Жанр: Драма
Повести
...не нарочно. Просто проходила мимо, а вы шли с палочкой. Так
хромали, так хромали, что мне жалко стало.
Агеев озадаченно промолчал. Сегодня после всего, что произошло у него с
этим начальником полиции, ему самому было жалко себя, и неожиданно
сочувствие Марии тронуло его.
- Ничего, ничего. Как-нибудь, - грубовато утешил он девушку, но больше
себя самого. Заплатку он уже дошивал, на довольно сношенные каблучки ее
туфель надо было подбить и набойки, но у него не было, чем подбить, и он
тряпкой старательно начистил их светлые носки.
- Уже сделали? - обрадовалась Мария, вскакивая со скамейки. - Ой, как
хорошо!
- Не слишком хорошо, - откровенно признался он, в самом деле мало
довольный своей работой, и улыбнулся - впервые за сегодняшний день. -
Авось как-нибудь научусь! Не пройдет и месяца...
Прижав к груди обновленные туфельки, Мария тихо спросила:
- Наверное, пока заживет рана?
- Именно, - сказал он. - Пока заживет.
- А потом?
- Потом видно будет.
С внезапной грустью в глазах она бросила взгляд на улицу.
- Завидую вам. Если бы я знала, куда... Ни дня бы здесь не осталась. Я
бы на фронт пошла, я бы их убивала...
Это уже было серьезно, и он промолчал. Что-то поняв, она замолчала
тоже, однако не уходя от него и все сжимая в руках отремонтированные
туфельки.
- На фронте есть кому бить. А для вас и тут должно найтись дело...
- Какое? - быстренько спросила она.
- А это надо подумать. Сообразно обстоятельствам.
Она еще недолго постояла молча, о чем-то размышляя или, быть может,
ожидая услышать от него что-то. Но Агеев подумал, что и так сказал лишнее,
что ему теперь следовало остерегаться - кто знает, не значится ли и ее
подпись в блокноте начальника полиции Дрозденко?
Наверное, она поняла его молчание по-своему.
- Как вам заплатить?
- А как хотите. Можно хлебом, можно картошкой. Или яблоками.
- Ну, яблок у вас своих вон сколько!
- Тогда поцелуем.
- Ну скажете!..
Немного постояв молча, она, не прощаясь, повернулась и выскользнула на
улицу. Он остался в беседке. Очень хотелось ее увидеть, услышать ее то
радостный, лукавый, то опечаленный голос; что-то она заронила в его
омраченную душу, какое-то душевное родство стало медленно, но явно
сближать их, этих двух разных людей, волею случая оказавшихся в одном
местечке. Когда спустя четверть часа Мария вернулась с туго набитой
авоськой, лицо ее, уже без тени былых забот, светилось радостным
дружелюбием; торопясь, она стала выкладывать на стол какие-то куски и
свертки, обернутые в клочья старых газет.
- Вот это вам... за работу. Это чтоб заживали раны... Это варенье,
грибы сушеные...
- Зачем столько! - воспротивился он. - Вы что, в самом деле? За одну
заплатку?..
- Вот это масло. У тетки же коровы нет, так что понадобится.
- За одну заплатку?! - едва не взмолился Агеев.
- Не за заплатку. За то, что вы... Что вы есть такой...
Она выложила все на стол поверх его инструментов и метнулась к выходу,
радостно озадачив его своей добротой и трогательной признательностью за
ерундовую, в общем, услугу. Но, видимо, в этой услуге она увидела нечто
большее, чем заплатанная туфля, и эта ее прозорливость невольно отозвалась
в нем тихой, робкой еще благодарностью.
Недолго посидев в беседке, он проковылял в сарайчик и занялся раной,
которая тупой болью неотвязно беспокоила его с ночи. Особенно когда он
пытался ходить. Агеев размотал сбившуюся, со следами гнойных пятен
повязку, конец которой, однако, основательно присох к верхнему краю раны,
и, пока он отдирал его, почти взмок от пота и боли. К его удивлению,
опухоль над коленом уменьшилась, болезненно набрякшие ткани по обе стороны
раны потеряли напряженную плотность. Агеев выбросил расползшиеся ломтики
сала, подумав, что теперь, может, обойдется и так, и туго перетянул ногу
прежней повязкой, подложив под нее чистую, сложенную вчетверо тряпицу.
Наверное, надо было перекусить, он давно уже ощущал сосущую пустоту в
желудке и с палочкой в руке вышел из хлева.
Возле его беседки на скамейке сидела старушка в темном толстом платке,
с такой же, как у него, палкой в руке. Она явно дожидалась кого-то, и
Агеев приковылял к ней сзади.
- Вам кого, бабушка?
Бабуся не спеша обернулась, взглянула на него отсутствующим взглядом
глубоко упрятанных под костлявые надбровья глаз.
- Мне во ботиночки внучке... Каб починить... Одна внучка осталась, ни
отца, ни матери. Дык, сказали, тут чинять в поповской хате.
- Чинят, да. А что, ботиночки сильно поношены?
- Дык паношаны... Вот! Новых жа няма, где я возьму. Теперь жа не
купишь.
- Теперь не купишь!
Он взял из ее рук связанные узловатыми шнурками детские ботинки, до
того разбитые - с проношенными подошвами и сбитыми задниками, с дырами на
сгибах, - что ему стало тоскливо: как их починить? Но бабка будто
приговора ждала его слова, и он, вздохнув, не смог отказать ей.
- Ладно, как-нибудь сделаем. Сегодня к вечеру.
- Дякуй табе, сынок, дякуй. Я ж в долгу не останусь, отблагодарю. Хай
тябе бог ратуе...
Он проводил бабку и подошел к беседке. Надо было браться за дело, но
хотелось есть и было гадко и боязно на душе - все от того утреннего визита
полиции. Что она сулит ему, та его подлая подписка? Конечно же, работать
на них он не намеревался, но он чувствовал, в какую западню попал и как
трудно будет выкручиваться теперь из фашистской кабалы. Обязательно надо
было предупредить о том Волкова или хотя бы Кислякова, рассказать, в какое
дело втягивает его полиция, и совместно придумать, как ему действовать.
Потому что... Потому что эта двойственность его положения может очень
скоро вылезть боком для этих людей, да и мало ли еще для кого, но прежде
всего для него самого. Он ясно понимал всю сложность своего положения, но
что он мог сделать? Разве что проклинать войну или этого ублюдка
Дрозденко? Но, и проклиная его, сетуя на войну и свою злополучную долю,
наверно, придется жить и делать что-то в соответствии со своей совестью и
своими обязанностями командира армии, которая теперь истекает кровью на
огромном фронте от севера до юга. Наверное, тем, кто под Москвой или за
Смоленском, не легче, тысячами ложатся навсегда в братские могилы - ему ли
сетовать на свою участь? Придется терпеть и, пока есть возможность, делать
какое-то дело - против них, но только бы не повредить своим. Хотя это
будет, наверно, нелегко.
Наскоро перекусив на кухне, он вспомнил Барановскую и пожалел, что в
такой час ее не было дома. Он уже стал привыкать к этой своеобразной
женщине - своей хозяйке, наверно, в таком деле она бы что-то ему
подсказала или хотя бы сообщила, чего он не знал. Она же как местная
жительница знала тут все и, кажется, неплохо разбиралась в людях. А люди
ему, пожалуй, скоро понадобятся. Без людей в его положении - гибель.
Все оставшееся до обеда время он провозился с детскими ботиночками и
кое-как слепил их на живую нитку. Для более капитального ремонта нужны
были материалы - кожа, подошвы, которых он не имел, и думал, что с таким
обеспечением его ремонтное дело непременно зайдет в тупик. Чем тогда он
будет кормиться? Сидеть на скудном иждивении хозяйки? Дожил, нечего
сказать, бравый начбой Агеев, то есть инженер Барановский Олег Кириллович.
Он совсем уж начал путаться в своих именах и не знал, какое из них будет
для него предпочтительнее.
Бабка пришла после обеда, к вечеру, когда он, поставив на угол стола
ботиночки, сучил впрок дратву - для новой починки. Но больше заказов не
было, никто к нему не пришел, и он, насучив дратвы, собирался выбраться
из-за стола. Ощупывая посошком дорогу, бабка, будто слепая, свернула с
улицы и молча остановилась перед беседкой.
- Вот, бабка, готовы!
- Готовы? Дякуй табе, касатик, дякуй боженьку. Вот за труды твое с
бедной бабы...
Она бережно положила на уголок стола сложенный почти до размера
почтовой марки советский рубль и взяла ботинки.
- Пусть носит на здоровье, - сказал Агеев.
- Ой дякуй жа табе. Хай бог даст здоровьичка...
Ворча про себя благодарности ему и богу, она вышла на улицу, а Агеев
взял со стола рубль, распрямил его. Вот и первый денежный заработок,
подумал с иронией. Если так дело пойдет и дальше, придется
переквалифицироваться в управдомы, сказал он себе, вспомнив когда-то
читанный роман Ильфа и Петрова.
В тот день он ничего больше не делал, даже не перекусил в обед, хотя на
столе стояли и лежали под полотенцем принесенные Марией гостинцы, к
которым он все время возвращался в мыслях. Просидел в кухне до вечера, то
и дело поглядывая в окно - не зайдет ли еще кто во двор. Сам старался без
нужды там не показываться, заказчики его не очень занимали - будут так
будут, а нет, тоже беда не большая. У него уже были заботы поважнее - он
ждал кого-нибудь из леса, от Волкова или Кислякова, ему надо было сообщить
о новом повороте в своей судьбе. Но как назло до вечера во дворе никто не
появился, не появился и вечером.
Когда совсем стемнело и над местечком установилась ночь, он побродил в
темноте возле дома, послушал и с тяжелым сердцем пошел в свой сарайчик.
4
В тот день с самого утра Агеев сидел возле палатки и ждал.
Накануне вечером его доняло-таки сердце, и, как только немного отлегло,
он сходил в поселок и дал телеграмму сыну, чтобы приехал. Он давно уже не
звонил в Минск и не знал, застанет ли телеграмма Аркадия, тот часто
отлучался в командировки - в Москву, на Урал и Поволжье; работая в
проектном институте, он был связан с рядом предприятий по всей стране. И
вот Агеев ждал терпеливо и напряженно, потому как стало уже ясно, что
работа в карьере не для него и, чтобы довершить это столь растянувшееся
дело, ему надобна помощь.
Когда к полудню стало припекать солнце, Агеев, прихватив ведерко,
перешел в тень под каменной, в рост человека оградой у кладбища. Здесь
было прохладно, вверху тихонько шумела листва тополей, и ему было хорошо и
покойно в его ничегонеделании. Если бы еще работало сердце исправнее... Но
сердце работало по-прежнему плохо, приступы жестокой аритмии с небольшими
перерывами лишали его сил, и он пугался при мысли, что может не дождаться
сына и вообще ничего не дождаться. Так прошло немало времени, солнце стало
поворачивать к западу, широкая с утра тень от деревьев сузилась до
неровной полосы под самой оградой, и он уже подумывал, что придется
уходить отсюда, когда на дороге из-за кладбища появился красный
"Жигуленок" третьей модели. Агеев сразу узнал машину и, испугавшись, что
та проскочит мимо, поднялся, замахал рукой. Машина притормозила, вроде
остановилась даже, а затем круто свернула на пригорок и подкатила к его
палатке.
- Батя!
Сын был большой, бородатый, как и полагается современным молодым
мужчинам, он трогательно обнял полноватое, как-то сразу обмякшее тело
отца, похлопал его по спине.
- Ну что ты? Ну как? Прижало, ага?
- Ничего, ничего, - сказал Агеев. - Знаешь, так вот... Спасибо,
Аркадий, что приехал...
- Получил телеграмму, как раз с Худяковым сидели. Ну, говорит, поезжай.
Два дня назад квартальный отчет сдали, так что...
- Спасибо, спасибо...
- Я думал, ты в гостинице. Приехал - говорят, нет, не значится, -
рассказывал сын, помахивая цепочкой от ключа зажигания. - А ты, стало
быть, на воздух перебрался. Или, может, выселили?
- Да нет, почему? Просто ближе... - сказал Агеев и замялся: о своих
делах в этом поселке он ничего не говорил сыну, просто сказал как-то по
телефону, что задерживается, есть старые по войне дела. Сын знал, что в
сорок первом отец недолго жил здесь, участвовал в подполье.
- Разве отсюда ближе? - удивился Аркадий, поворачиваясь к нему -
рослый, широкоплечий, в импортной, на кнопках сорочке с кармашками и в
поношенных джинсах, туго обтягивающих его тощий зад. - Может, километр от
центра.
- Ну кому как, - неопределенно ответил Агеев. Сердце его билось
учащенно, по-прежнему то и дело сбиваясь с ритма, но теперь он не обращал
внимание на сердце, не прислушивался к себе. Он думал, чем угостить сына,
наверное, проголодавшегося с дороги, но тот сразу шагнул к машине.
- Я тут тебе одно лекарство, достал. Импортное. Великолепно действует
при сердечной недостаточности.
Выхватив из салона маленькую кожаную сумочку с ручкой-петелькой, он
расстегнул "молнию".
- Вот: ди-гок-син. Вчера у Ермилова достал. Специально для тебя.
- Ну, спасибо, - сказал Агеев, принимая из его рук небольшую коробочку
с синей латинской надписью. - Если поможет.
- Поможет, поможет! Наш директор только им и спасается. Отличное
средство. И вот кое-что из жратвы. Думаю, ты тут не голодаешь, конечно, на
сельских харчах, но все-таки...
Он раскрыл багажник и начал извлекать из его вместительной глубины
аккуратные свертки, кульки и пакеты, буханку черного бородинского хлеба;
подбросив вверх, ловко перехватил рукой бутылку грузинского коньяка с
синей наклейкой.
- Это ни к чему, - сказал Агеев.
- Ничего, пригодится. Я спрашивал, сказали, коньячок тебе можно. Для
расширения сосудов.
Что ж, наверное, самое время было перекусить, и, чтобы не располагаться
на жаре, они отошли к кладбищенской ограде, в тенек. Правда, сын чуть
поморщился от такого соседства, но перенес туда два складных стульчика из
машины, быстро раскинул дюралевые ножки портативного столика - сын был
человеком предусмотрительным. Агеев принес из палатки свой охотничий нож,
термос, в котором еще что-то плескалось, и они присели по обе стороны
столика, друг против друга.
- Ну, так выпьешь немножко? - спросил сын, откупоривая бутылку.
- Нет, не буду.
- А я, знаешь, выпью. Сегодня за руль больше не сяду, уездился.
- Выпей, чего ж, - сказал отец.
- Для расслабления нервов. Так за тебя, батя, - поднял он до половины
налитый пластмассовый стаканчик, и Агеев кивнул головой. Сын не имел
особенного пристрастия к алкоголю и в этом смысле не внушал беспокойства.
Видно, проголодавшись за долгую дорогу, он выпил и с аппетитом стал
закусывать копченой грудинкой и сыром, устраивая такой вот, с детства
любимый им бутерброд, и Агеев вспомнил, что у них с матерью не было
больших забот с питанием сына - тот ел все и в любое время, как и отец,
будучи совершенно непритязательным в еде. Вообще, пока жил с родителями,
забот с ним было немного: хорошо окончил школу, с первого захода поступил
в институт - не потребовалось никакой подстраховки, неплохо учился, теперь
работает над кандидатской, умный, энергичный, знающий свое дело молодой
человек. Вот только в семейной жизни сразу не повезло, год назад развелся,
оставив годовалого карапуза.
- Как внучок? - вспомнив об этом, спросил Агеев.
- Растет, что ему. На прошлой неделе видел... Во дворе. Правда, всего
минуту, некогда было.
- А Света?
- Что Света? Какое мне дело... - посмотрел в сторону Аркадий и перевел
разговор на другое: - Ну, а ты как? Добил свои дела?
- Нет, не добил, - сказал Агеев, вздохнув, и посмотрел вдаль, на
утопавшие в зелени дома за дорогой. В одном из дворов калитка была
растворена, и полнотелая женщина загоняла в нее гогочущее гусиное стадо со
степенным гусаком впереди. В женщине он без труда признал Козлову.
- Слушай, вот не пойму, - сказал сын. - Какое тут у тебя дело?
Расследование какое? Что у тебя тут приключилось тогда, в войну?
- Кое-что приключилось, - сказал Агеев.
- Помнится, ты что-то рассказывал. Мать говорила, будто тебя
расстреливали. Это тут, что ли?
- Тут, - сказал он, взглянув в оживившиеся то ли от выпитого, то ли от
любопытства глаза сына, и замер в ожидании новых вопросов, ответить на
которые он был не готов. Сын, однако, ни о чем спрашивать не стал, сказал
только:
- Я себе еще немножко плесну. Не возражаешь?
- Не возражаю...
Он и еще выпил немного, потом принялся закусывать, а Агеев налил из
термоса остывшего уже чая, медленно помешивал ложечкой в кружке.
- Вот на этом обрыве, - почему-то дрогнувшим голосом сказал он, кивнув
в сторону карьера.
- Как?
Кажется, это удивило сына, который, поперхнувшись, с куском хлеба в
руке вскочил со стульчика и вытянул шею.
- В этой яме?
- В этой.
Сын побежал к обрыву, а Агеев остался сидеть над кружкой остывшего чая
и на встревоженный голос сына тихо ответил:
- На том самом месте.
Минуту постояв над карьером, Аркадий энергичным шагом вернулся к
ограде.
- Это ты копаешь?
- Я.
- Зачем?
- Ну, понимаешь, пытаюсь найти кое-какие следы. Кое-что
реконструировать. Потому что не все понятно в этой истории с расстрелом.
- А что не понятно?
- Ну вот хотя бы - скольких тут расстреляли.
- А зачем тебе это? Ты что, следователь по особо важным делам?
Агеев медленно поднял голову, вгляделся в ставшее вдруг жестким
бородатое лицо его двадцативосьмилетнего сына. Эта жесткость направленного
на отца взгляда могла бы возмутить Агеева, но он все же понял, что это не
со зла, а из жалости к отцу, из опасения за его здоровье.
- Я для себя, - сказал он, помолчав. - Для очистки совести.
- Ах, совести... Это другое дело, - холодно ответил Аркадий, усаживаясь
на низенький стульчик. Прожевывая бутерброд, он о чем-то напряженно думал
с минуту. - Вот порой думаю: много вы все-таки нахомутали с этой войной, -
отчужденно сказал он.
- Это почему нахомутали?
- А вот все копаетесь, ищете, разбираетесь. Некоторые сорок лет воюют,
успокоиться не могут.
- Значит, есть причины.
- Причины! А жить когда будете? Во второй своей жизни, о которой
индийские мудрецы толкуют?
- Другой жизни не будет.
- Вот именно. Да и эту дай бог прожить с толком. Если ядерный гриб не
поставит всему точку.
Сын укорял, почти выговаривал, не так словами, как тоном, каким были
сказаны эти слова, именно в этом его тоне что-то показалось Агееву
знакомым, он уже не раз слышал эти упреки, хотя, может, и не всегда
отвечал на них. Однако теперь его задело.
- Ну вот скажи мне, - сдержанно начал он. - Что значит, по-твоему, жить
с толком? Сделать карьеру? Обзавестись степенями? Получать премии? Ездить
в загранку?
- Ну бог с тобой, почему ты так думаешь? Не усложнять жизнь
псевдопроблемами, так я полагаю. В нашей жизни реальных проблем не
оберешься...
- Это каких же проблем?
- Будто сам не знаешь. Мало у вас в институте было проблем? Вспомни,
если забыл. Да и в жизни, в быту. Вон ехал, нигде заправиться не мог. К
бензозаправочным не подступиться, грузовой транспорт забил все подъезды,
стоят часами.
- Проблема горючего - мировая проблема.
- Да никакая она не мировая! Какие у нас при таких запасах нефти могут
быть проблемы с горючим? Безголовая организация, вот что! Просчеты
планирования. И это в эпоху НТР, когда на новейших компьютерах считают.
- Дело не в компьютерах...
- Не в компьютерах, конечно. Дело в тех, кто считает.
- Вот именно. А считают люди. Значит, проблема в людях. Человеческая
проблема... Вот еще одна "проблема" шагает, - сказал вдруг Агеев, взглянув
поверх головы сына. - Давай сюда, Семен!
Действительно, на дороге из-за кладбища появился в своей желтой
безрукавке Семен, который, наверно, увидев, что Агеев тут не один,
замедлил шаг, словно раздумывая, не повернуть ли обратно? Агееву тем
временем расхотелось продолжать начатый разговор, и он почти обрадовался
неурочному приходу нового гостя.
- Здрасте, - подойдя, вежливо поздоровался Семен, обращаясь к Аркадию.
- Это мой сын, - кивнул Агеев. - А это Семен Семенов, ветеран, как
видишь. Вот сейчас мы и потолкуем. Возьми там ведерко и подсаживайся. В
самый раз будешь.
Для приличия слегка помявшись, Семен присел с боку стола. Тени там уже
не было, и бурое морщинистое лицо его скоро покрылось мелкими каплями
пота, он не вытирал его, терпеливо оставаясь на солнцепеке.
- Проведать отца, так сказать? Это хорошо, это отцу завсегда приятно...
- заговорил он, оглядывая стол, и задержал взгляд на бутылке.
- Вот, налей гостю, - сказал Агеев. - Наверно же, не откажешься, как я,
например?
Семен притворно поморщился.
- Мы тут больше к вину привычные.
- А почему именно к вину? - спросил Агеев-младший, наливая стаканчик. -
Дешевле?
- Не-а. Больше выпьешь, - улыбнулся Семен.
- Это резон! - одобрил Аркадий. - Ну, выпейте.
- А вы?
- Я уже все. Выпил, больше не пью.
- Так неудобно как-то одному...
Заскорузлыми пальцами правой руки Семен неловко подобрал с бумажки
кусочек грудинки, устроил его на ломте хлеба, покряхтел, Степенно, не
торопясь, он готовился к самому важному в этом угощении, примеривался,
вздохнул. Агеев почти любовался его священнодействием, вдохновением,
отразившимся на его просветлевшем лице, на загорелом лбу, где белыми
полудужиями выделялись вылинявшие за лето брови. Наконец, запрокинув
голову, Семен, не торопясь, выпил - худой кадык на его длинной морщинистой
шее прошелся снизу вверх и обратно.
- Хорошо, однако же!..
- Закусывайте, чем бог послал.
- Спасибо.
- Спасибом лимонад закусывают, - слегка назидательно заметил Аркадий, и
отец уловил в его тоне неприятный холодок превосходства, который нередко
раздражал его в характере сына.
- Семенов - истинный трудяга войны, - сказал он, обращаясь к сыну. - В
разведке воевал. Имей это в виду.
- Разведчик - это теперь важно. Разведчиков уважают. Штирлиц и так
далее...
- Да не Штирлиц! - повысил голос Агеев. - Войсковой разведчик! И это,
будь уверен, не меньше...
Сын ловким ударом вогнал капроновую пробку в горлышко бутылки.
- Разумеется, разумеется...
- Ветеран, инвалид и так далее, - задетый тоном сына, раздраженно
говорил Агеев. - Не выгадывал, как некоторые. Те, что на печке
отсиживались или сразу в полицию побежали.
Семен спокойно слушал несколько натянутый разговор Агеевых, поблескивая
металлическими зубами, не спеша дожевал закуску. Выбрав подходящий момент,
рассудительно заметил:
- Ну не все и в полицию бежали добровольно. Были там и по принуждению.
Которых заставили. Или по глупости.
- Как можно по глупости? На такое дело? - удивился Аркадий.
- А случалось. Как я, например.
- А вы что, и в полиции были? - изумился Агеев-младший. Агеев-старший
также удивленно уставился на Семена, который как ни в чем не бывало
спокойно жевал закуску.
- Был. Где я не был только! В полиции, в партизанах. В плену был. И в
армии. До Вислы дошел и вот... - он неловко шевельнул культей. - Считай,
на том свете побывал. Да я рассказывал...
Аркадий недоумевающе перевел взгляд на отца, но тот сделал вид, что не
заметил этого взгляда, и сидел нахмурясь. Такого оборота в их разговоре он
не предвидел.
- Я обо всем рассказываю. А что? Подумаешь, секрет! Знаешь, налей-ка ты
мне еще. А то... Малюпашка такая.
- Это пожалуйста.
Аркадий с готовностью откупорил бутылку и налил полный до краев
стаканчик. На этот раз Семен выпил залпом и, не закусывая, достал из
кармана мятую пачку "Примы".
- Это вначале, наверно? В сорок первом? - спросил Агеев.
- В сорок втором, весной.
- В сорок втором больше в партизаны шли. Массовый приход после зимы. По
черной тропе.
- Во, по черной тропе. Мы с Витькой Бекешем тоже так сообразили. Зиму
перекантовались на печке, а по весне поняли: надо в лес. Тем более, уже о
партизанах заговорили. Правда, далековато они от нас появились, в
Синявском лесу, и я говорю Витьке: погоди, запашем огород и рванем. Он:
нет, медлить нельзя, себя же накажем, каждый день дорог. Конечно,
поругались, и он утречком рванул один. Я бы, знаете, тоже пошел с ним, но
мать жалко было: что она без огорода, старуха, чем прокормится? Корову
зимой забрали, коня из колхоза не возвернули, прозевали, пока я в плену
загибался, аж в Белой Подляске - там, может слыхали, огромный шталаг был.
Вот осенью оттуда бежал. Бежало много, но мало уцелело, немцы собаками
потравили, постреляли. Мне повезло: к покрову приволокся домой - голодный,
обовшивевший, весь в чиряках от простуды. К тому же дизентерию прихватил.
А дома что? Мать-старуха в холодной хате - ни хлеба, ни дров, ни картошки.
Едва кое-как до весны дотянул, от хворобы оклемался - надо снова идти бить
врагов. Бить оно, конечно, не отказываюсь, зла у меня против них по уши,
но и старуху жалко.
- А что, дома больше никого не оставалось? - спросил Агеев, который уже
близко к сердцу начал принимать этот рассказ.
- Кроме меня у матери была еще дочь, сестра моя старшая. Замужем в
соседнем районе. Но у сестры четверо детей, мужа убили в первые дни
оккупации, со свекром живет. Ну как туда матери? Сидит в своей хате
старуха.
Так вот этот Бекеш напаковал сидор и подался из села. Я остался,
вкалываю на огороде, картошку сажаю. А дня через три вертается мой
напарник - партизаны отправили назад. Оружие надо! Без оружия не
принимают. А где его взять, то оружие? Это там, где бои шли, его пропасть
на полях осталось, а в нашей местности боев никаких не было, фронт быстро
прошел, ничего нигде не найдешь. С чем идти в партизаны?
А надо вам сказать, тут другая беда насела - в местечке гарнизон
установили, полицию набирают. Ну, конечно, добровольцев, которые на
Советскую власть зуб имели, таких всех подобрали и - мало. Стали брать
разных. Присылают повестку явиться и забирают. Или просто приезжают,
входят в хату и хватают. Хорошо, если кто может отказаться, ну там
инвалид, больной, справку и
...Закладка в соц.сетях
