Жанр: Драма
Повести
...такую вот пору летать матерью!
Это черт знает как все усложняло, запутывало, угрожало новыми бедами, но
что делать? Если так, то, наверное, ничего уже не поделаешь, остается одно
- ждать.
Чего только дождешься?
Он и так ждал все это время в местечке, ждал разного. Сперва - когда
затянется рана, когда вернется его хозяйка, Барановская, ждал прихода
Кислякова или кого-либо от Волкова, со страхом и неприязнью ждал появления
Ковешко или Дрозденко, налета полицаев, разоблачения, ареста. Все его
пребывание здесь шло в томительном ожидании - лучшего или худшего. Но все
пока словно замерло, затаилось, шло время, а в его судьбе решительно
ничего не менялось. Может, накапливалось что-то? А потом как бы не
взорвалось бедой, несчастьем - теперь уже для двоих, вот что хуже всего.
Впрочем, уже и для троих...
Когда Мария ненадолго примолкла, прислушиваясь к неясным звукам внизу,
он подхватился, встал.
- Ты посиди. Я спущусь, посмотрю.
Надо было посмотреть хотя бы для страховки, для уверенности, что во
дворе все тихо и нет никакой опасности, а также на случай, если к нему все
же кто-либо придет от нужных людей. По крутой приставной лестнице он
спустился в темную кладовку, вышел на кухню. На столе, прикрытая чистой
тряпицей, белела составленная Марией посуда - тарелка, ложка и чашка, все
на одного человека, ничего тут не должно было подать мысль, что в доме еще
кто-нибудь обитает, за этим он следил строго. Может, все было чересчур
аккуратно прибрано, он бы так прибирать не стал, но это уже Мария...
Прихрамывая, Агеев вышел во двор, поискал взглядом Гультая, но сегодня
кота поблизости не было, наверное, оголодав возле дома, отправился
куда-нибудь на дальний промысел. Туман немного рассеивался, сплывал за
огороды, к оврагу, избыточной влагой оседая в траве, на ветвях деревьев,
камнях дворовой вымостки, на гонтовой крыше дома и стрехах сараев. Все
вокруг пропиталось этим туманом, его стылой промозглой сыростью, было
знобко, и, может, впервые Агеев ощутил неприютное дыхание осени, скорых
холодов, непогоды.
Он хотел уже было вернуться на чердак к Марии, как решил для верности
посмотреть в дальний конец улицы, откуда обычно появлялась опасность. И,
выглянув из-за угла, тотчас отшатнулся - из калитки второго или третьего
отсюда дома выходила группа мужчин, три человека, их, видно, провожал
хозяин, немолодой человек в картузе; передний, обернувшись, что-то строго
выговаривал ему, и в этом рослом переднем человеке Агеев без труда признал
начальника полиции Дрозденко. Затаившись за углом, он подождал,
вслушиваясь и стараясь определить, куда повернут полицаи - по улице в
местечко или... Но, конечно, трое полицейских скорым шагом вдоль заборов
направились к хате Барановской, и Агеев, мысленно чертыхнувшись, вышел на
середину двора.
- Здоров, сапожник! - бодро и вроде бы дружески приветствовал его
Дрозденко, поворачивая во двор. - Ну оброс, как старик. Бритвы нет, что
ли?
- Да так, знаете; Лень бриться, - нашелся Агеев.
Начальник полиции был все в том же танкистском френче, подпоясанном
широким командирским ремнем с латунной, без звезды пряжкой, в немецкой
пилотке на голове. В руках у него вместо обычного прутика на этот раз была
резная красивая палочка, которой он, играючи, легонько помахивал в
воздухе.
- Барановская прибыла?
Остановившись напротив Агеева, он впился в него настырным испытующим
взглядом, и Агеев озабоченно выдохнул.
- Нет, не прибыла. Не знаю, что и думать...
- Ах, стерва! - в сердцах выругался начальник полиции. - Скверную игру
она с нами затеяла. Но доиграется попадья! Уж я ей припомню!.. Как нога? -
вдруг без всякого перехода спросил он и опять застыл во внимании.
- Заживает, - не сразу ответил Агеев. - Но медленно. Лекарств, знаете,
никаких. Даже перевязать нечем...
- Не прибедняйся! Вон без палки бегаешь, в армии уже давно бы на
передовую вытолкали. А ну, зайдем в дом! - вдруг предложил Дрозденко и
рванул дверь кухни. - Вы останьтесь! - оглянулся он на двоих полицаев с
белыми повязками на рукавах, и те сняли с плеч винтовки.
Стараясь держаться как можно спокойнее, Агеев прошел за Дрозденко на
кухню, поспешнее, чем следовало, пододвинул ему стул возле стола чтобы
скорее усадить полицая и отвлечь его взгляд от двери в кладовку. Однако,
прежде чем сесть, Дрозденко осмотрел плиту, кухонную утварь на столе,
заглянул в окно.
- Куришь, нет?
- Нет, не курю.
- А я курю. Раньше курил "Беломор", а теперь вот дрянь эту, - сказал
он, усаживаясь на стул и доставая портсигар с немецкими сигаретами. -
"Беломора" нет.
- Это плохо, - чужим голосом, фальшиво посочувствовал Агеев. Дрозденко
презрительно хмыкнул.
- Если бы только это и было плохо! А то все плохо! Беспорядки, грабежи!
А на железной дороге что делается!
- А что делается? - простодушно спросил Агеев.
- Подвижной состав рвут! Немцы уже трех начальников станции расстреляли
- не помогает. Думаешь, на этом они успокоятся? Они никогда не успокоятся,
пока будут диверсии. И ни перед чем не остановятся. Сегодня расстреляли
сто, завтра расстреляют двести. Пока не прекратится безобразие. А не
прекращается. Тем, видно, своих не жалко. Никого не жалко...
"Вот как! - подумал Агеев. - Оказывается, виноваты _те_. Не немцы,
которые расстреливают, а те, что где-то далеко отсюда".
- А куда же смотрит полиция? - деланно удивился Агеев.
Дрозденко резко повернулся - всем своим сильным телом на ветхом
скрипучем стульчике.
- Полиция разрывается! Но полиции мало. Мы не можем углядеть за всеми.
Нам нужны помощники, люди из местечка, деревень, со станции. Но они
запуганы большевиками и не хотят сотрудничать. И кому от того вред?
Населению прежде всего. Ну, разобьют на дороге пару вагонов, спустят под
откос паровоз. Разве это вред для Германии? Да у нее миллионы вагонов, со
всей Европы. А вот ближней деревеньке копец. Пожгут и постреляют. Ни в чем
не повинных людей. И кто их защитит? У меня на все силы не хватит...
Агеев молчал. Такой поворот в разговоре оказался для него неожиданным.
Он считал полицию карательным органом оккупационных властей, а она, по
словам этого начальника, охраняет интересы неповинных людей, оберегает их
от диверсий и следовавших за ними репрессий...
Скрипнув стулом, Дрозденко вскочил, подбежал к окну, выглянул во двор,
видно, выискивая взглядом своих полицаев. Но полицаи стояли у двери, и он
живо вернулся обратно с зажатой в зубах сигаретой, грузно оперся руками о
стол.
- Слушай, вступай в полицию, хватит тебе сачковать. В такое время
надобно не только о себе думать. Подумай о людях. Надо наводить порядок,
не то немцы всех порешат. Вон как евреев. Но евреи - черт с ними, а своих
жалко. Кто их защитит? Единственная своя сила - полиция. Но полиции нужен
порядок. В условиях порядка полиция еще кое-что может. Для своих, конечно.
Так как? Согласен?
Агеев смешался. Он не был готов к такому разговору и только проворчал
растерянно:
- Нога, знаете... Болит еще.
- Ногу долечишь у нас! У нас и доктор есть. Лекарство тоже. Покажешь
себя, похлопочу перед немцами, сделаю заместителем. Мне зам требуется. А
то вон эти, - кивнул он на окно, - как колуны. Тупые и ленивые. А ты
все-таки средний командир.
- Да уж какой там командир, - поежился Агеев. - Теперь окруженец.
Дрозденко молча с минуту вглядывался в его лицо, словно стараясь что-то
отыскать на нем.
- Ты мне смотри! Я ведь тебя могу и силой. В порядке мобилизации. Но
мне силой не надо. Ты же не девка. Мне чтоб добровольно. Чтоб работа была.
А ты ведь мужик дельный. И умный. Ты должен понимать, как бы не было
поздно. Война кончается.
- Неужто кончается? - прищурив глаза, холодно спросил Агеев.
- Все! Осталось немного, немцы окружают Москву, скоро прихлопнут.
Гляди, опоздаешь.
- А я никуда не спешу.
- И напрасно. Как бы не пришлось держать ответ перед немцами после
победы: чем занимался? Если что, по головке они не погладят. Они вообще по
головке не гладят. Строгая нация!
- Это я знаю.
- Вот и хорошо, что знаешь. Так подумай. Больше я предлагать не стану.
Сам придешь. Понял?
- Чего не понять, - уклончиво ответил Агеев.
Дрозденко резко отпрянул от стола, швырнул на пол недокуренную сигарету
и обернулся.
- Ну вот. А теперь твоя главная задача - Барановская. Как только
заявится, стукни. Тотчас же. Днем или ночью. Упустишь, пеняй на себя. Ею
уже СД интересуется. Тут уж я тебя не прикрою.
- И чем она так заинтересовала СД? - не утерпел Агеев.
- А это не знаю. Чем-то насолила, значит. Полиция тут ни при чем.
- Что ж, понятно, - сказал Агеев, подумав про себя, что этого уж от
него не дождутся. Но как бы не прозевать, успеть предупредить хозяйку
сразу же, как только та вернется домой.
Как и в прежние свои визиты, Дрозденко, не прощаясь и враз оборвав
разговор, шагнул к двери и выскочил во двор. Агеев с облегчением проводил
его к улице, и трое полицаев, не оглядываясь, пошагали к центру местечка.
Недолго постояв еще и убедившись, что опасность миновала, Агеев пошел в
кладовку. Мария ждала его на чердаке, забившись за сундук с книгами, и,
как только он взобрался по лестнице, бросилась навстречу. Он растроганно
обнял ее за плечи, привлек к себе.
- Ну что ты! Не бойся. Я же тебя защищу...
- Я все слышала, - сказала она, вздрагивая в его объятиях, и вдруг
спросила: - У тебя оружие есть?
- Оружие? Какое оружие?
- Ну, пистолет или винтовка или что-нибудь еще...
- Зачем тебе?
- Ты не знаешь зачем? - она с укором взглянула на него глазами, полными
слез.
- Нет, нет, - сказал он поспешно. - До этого не дойдет. Надеюсь, что не
дойдет. Нам главное - протянуть время. А там...
- А что там?
- А там... Победа будет за нами.
- Ой, боюсь, не будет, Олежка! Боюсь, не будет за нами. За кем-нибудь,
может, и будет, но не за нами. Как бы нам скоро не пришлось лечь в сырую
земельку!..
- Ну что ты?.. Ну что ты?.. Зачем так мрачно? Ты успокойся... Еще же
ничего не случилось.
По мягкой засыпке чердака он провел ее к их измятой постели, усадил на
ветхонькое лоскутное одеяло. Сам опустился рядом и обнял ее все еще
вздрагивающие худые плечики.
- Ну ничего, ничего. Пока мы живы и вместе, а это главное. Еще мы
поборемся с ними. Еще повоюем...
Мария, молча и тихо всхлипывая, медленно успокаивалась, подчиняясь его
ласковым объятиям, все теснее прижимаясь к нему, словно сообщая ему свою
боль и набираясь от него решимости. И он собрал в себе все крохи этой
решимости, слабой уверенности в благополучном исходе их затянувшихся
испытаний, чтобы только укрепить ее силы. Сам он готов был ко всему. Но с
нею все усложнялось, запутывалось, и он явственно чувствовал, что должен
был утроить свои усилия и свою выдержку.
Выдался холодный слякотный день, с обеда моросил мелкий дождь,
монотонно стучал по набрякшей влагою крыше. Мария дремала, тихонько лежала
под кожушком на чердаке. Агеев сидел на уголке одеяла и при скудном свете
из слухового окна листал пожухлые страницы "Нивы", ворох которой они
принесли из сундука. В каждом номере этого густо иллюстрированного журнала
была война - давняя война 1916 года, фотографии ее жертв и ее героев,
генералов и царских сановников, рассказы о войне, стихи, обзоры военных
действий, во всю страницу рисунки академика Самокиша - лошади, казаки с
пиками, кавалерийские атаки и бегущие немцы в остроконечных, с шишаками
касках. Агеев, однако, искал другое - искал что-нибудь о предателях, об
изменниках того времени типа нынешних полицаев, перебежчиков, таких, как
Дрозденко. Ведь почти в этих же местах тогда шли бои, и половина
Белоруссии была под немцем, наверное, были же и тогда немецкие прихвостни,
о которых бы написала или хотя бы упомянула "Нива". Но "Нива" о них
молчала, словно их и не было вовсе.
А может, и не было в самом деле?
Но почему тогда их развелось столько в эту войну, чья в том вина или в
чем причина? В самих этих людях или, может, в немцах-фашистах с их
жестокой политикой тотального устрашения или тотального уничтожения? Или
того и другого вместе?
Начинало темнеть. Агеев все ниже склонялся над страницами журнала, едва
разбирая шрифт текста и особенно подписей, когда его слух уловил тихий
прерывистый стук внизу, заставивший его тревожно встрепенуться. Мария тоже
подхватилась рядом, испуганно округлив глаза; стук явственно повторился в
тишине пустующего дома, и уже не было сомнения, что стучали в окно в
кухне. Мария, как всегда, молча юркнула в темное подстрешье за сундуком, а
он, торопясь и оступаясь в темноте на перекладинах, спустился в кладовку,
прикрыл за собой дверь на кухню. За едва светлевшими стеклами окна темнела
чья-то фигура. Агеев вгляделся - нет, то была не Барановская и не кто-либо
из знакомых. Он подошел к двери и вынул крюк из пробоя. По ту сторону
порога стоял немолодой уже человек с многодневной седой щетиной на щеках,
в мокром картузе и намокшем брезентовом плаще. В опущенной руке он держал
до половины набитый чем-то холщовый мешок.
- Вам кого? - спросил через порог Агеев.
- Я от Волкова, - тихо сказал мужчина и умолк в ожидании ответа.
Внутри у Агеева что-то радостно встрепенулось, он шире растворил дверь
и впустил человека на кухню.
- Я вас так ждал... Проходите...
- Нет, - усталым голосом сказал человек. - Некогда. Тут вот вам...
мыло. Передать на станцию, сказали. Знаете?
- Да? На станцию? Мыло?..
Агеев старался сообразить все сразу, чтобы четко понять свою задачу,
но, кажется, чего-то понять не мог. Можно было догадаться, что передать
следует Молоковичу, но мыло?.. Зачем ему мыло?
- Ну, я пойду, - тем временем сказал человек, жестко шурша мокрым
плащом, так и не отойдя от порога. - Ждут меня.
- Что ж, спасибо, - почти растроганно сказал Агеев, полнясь своей
тайной радостью оттого, что вот наконец вспомнили, доверили, значит, прочь
подозрение, все хорошо. А он столько думал, сомневался, переживал.
Все полнясь радостным оживлением, он проводил гостя во двор, оглянулся
на пустую улицу, уже тонувшую в надвигавшихся ненастных сумерках. Гость,
кивнув головой, накинул на картуз капюшон и быстро пошагал вдоль двора,
через огороды, к оврагу. Наверно, именно там его ждали. Агеев ни о чем
больше не спрашивал (не было для того ни времени, ни возможности), теперь
он думал, что вряд ли этот человек мог ему что сообщить. Видно, был он
просто связной, которому поручили передать что-то, он и передал, о чем
было разговаривать? Впрочем, и без разговора, сам факт этой передачи
свидетельствовал о многом, и прежде всего о доверии к нему, Агееву. Вот
только мыло! Прошлый раз - рваная обувь, теперь - мыло... Хотя могло так
статься, что и обувь, и мыло были в цепи какой-то сложной тайной
зависимости, в которую его не посвящали. Но, может, так надо. Во всяком
случае, он был рад, что длительная неопределенность и выжидание остались
позади, его пребывание здесь снова обретало смысл, только бы повезло, не
сорваться бы на какой-нибудь мелочи.
Не знал он тогда и не подумал даже, что именно с этой встречи и этого
мыла начнется для него длинная цепь самого трудного и самого страшного,
что будет стоить ему здоровья, крови, а его соратникам - жизни...
Оставлять мешок с поклажей на кухне было рискованно, и он втащил его на
чердак к Марии. В этот раз она не испугалась, она уже поняла из разговора
на кухне, кто к ним приходил, и теперь с любопытством смотрела, как он
нетерпеливо распутывает завязку на горловине мешка. Развязав его, Агеев и
впрямь обнаружил там беспорядочно сваленные бруски хозяйственного мыла, от
которого, однако, шел несколько иной, чем от мыла, запах, и он вынул один
брусок из мешка.
- Что это? Это мыло? - вопрошала рядом Мария.
- Мыло, - сказал он просто, уже ясно поняв, какое это "мыло". В мешке
лежало около двух десятков брикетов прессованного тола, и ему стало
понятно, зачем его потребовалось передать на станцию.
- А зачем мыло? - допытывалась Мария. - Это что, на обмен? На продажу?
- Это надо передать на станцию, - скупо ответил Агеев, не решаясь
ничего больше объяснять Марии. Он по-прежнему был не вправе посвящать ее в
свои "подпольные сложности, тем более вовлекать ее в них.
Как только смерклось, они перешли в сарайчик, куда он перетащил мешок с
поклажей. Мария сразу юркнула под кожушок на топчане, а он подумал, что
надобно подождать. Наверное же, придут за толом - Кисляков, Молокович или
еще кто, надо их встретить во дворе и передать мешок. Или, может, завести
на кухню, там поговорить обо всем, но без Марии. Вот приходилось прятать
ее и от его знакомых, иначе как он объяснит им ее здесь пребывание.
Агеев вынес тяжеловатый-таки мешок в темный хлев и на время припрятал
его за косяком, на скорую руку закидал какими-то обломками досок. Сам все
еще не в состоянии унять радостного возбуждения, прошелся по двору, потом,
чтобы не мокнуть на мелком дожде, стал под стреху, застегнул телогрейку.
Конечно, стоять здесь, может, и не имело смысла, к нему могли прийти и
среди ночи, и под утро, но он просто не мог спокойно ждать, тем более с
такой передачей под боком. К тому же в любой час могла нагрянуть полиция,
тот же Дрозденко, и Агеев должен был позаботиться, чтобы не застали его
врасплох.
Он проторчал под стрехой час или больше, вокруг уже совсем все стихло,
замерло; сад, двор и огороды скрылись в притуманенной темени. Настала
ночь. Дождик то сыпал, налетая с порывами ветра, то вроде переставал. Во
дворе, однако, никто не появлялся, никого за весь вечер не слыхать было и
на улице - ни прохожего, ни повозки, ни даже бродячей собаки. Впрочем,
Агеев больше вслушивался и всматривался в сторону огорода и тропинки к
оврагу, скорее всего, должны прийти именно оттуда. Но шло время, никто
ниоткуда не появлялся. Наверное, за полночь он тихонько прошел через хлев
к двери сарайчика. Он думал, Мария давно уже спит, а она, закутавшись в
кожушок, одиноко сидела на сенничке, прислонясь спиной к стенке.
- Ну что? Пришел кто-нибудь? - зашептала она.
- Спи. Почему не спишь? Придут. Может, позже.
Он присел рядом, не снимая мокрую телогрейку, и она в кожушке подалась
к нему.
- Ой, какие у тебя холодные руки! Дай я погрею. Дай вот сюда...
- Холодные. Испугаешься...
- Как ледышки! Вот я их согрею, - говорила она тихонько, вся съеживаясь
от прикосновения этих его холодных рук и плотнее засовывая их себе под
мышки. - А кто к тебе должен прийти, ты знаешь?
- В том-то и дело, что не знаю. Но кто-то придет.
- А если полиция?
- Полиция уже приходила. Больше не придет, - сказал он тихо, без
должной, однако, уверенности.
- А если те, твои не придут?
- Ну как не придут? Мыло нужно...
"Мыло", конечно, нужно, думал он, но вот Кислякова нет уже вторую
неделю, и Молокович не знает даже, что с ним приключилось. А вдруг
действительно из их налаженной цепочки связи и подчиненности выпало
какое-то важное звено, что тогда? Как тогда связаться? И что ему делать?
Ждать или проявить инициативу самому?
Отогрев возле Марии свои озябшие руки, Агеев все-таки уложил ее на
топчане, плотнее закутал кожушком, а сам снова вышел во двор. Дождя
теперь, кажется, не было, но ветер дул с большей силой, стало заметно
холоднее, чем вечером. Агеев прошелся по мокрой осклизлой тропе в огород,
остановился, прислушался. В глухой непроницаемой темени слышны были
беспорядочные порывы ветра и неспокойный, мятущийся шум вязов, черной
стеной вставших на краю оврага. Никого вокруг вроде не было, и он вернулся
к хлеву. Все-таки здесь было затишнее и можно было ждать дальше.
И он ждал, то прячась от ветра в хлеву, то прохаживаясь по двору, то
останавливаясь под крышей, весь в напряженном внимании, сторожко
прислушиваясь к любому звуку извне. Но эта ночь выдалась на редкость
скупой на звуки, из местечка почти ничего не было слышно, а из-за оврага
со стороны кладбища недолго долетал отдаленный собачий перебрех, который
как-то незаметно, сам по себе иссяк. И снова наступила тишина.
С полночи от долгого стояния начала ныть раненая нога, набрякла
болезненной тяжестью, и он, нащупав в хлеву пустую кадку, опрокинул ее на
проходе и сел. Спать ему не хотелось, терпеливое ожидание к утру стало
прорываться приступами беспокойства, неясной тревоги: почему же к нему не
идут? Кроме того, что взрывчатка нужна там, на станции, она еще была
серьезной опасностью здесь, на усадьбе. В случае малейшего подозрения,
конечно же, все перетрясут и найдут, такую поклажу спрятать не просто.
Разве что закопать на огороде? Но это если надолго. А прийти могли в любой
час дня и ночи. Особенно ночи. Но вот не шли. А может, все-таки следовало
доставить ее на станцию самому? Может, сейчас там Молокович, как и он
здесь, ждет прихода его и тоже не спит всю ночь? Но как он придет? Он даже
не знает, где та станция, в какой стороне. Да и дойдет ли он с ношей,
хромой, мало кому тут знакомый и потому для всех подозрительный?
Черт знает, что делать.
Когда забрезжил поздний рассвет, он понял, что ночь прошла понапрасну,
и разбудил Марию.
- Пора. Пойдем на чердак.
- Что? Уже утро? А я так уснула, - и, вся разморенная, еще сонная, с
сомкнутыми веками, она обняла его за шею.
- Пойдем на чердак. Там доспишь, - сказал он шепотом, целуя ее
рассыпавшиеся на голове волосы.
- Ну, приходили? Ты отдал?
- Понимаешь, не приходил никто. Не знаю, что делать...
Его тревожная озабоченность сразу передалась Марии, та прогнала остатки
сна и, вскинув тонкие руки, быстро причесала короткие волосы.
- Раз передали, так, наверно, придут, - попыталась успокоить его Мария.
Он тоже хотел думать так и верить, что вот-вот кто-то должен прийти.
Правда, с рассветом уверенность его поубавилась, стала сильнее донимать
тревога: наверно, что-то там не заладилось. Они перешли на чердак, поели
вчерашней картошки. Впрочем, Агеев почти не ел, посидел возле Марии и
снова спустился на кухню, вышел во двор.
Весь тот день до самого вечера он не мог найти себе места и все бродил
по двору, стоял под стрехой, сидел на кухне. Раза два сходил по стежке к
оврагу, вгляделся в его мокрые, неприютные заросли с остатками рыжей
листвы на деревьях. Но в овраге было глухо и пустынно, как только может
быть пустынно в лесу глубокой осенью, нигде никого не было, как никого не
было и на улице, даже у соседей во дворах и огородах, будто попрятались
все в предчувствии какой-то скорой беды... Мария, закутавшись в кожушок,
сидела на одеяле и, как только он появился в лазу, встревоженно уставилась
на него. Он отрешенно бросил:
- Нет никого...
Она начинала выспрашивать, кто там, на станции, и зачем надо мыло, но
он почему-то перестал отвечать на эти ее расспросы, они его раздражали, и
требовалось усилие, чтобы скрыть это раздражение. Минуту посидев на
чердаке, он снова спускался вниз, замерев, стоял возле окна на кухне,
снова выходил во двор.
Так прошел день, и снова настала ночь. Они перешли в сарайчик. В этот
раз измученная его тревогой Мария также не прилегла ни на минуту, стояла
на проходе в хлеву, пока он потерянно бродил по двору. Когда он появлялся
в дверях, спрашивала шепотом: "Ну что? Никого, да? Что же делать?"
Что делать, он не знал тоже, но по мере того, как убывали темные минуты
ночи, все росла его недобрая уверенность, что это все не случайно, что-то
стряслось. Может, какая неувязка, может, схватили кого, а может... А
может, те, на станции, уже отказали ему в доверии и выжидают. Выжидают,
как он поведет себя с этим толом, кому передаст.
Когда стало светать, озябший и измученный напрасным ожиданием, он вошел
в хлев и в проходе столкнулся с Марией. Та ждала его, в округлившихся ее
глазах стыло страдание. Похоже, она уже не решалась ни о чем его
спрашивать, сама все понимала.
- Вот такие дела, - глухо произнес он, чтобы сказать что-нибудь.
- А может, надо туда отнести? Может, передать надо? - вдруг заговорила
Мария.
- На станцию?
- Ну. Это же недалеко. Сразу за местечком.
- Понимаешь, я даже не знаю. Я же там не был ни разу.
- Давай я сбегаю. Кому там отдать, ты знаешь?
- Знаю. Только... Понимаешь...
Он решительно не знал, как отнестись к этой ее готовности. Конечно, в
какой-то степени это был выход из его прямо-таки тупикового положения, но
он же порождал и несколько новых, трудноразрешимых проблем, главной из
которых был риск, которому он подвергал Марию.
- А если полиция? - сказал он.
- Ну и что полиция? Лишь бы на Дрозденко не нарваться. А остальные, что
они мне!
- Ой, ой, Мария... Ну еще подождем. Может, кто утром придет. Все-таки
ночью комендантский час...
В холодном рассветном тумане они перебежали через слякотный двор на
кухню, Мария поднялась к себе на чердак, а Агеев задержался внизу. В
голове у него все гудело от бессонной ночи, тело расслабло, мысли вяло и
бесплодно шевелились в поисках выхода. Все его намерения смешались, он не
знал, как поступить лучше. Ждать? Довериться времени? Случаю? Или
положиться во всем на Марию? Но ведь Мария - человек посторонний, вправе
ли он вовлекать ее в столь серьезное и рискованное дело? Но и самому
тащиться на станцию... Все-таки на нем замыкалось несколько цепочек связи,
мог ли он так легкодумно рисковать собой? И тем самым ставить под угрозу
эту, не им налаженную связь? Разумнее было рискнуть кем-либо другим
...Закладка в соц.сетях
