже.
- Скажешь! - просто пообещал Дрозденко. - Скажешь!
И с наслаждением, не торопясь, звучно ударил ее по одной и по другой
щекам.
- Подонок! - только и крикнула она в ответ.
- Черемисин! - невозмутимо позвал Дрозденко. - Увести!
Из двери выскочил Черемисин и схватил Марию за руку. Агеев видел, как
она пошатнулась и, сделав два шага, скрылась в коридоре, навсегда исчезнув
из его жизни и, возможно, из жизни вообще. Агеев медленно приходил в себя,
главное он уже понял: Мария его не предала, произошло что-то другое. Или
предал кто-то другой.
- Ну, продолжим разговор, - невозмутимо сказал Дрозденко, заходя за
стол. - Как солдат с солдатом. Без нервов и истерики. Скажи, почему ты
меня водил за нос? Я же для тебя хотел хорошего. Или ты, дурья твоя башка,
не понял? Или ты привык при Советах отвечать подлостью на хорошее? Что
молчишь, отвечай!
Агеев молчал. Для того чтобы продолжать такой разговор, следовало
успокоиться, а внутри у него все еще болезненно вибрировало. Его душили
гнев и обида - от своей беспомощности, от невозможности защитить Марию. Ее
избили, изувечили, оскорбили и унизили почти на его глазах, а он должен
был напускать на себя безразличие и ничем не мог помочь ей. Это было
унизительно и граничило с подлостью. А этот живодер еще вызвал на дурацкий
разговор о неблагодарности...
Дрозденко опять закурил свою сигарету, плюхнулся на стул за столом.
- Учти, у меня мало времени. У нас вообще мало времени. Пока в это дело
не вмешалась СД, мы еще можем кое-что сгладить. Но при условии полной
откровенности с вашей стороны. А вмешается СД, тогда ваша песенка спета.
Тогда вас ничто не спасет.
"Понятная песня, - подумал Агеев. - Забрасывает надежду".
Нет, пожалуй, надеяться уже не на что. С этой книгой они его
прихлопнули основательно. Тут он промазал грандиозно и, кажется, за это
поплатится жизнью. Но и Мария тоже. Хотя бы удалось как-нибудь оттянуть
время...
- Видишь ли... А нельзя ли сесть? У меня ведь нога...
- Садись. Вон бери стул и садись.
Агеев присел на один из двух стульев, стоявших у стены напротив стола
начальника.
- Тут такое дело, - напряженно соображая, начал он. - У меня однажды
ночевал человек. Я ведь жил в сараюшке, наверно же, вы там видели, на
топчане. А он полез на чердак. Назвался знакомым хозяйки...
- Так, так... Ну? - нетерпеливо поторопил его Дрозденко. - Какой
человек? Как фамилия?
- Не назвался. Сказал, из деревни.
- Из какой деревни?
- Не сказал. Я не спрашивал.
- Не спрашивал, а пустил! Да знаешь ли ты, что на этот счет есть приказ
полевого коменданта. За предоставление ночлега без ведома власти расстрел.
- Не знал. Я же нигде не бываю, приказов не читал.
- Ну а дальше?
- Он утром ушел. Может, он и брал книгу.
- Врешь! - ударил кулаком по столу Дрозденко. - Врешь! - крикнул он и
вскочил со стула. - Взрослый мужчина, средний командир, а выкручиваешься,
как подлая сука! Совести ты не имеешь, простого солдатского мужества.
Трусишь, как пес! Ведь связан с лесом, принимал оттуда посланцев. Оттуда и
тол. Для диверсий на станции!
Агеев спокойно выслушал эту гневную тираду Дрозденко и усмехнулся. Этот
подонок еще взывает к чести и уличает его в отсутствии совести. Надо же!
Агеев слегка удивился. Он уже начал успокаиваться после ухода Марии и
почувствовал, что, несмотря на показной гнев, все-таки у Дрозденко не было
полной уверенности в своих крикливых словах, все-таки в его душу, кажется,
закралось сомнение. Для начала это было неплохо, и он, улыбнувшись,
сказал:
- Конечно, ты можешь думать, как тебе угодно. Как проще! Но вряд ли так
будет лучше для пользы дела.
Дрозденко, похоже, опешил.
- Для какого дела?
- Для вашего же дела. У меня-то какое дело? Я сапожник.
Дрозденко уселся за стол, большой пятерней беспорядочно взъерошил
темную чуприну на голове.
- Скажи, где ты с ней снюхался?
- С кем?
- С Марией.
- И вовсе я с ней не снюхался. Я даже не знаю, что ее зовут Мария.
- А сумка? - опять насторожился Дрозденко.
- Не знаю я этой сумки. Впервые вижу.
- Тэ, тэ, тэ! - передразнил его начальник полиции. - Вот на этой
сумочке она и погорела. И ты вместе с ней тоже. Отвертеться вам не
удастся.
- Что ж, - вздохнул Агеев. - Раз вы так решили...
Дрозденко с сигаретой во рту перебрал какие-то бумаги на столе, отыскал
исписанный лист.
- Опиши внешность того, кто ночевал.
"Ага! - радостно подумал Агеев. - Все-таки клюнул! Не мог не
клюнуть..." И, напрягая воображение, он начал описывать.
- Значит, так. Был вечер, моросил дождичек. Он и постучал, я открыл.
Сказал: от Барановской.
- Так и сказал: от Барановской? - недоверчиво, сквозь дым покосился на
него Дрозденко.
- Так и сказал. Я еще спросил: как она? Он говорит: в порядке.
- А где в порядке?
- Этого не сказал.
- Какого примерно возраста?
- Ну так, среднего, - медленно говорил Агеев, вдруг сообразив, что,
возможно, они начнут добиваться от Марии сведений о дядьке, давшем ей
корзину с "мылом". Вот если бы ее показания совпали с его... Видно, для
этого надобно описывать ночлежника как можно неопределеннее. - Знаешь,
было темно. Но, кажется, среднего.
- Во что одет?
- Одет был в какую-то куртку, то есть поддевку или, возможно, плащ...
- Так плащ или куртку? - не стерпел Дрозденко. Он уже принялся
записывать его показания и, видно, не знал, как записать.
- Черт его, трудно было рассмотреть. Если бы знать...
- А обут как?
- Обут вроде в сапоги. Или, может, ботинки...
- Не лапти?
- Может, и лапти... Хотя нет, не в лапти.
- Так сапоги, ботинки или лапти? Что записать?
- Вроде ботинки. Было плохо видно...
Дрозденко швырнул на стол карандаш.
- Говно ты, а не свидетель. Ни черта запомнить не мог. Или сказать не
хочешь, выкручиваешься?
- Я не выкручиваюсь.
- Ну, а разговаривал он как? По-русски, по-белорусски?
- Смешанно, - сказал, подумав, Агеев. - Слово так, слово этак.
- Поимей в виду, - строго сказал Дрозденко. - Допустим, ты кого-то
покроешь, кого-то уведешь из петли. Но тем самым ты поставишь под петлю
другого. Возможно, невиновного! Ты думал об этом, давая свои показания?
- Я никого не покрываю. Мне некого покрывать, - сказал Агеев и
замолчал.
Тут, пожалуй, Дрозденко был прав, подумал Агеев, такая опасность
существовала. Сам того не желая, он мог кого-то и сгубить. Но как тогда
ему вывести из-под петли ту, над которой эта петля нависла вплотную? Вот
сволочная ситуация, думал Агеев: не погубив одного, не спасешь другого.
- Вот что! - помедлив, сказал Дрозденко. - Мы будем копать. Но ты
особенно не надейся, на тебе петля! Только еще не зашморгнулась. Еще из
нее можно выскользнуть, если во всем чистосердечно признаться. И всех
выдать. Всех ваших сообщников. Которых ты покрываешь. И которые тебя
покрывать не будут, можешь быть уверен. Они не дураки. Особенно там, в СД.
Там переломают кости, и все откроется. Как на ладошке. А потом всех в яму.
- Что ж, спасибо и на том, - горестно вздохнул Агеев. - Только я тут ни
при чем. Да и Мария тоже.
- Считаешь, и Мария тоже?
- Конечно, ни при чем. Обдурили на базаре. А она что, девчонка.
- Утверждаешь?
- Что утверждать? И так ясно, - сказал он и поглядел во вдруг
загоревшиеся глаза Дрозденко. Начальник полиции живо вскочил за столом.
- Ага! Вот-вот! Вот этого я и ждал. Когда ты начнешь ее выгораживать.
Значит, она с тобой! И ты ее выдал! И себя тоже!
- Да я ничего, - поняв, что допустил оплошность, с деланным
спокойствием сказал Агеев. - Что мне Мария...
- Нет не что! Не что! Ты с ней был в связи. Ты спал с ней! Где, скажи,
она месяц скрывалась? - во все горло орал перед ним Дрозденко, и Агеев
думал: ударит! Но не ударил. Агеев судорожно сглотнул слюну.
- Зря разоряешься, начальник, - однако, твердо заметил он. - Не там
роешь!
- Я знаю, где рыть! Теперь мне многое ясно. А остальное сам скажешь. Мы
из тебя вытянем. Черемисин!! - взревел он на весь кабинет. - На качели!..
Эти его слова о качелях Агеев вспоминал потом долго, несколько дней
лежа на боку в своем темном закутке и отхаркиваясь сгустками крови.
Кажется, они его хорошо изуродовали в полицейском подвале, выбили два
верхних зуба, похоже, отбили печенку, так тупо и мощно болело в боку. Но
где теперь не болело? Все его тело было теперь воплощением боли, он не мог
безболезненно шевельнуться, вздохнуть хотя бы вполовину легкого и дышал
только чуть-чуть, одними его верхушками. Лицо его было разбито до крови,
левый глаз заплыл, и он ничего им не видел, из открывшейся на ноге раны,
чувствовалось, плыла в штанину кровь. Очень болело и в другом боку, в
области селезенки, куда его сильно ударил мордатый полицай с пудовыми
кулаками. Летая по подвалу на подвешенном к потолку ремне, едва задевая за
бетонный пол носками сапог, Агеев скоро понял, что самых сильных ударов
следует ожидать именно от этого полицая в суконном самотканом френче с
накладными карманами. После каждого его удара Агеев отлетал далеко в
противоположную сторону, где, держась в тени возле подвального окошка, его
встречал следующий. Руки Агеева были связаны сзади, подвесив к потолку,
они пустили его, как маятник или качели, с той только разницей, что
маятник и качели имели какой-то порядок, ритм в движении, его же гоняли,
как волейбольный мяч гоняет кучка парней, от одного к любому другому.
Полицаев там было четверо - усердных добровольцев из тех, что в ожидании
какого-то дела толклись в коридоре школы, и их начальник Дрозденко
строгими окриками руководил подвальной расправой.
- Так, Ревунов, сильнее! Сильнее бей, чего деликатничаешь, как с
девкой! Во, правильно! Принимай, Сутчик!.. Так! А ну, Пахом, развернись!..
Ну, ты, так стену проломишь!
Этот мордатый Пахом мощным боксерским ударом посылал Агеева далеко
вперед, и он, как рыба, хватая ртом воздух, выкручивался на ремне, изо
всех сил стараясь увернуться от ударов в живот и в промежность. В
противоположном углу его встречал Сутчик, субтильный паренек, с виду еще
подросток, тот норовил, однако, ударить в лицо, два или три удара его не
причинили Агееву большого вреда или боли, зато следующий угодил в глаз, и
тот сразу стал затекать болезненной опухолью. Переставая им видеть, Агеев
обвисшим мешком зигзагами летал по подвалу и жаждал только одного - чтобы
все скорее закончилось.
- Стоп! - вдруг властно скомандовал Дрозденко, и он, враз обмякнув,
повис на ремне. - Молчишь? Или что-нибудь скажешь?
Полицаи выжидательно замерли на своих местах, Дрозденко, четко ступая
по бетонному полу на когда-то подбитых им каблуках, подошел к Агееву.
- Ну?
Руки у Агеева были скручены за спиной, сил оставалось немного, он
собрал во рту сгусток перемешанной с кровью слюны и плюнул в лицо
начальника полиции. Тотчас понял, что неудачно. Дрозденко был настороже и
увернулся, а он в тот же миг полетел на ремне от сильного удара в челюсть.
Изо рта хлынула кровь, и он через разбитые губы вытолкал языком обломки
зубов.
Дойти до церкви уже не было сил, и двое полицаев потащили его под
мышки. Сознание его словно растворялось в тумане, и он запомнил только
свежий ветер на площади и тревожный вороний грай на деревьях у церкви.
Телогрейку с него сняли в подвале, тонкая сатиновая рубашка была изодрана
в клочья, правый рукав вовсе оторван, избитым, окровавленным телом Агеев
остро ощутил холод, озноб, и это ненадолго взбодрило его. Дальше уже
отчетливо чувствовал, как его волокли в церковный подвал и он то и дело
оступался на камнях ступенек, но полицаи не дали упасть и скоро толкнули
куда-то в темную, кажется, пустую камеру. По крайней мере, здесь он во
весь рост вытянулся и, кажется, потерял сознание.
Пришел в себя от нестерпимой жажды, все в нем горело в жару, сжигавшем
отбитые внутренности, но было тихо и, похоже, он был тут один. Простонал,
слабо пошарил рукой, наткнувшись пальцами на что-то липкое - кровь, что
ли? Тонкая соломенная подстилка, казалось, вся была пропитана этой вязкой
липкостью - сыростью или кровью, Агеев перевернулся на бок и сделал
попытку подняться на локте. Из груди вырвался сдавленный хрип.
- Эй, есть тут кто?
Но тут никого не было, вокруг господствовали мрак и безмолвие, и он
упал на бок, снова погружаясь в беспамятство.
Он долго пролежал во власти фантасмагорических видений, бредя и страдая
от боли и жажды. Все время ему чудилась вода. Сначала он видел ее в
кувшине, из которого жадно пил, но теплая вода была совершенно не
осязаемой и нисколько не утоляла жажды. Потом он пил что-то из странной
пустой посудины, затем, переждав недолгое затемнение памяти, увидел себя
припавшим к теплой болотной луже, которая снова не давала утолить жажду.
Жажда была постоянной, непреходящей, менялись только способы ее
воображаемого утоления, и это мучительное питье лишь разжигало ее. К тому
же у него был жар, и кошмарные видения доставляли ему не меньше страданий,
чем неутоленная жажда.
Наверное, так длилось долго, он перестал ощущать время и, приходя в
себя, не имел представления, что на дворе, день или ночь. Но вот сознание
его просветлело, он явственно ощутил себя на полу и, превозмогая острую
боль в боку, которая ему особенно досаждала, пошарил руками. Руки его
наткнулись на стену, и он с усилием, не сразу поднялся, прислонясь спиной
к холодным сырым камням. Глаз можно было не открывать, в подземелье царила
темень, кажется, тут не было никакого окна, или, возможно, на дворе была
ночь. Жар его вроде начал спадать, но жажда осталась прежней, казалось,
сознание стало ускользать от него, и, чтобы не опоздать, он закричал изо
всей силы:
- Эй, пить! Пить дайте...
Вместо крика, однако, в подземелье глухо прозвучал и задохся его
сдавленный хрип, который вряд ли кто услышал. Агеев снова свалился на пол
- на осклизлую подстилку из соломы.
Однако на этот раз не потерял сознания и, может, впервые подумал о
своей судьбе. Хотя какая уж там судьба, думал он, остались крохи сил в
изувеченном теле, и, наверное, чем они скорее исчезнут, тем лучше. В таких
муках жить долго нельзя, да и незачем. Для чего жить, кому от этого
польза? Разве что полицаям и немцам, которые даже на пороге смерти будут
пытать, стараясь что-нибудь из него вытянуть. "А что если?.." - робко
подумал он и тотчас ухватился за свою неожиданную мысль. Мысль о
самоубийстве теперь показалась ему наиболее подходящей, он провел рукой по
пояснице - нет, брючного ремня у него не было, наверное, сняли в подвале,
когда освобождали от подвески. Может, разодрать на полосы вышитую сорочку?
Но выдержит ли ее тонкая ткань его тело? Опять же, за что зацепить?
Наверное, сначала следовало найти какой-либо крюк, гвоздь в стене, решетку
на окне или еще что-то. Гонимый своим разгоревшимся замыслом, он начал
обшаривать руками шершавые камни стены, ощупывая все ее выступы и впадины.
Пока, однако, не попадалось ничего подходящего. Да и было низко, следовало
поискать что повыше.
С усилием и дрожью в теле он привстал на коленях, больше опираясь на
правое колено, так как распухшее левое плохо сгибалось, причиняя боль,
пошарил над головой. Но всюду была почти ровная кирпичная стена без
особенных выступов или углублений. Он не знал, в какой стороне находилась
дверь, и боялся наткнуться на нее, чтобы по неосторожности не выдать себя
за этим занятием. Все надлежало осуществить тайно и тихо. Но он еще не
дошел до двери, как в подземелье послышались голоса, в стене напротив
возникло светловатое пятнышко, оно становилось ярче, и вот с той стороны
глухо стукнула, падая, дверная задвижка. Дверь отворилась. Низко над
порогом сквозь закопченное стекло мерцал огонек "летучей мыши", он тускло
высветил несколько пар испачканных грязью сапог. Передние из них
переступили порог, и фонарь приподнялся, неярко освещая часть пола со
слежалой соломой.
- Побудьте там, - бросил передний спутникам, и дверь за ним
затворилась.
Это был Ковешко, который, приподняв фонарь, осветил Агеева на полу у
стены.
- Да... Однако изукрасили они вас, - сказал он и вздохнул вроде вполне
сочувственно.
Агеев обессиленно замер, упершись спиной в жесткие камни стены.
Сочувственный тон Ковешко уже не мог обмануть его, знавшего, что может
понадобиться этому человеку. Но зря стараются. Он не поддался Дрозденко,
не поддастся и Ковешко, несмотря ни на какое его сочувствие. Ему уже была
знакома истинная цена этому сочувствию. Однако Ковешко вроде бы не
торопился раскрывать свои надобности, с которыми явился в подвал, и по
своему обыкновению начал издалека:
- Я вам скажу, есть в человеке такое атавистическое чувство -
насладиться чужим страданием. Им обладает вообще-то каждая натура, одна в
большей, другая в меньшей степени, и тут уж ничего не поделаешь - природа!
Во время войны или революции особенно. Как вы себя чувствуете? -
неожиданно спросил он.
- Прекрасно! - выдавил из себя Агеев и не в лад со своими чувствами
выкрикнул: - Воды! Дайте воды!
Тут же, однако, подумал, что не сдержался напрасно, вряд ли стоило
просить воды у этого человека. К его удивлению, Ковешко с фонарем
повернулся к двери.
- Эй, там! Дайте воды...
Он снова повернул фонарь, направляя свет в камеру, посветил на Агеева.
Но Агеев молчал, мучимый жаждой и непроходящей болью в боку и особенно в
челюсти. Он не имел ни сил, ни желания разговаривать с интеллектуальным
земляком, да еще на столь отвлеченные темы. Но, кажется, Ковешко ничего
другого от него и не требовал.
- Вот ведь как получается! Несчастная нация. Белорусины на протяжении
всей своей истории исполняли чужие роли не ими написанных пьес. Таскали
каштаны из огня для чужих интересов. Для литовских, для польских, для
российских, разумеется. Что значит прозевать свое время, проспать свой
поезд.
- Какой поезд? - не поняв, прохрипел Агеев и прикрыл единственный
зрячий глаз - его поташнивало.
- Исторический. Мы его проворонили, дорогой, а поезда, как известно, не
возвращаются. Обратного хода история не имеет... Вот напоите его.
Раскрыв глаз, Агеев увидел в полутьме протянутый к нему котелок и жадно
припал к нему разбитыми губами. Не отрываясь, он выпил всю воду и
обессиленно уронил руки. Ковешко спросил:
- Еще?
- Дайте и еще, - сказал он, подумав, что, пока есть возможность, надо
напиться про запас. Потом могут не дать.
- Принесите еще, - распорядился Ковешко и, покачивая фонарем, прошелся
по камере. Одним глазом Агеев проследил за тусклыми бликами на черных
стенах. Нет, вроде никакого гвоздя здесь не было, окна тоже. Только в
двери чернела небольшая дырка-глазок, выходящая в темный подземный проход.
- А теперь они использовали вас, - поворачиваясь от стены, продолжал
Ковешко. - Чтобы таскать каштаны из европейского огня. Зачем эти никчемные
плоды для белорусинов?
Агеев вдруг понял, о чем он, и с некоторым удивлением взглянул на
тусклую фигуру в шляпе, косой тенью вытянувшуюся по стене подземелья.
- А вы для кого таскаете? Эти каштаны? - с трудом двигая болезненной
челюстью, спросил он.
Ковешко озадаченно помолчал, прежде чем ответить, вздохнул.
- Да, вы правы. И я таскаю, - вдруг согласился он. - Что делать, такова
историческая закономерность. Но я с той только разницей, что мне наградою
будет жизнь, а вам, кажется, смерть. Так-то! - смиренно закончил он. -
Разве это разумно?
- У каждого свой разум.
- Вот это и плохо. В судьбоносные моменты истории надо уметь подчинить
свой разум логике исторического процесса.
- То есть немцам? - держась за разбитую щеку, неприязненно спросил
Агеев.
- В данном случае - да, немцам. Ведь уже ясно, что им принадлежит
будущее.
- А нам?
- Что? Не понял?
- А что принадлежит нам? Большая могила? - спросил Агеев.
- А мы должны приспособиться, может быть, даже ассимилироваться,
раствориться в германской стихии. Если мы не хотим исчезнуть физически.
Другого выхода у нас нет, - проникновенно заговорил Ковешко, явно стараясь
в чем-то переубедить Агеева. Но Агееву было неприятно и мучительно во всех
отношениях продолжать этот разговор, и он зло выпалил:
- Будь он проклят, такой выход. Уж лучше могила...
Ковешко промолчал, прошелся с фонарем по подземелью, снова повернулся к
нему.
- А вот с могилой не следует торопиться, потому что... Потому что
история склонна к неожиданностям. Иногда она поступает вопреки собственной
логике и предоставляет упущенный шанс.
"Ну и ну! - подумал Агеев. - Чего добивается этот человек? И кто он?
Поп? Ксендз? Полицейский? Или хитрый гестаповец?"
- Дело в том, что... Сейчас сюда явится шеф района. Он хочет на вас
посмотреть. Среди немцев, знаете, разговоры: пойман с поличным, а
упирается. И не просит пощады. Это, знаете, впечатляет сентиментальные
германские души. Такое им в новинку.
"Значит, уже передал немцам, сволочь!" - с неприязнью подумал Агеев о
Дрозденко. А говорил, что еще есть время. Но не успел схватить, как уже
доложил СД, чтобы выслужиться. Ухватить свой каштан. Впрочем, Дрозденко
ему мстил и из личных побуждений. За то, что Агеев его подвел, поступил не
по совести. Как будто эти люди что-то понимают о совести. Качелей ему было
мало, так вот поспешил передать немцам.
Теперь, конечно, его песенка спета...
Приподняв фонарь, Ковешко посветил им на луковицу вынутых из кармана
часов и сказал с беспокойством:
- Да, уже десять. Так вы это, знаете, повежливее с ним. Доктор
Штумбахер - человек тонкий, образованный. Работал в имперском управлении
по культуре. Так что...
- Чего ему надо? Конкретно?
- Кажется, ничего. Побеседовать, познакомиться.
- Познакомиться со смертником? Пощекотать нервы?
- Кто знает, кто знает, - неопределенно подхватил Ковешко. - Если вы
поведете себя подобающим образом... Или, скажем, попросите. Он обладает
большой властью. Может и того... Помиловать!
Ну, все ясно, подумал Агеев. Я должен надеяться. На случай! На милость
шефа района. И, конечно, вести себя соответственно. Раскаяться, дать
показания. Выдать ребят и Марию. Но ведь все равно не помилуют!
- А что, меня уже осудили? - спросил, подумав, Агеев.
- Ну, знаете, тут суд упрощенный. Ввиду военного времени, - почти
дружески разъяснил Ковешко, держа перед ним закопченный фонарь, красный
огонек которого едва разгонял мрак в этой просторной камере. Но вот
Ковешко весь встрепенулся, поспешно обернулся к двери, видно, его слух
уловил в коридоре движение, и он распахнул дверь, освещая порог. Тотчас,
однако, свет его фонаря померк под ярким лучом из коридора. Шурша плащами,
в камеру вошли несколько человек, яркий свет электрического фонарика из
рук переднего пошарил по голым стенам и, ослепив Агеева, замер на нем.
Ковешко торопливо заговорил по-немецки, пришедшие внимательно и молча
выслушали. Тем временем ослепительный луч бесцеремонно ощупывал его на
полу, несколько задержался на его сапогах, осветил командирские бриджи и
снова ударил в глаза. Совершенно ослепленный им, Агеев не имел возможности
увидеть светившего, лишь выше, под мрачным потолком едва выделялись
очертания его высокой фуражки. Немец ч
...Закладка в соц.сетях
