Жанр: Драма
Повести
... с Барановской, просто не
знаю. Пошла на три дня и пропала.
- Спрячьте меня в ее хате, - вдруг попросила Мария и почти умоляюще
посмотрела на него.
- Спрятать? - кажется, он начал о чем-то догадываться. - Что, немцы?
Полиция?
- Полиция, - тихо вымолвила Мария.
Тут следовало подумать. Конечно, ее надо спрятать, если по следу идет
полиция, но весь вопрос - где? Если спрятать у него, то не поставит ли он
тем самым под угрозу всю их конспирацию? Ведь полиция может пойти по ее
следам и выйти на него самого. Да и только ли на него?
- Так. Кто знает, что ты побежала сюда?
- Никто.
- А сестра?
- Вера не знает. Из-за нее все и вышло. Полицай этот, Дрозденко, начал
захаживать...
- Дрозденко? Начальник полиции?
- Начальник, да. К ней больше, к сестре. Раза четыре ночевал... А потом
ко мне стал приставать, - пригорюнясь, рассказала Мария и замолчала.
- Так, так, - сказал Агеев, поняв уже многое, но, пожалуй, еще не все.
Но и оттого, что понял, радости ему не прибавилось. - Ну, а ты что же? -
спросил он, нахмурясь.
Мария улыбнулась сквозь слезы.
- Вот сбежала.
Он вскочил со стула, прошел три шага к порогу и обернулся.
- Ну что мне с тобой делать?
- Я к ним не вернусь, - сказала она тихо, но с такой решимостью, что он
понял: действительно не вернется. Но как же ей оставаться здесь?
- А что же сестра? - спросил он, заметно раздражаясь и повысив голос.
- А сестра дура, вот что. У нее муж был, хороший человек, учитель, но
знаете... Невидный такой из себя. Так она все переживала, как же: сама
красавица... И вот нашла видного! Полицая продажного.
Мария затихла на скамье, утираясь платочком, горестно вздохнула и снова
мельком, словно бы украдкой взглянула на него. Агеев мысленно выругался.
Однако надо было что-то придумать. Выгонять ее в такой ситуации у него
не хватало решимости, и он думал, куда бы ее спрятать. Хотя бы на время,
конечно. А там будет видно - или она перейдет в другое место, или он
уберется отсюда. Вообще закутков-закоулков на этой усадьбе было
достаточно: хата, кухня, два хлева, сарайчик, амбар и несколько пустых или
неизвестно чем занятых пристроек, в которые Агеев еще не заглядывал. Надо
что-нибудь поискать.
- Ты посиди, - сказал он, подумав. - Я посмотрю.
Он вышел во двор и огляделся. Наверно, сперва надо было заглянуть в
стоявший за хлевом амбар с замком на высокой двери. Но, где ключ от него,
Агеев, конечно, не знал. Подойдя, он слегка тронул висячий замок, который
неожиданно сам по себе раскрылся, повиснув на короткой дужке. Агеев открыл
дверь и заглянул в полную спертых запахов темноту амбара. Однако не успел
он войти туда, отпрянул в испуге - с улицы во двор шли люди. Впереди,
отбросив в сторону жердь, шагал Дрозденко, за ним вплотную поспешали три
полицая с винтовками на ремнях.
- Ну, здорово! - сухо поздоровался начальник полиции, и Агеев, подавляя
испуг, кажется, не ответил. Решительный, почти злой тон Дрозденко не
оставлял сомнения относительно его намерений; и Агеев запоздало подумал,
что пистолет надо было спрятать где-нибудь под рукой, во дворе. - Как
дела?
Широко расставив длинные ноги в высоко подтянутых синих бриджах,
начальник полиции остановился перед Агеевым, по своему обыкновению буравил
его острыми глазками и тонким лозовым прутиком постегивал по голенищу.
- Да так, - сказал Агеев, напряженно думая: неужели он пойдет в хату?
Неужели?..
- Мой приказ получил? - понизив голос, спросил Дрозденко.
- Какой приказ?
- Задержать Калюту!
- Какого Калюту? Я не видел никакого Калюту.
Агеев говорил правду и потому смело глядел в свирепые глаза начальника
полиции, который, помедлив, переспросил:
- А ночью не заходил?
- Никто не заходил.
Дрозденко обернулся к молодому крепышу полицаю в немецкой пилотке,
выжидающе безразлично наблюдавшему за их разговором.
- Пахом! Когда его стрельнули?
- Да темнело уже, начальник.
- Ну во сколько примерно часов?
- Часов, может, в девять.
- Значит, он только еще шел, - спокойнее сообщил Дрозденко. - Шел к
дружкам на связь, да напоролся. Барановской что, еще нет? - вдруг спросил
он у Агеева. Агеев замялся, почти смешавшись от удивления, что этому уже
известно об отлучке Барановской.
- Нет, еще не приходила, - ответил он просто, будто Барановская
отлучилась куда на огород или по воду. Дрозденко молча, словно в раздумье,
прошел пять шагов по двору, мельком заглянул в окно кухни. У Агеева екнуло
сердце - хоть бы не увидел Марию. Но от окна тот спокойно повернул
обратно.
- Вот что, начбой! Придет, немедленно сообщи мне! Тотчас же! Понял?
Агеев поморщился. Это задание будто окатило его помоями, и он не сумел
скрыть своего к нему отношения, что тут же подметил Дрозденко.
- Что морщишься? Что морщишься? Я же вот не морщусь! А мне не с таким
дерьмом приходится возиться! А то чистюля, морщится! Поимей в виду:
станешь хитрить - заболтаешься на веревочке! Понял?
Агеев, однако, плохо слушал его, он лишь напряженно следил за каждым
движением начальника и очень боялся, как бы тот снова не направился к
хате. Но, кажется, пронесло - начальник полиции напоследок хлестнул
прутиком по голенищу и пошагал к улице. За ним потянулись полицаи. Агеев
молча проводил их до беседки и, когда они скрылись за поворотом улицы,
скорым шагом, почти бегом, направился в кухню.
- Мария! Мария! - тихо позвал он, прикрыв кухонную дверь.
Однако Марии на кухне не было, не было ее и в горнице, куда он заглянул
с порога. Тогда он отворил дверь в кладовку, из темной тесноты которой
послышалось тихое:
- Я тут.
Мария сидела вверху, в темном чердачном лазе над лестницей и мелко
тряслась от страха и напряжения. Он шепнул ей:
- Не бойся! Они ушли, - и опустился на пыльный, стоявший у входа ларь.
У самого подкашивались ноги - от пережитого, но больше, наверное, от
радости, что и на этот раз пронесло...
Погода явно начала портиться. После знойного лета резко повернуло на
холод - небо сплошь покрыли тяжелые серые тучи, откуда-то с северо-запада
несшиеся над местечком. Задул порывистый студеный ветер, безжалостно
рвавший еще зеленую листву с деревьев, сметая ее наземь, в траву, под
заборы, на пожухлые обаявшие картофельные огороды. Весь день было холодно
и неуютно, в сараях гудело от сквозняков; казалось, вот-вот польет дождь.
Занятый ремонтом обуви, Агеев изрядно продрог за несколько часов сидения в
сарайчике, встал, надел телогрейку. Еще с утра он позатыкал в стенах
широкие щели, мелкие же все остались, и дощатые стены по-прежнему
светились как решето. У него не было часов, но время, похоже, перевалило
за полдень, и захотелось есть. Все утро, сидя за сапогами, он не
переставал думать о Марии и временами просто не мог взять в толк: как ему
быть с ней? Хорошо, что девушке удалось провести полицию и убежать от
сестры, но если полиция что-либо заподозрит, то и на этой усадьбе не
скроешься. Она перевернет все вверх дном и найдет, что ищет. Разве что у
полиции были пока дела поважнее, но вдруг Дрозденко заинтересуется Марией
и нападет на след? Где ее спрятать? К тому же как быть с пропитанием, чем
он прокормит ее, если Барановская задержится надолго? Видно, надо было
браться за ремонт обуви для местечковцев, это бы дало какой-нибудь кусок
хлеба, но он еще не отремонтировал привезенную из леса, которую, конечно
же, там ждали. И он старался, спешил, хотя за полдня починил лишь три
сапога - кое-как прикрепил подошвы, прибил каблук, наложил заплатку на
прорванную головку кирзачей. Больше он не успел. И без того разламывалась
поясница и ныла раненая нога - от бедра до колена. Подумав, что, видно,
надо состряпать что-нибудь на обед, он забросил под топчан сапоги,
инструменты и пошел на кухню. Картошка у него была накопана, оставалось
сварить ее, вот и весь их обед. Правда, еще надо было пошарить в жухлом
огуречнике, где среди переспелых, желтых семенников попадались маленькие
скрюченные огурчики. Некоторые из них безбожно горчили, но, посолив, он
все равно ел их с картошкой. Благо соль пока была, в буфете на кухне
стояла двухлитровая банка. Соли должно хватить надолго.
Он осторожно потянул на себя кухонную дверь, но та была заперта изнутри
и отворилась только после повторного его рывка. Перед ним у порога,
смущенно улыбаясь и слегка приподняв запачканные чем-то руки, стояла
Мария. В печи весело горели сухие дрова, на конфорке что-то трещало,
источая неотразимо вкусный запах жареного. Глядя на улыбавшееся лицо
девушки, Агеев тоже не сдержал улыбки, внутренне подивившись перемене,
происшедшей с ней за время его недолгого отсутствия.
- А я думал картошку варить, - сказал он, подходя к плите. Мария тоже
метнулась за ним, что-то перевернула на сковородке, что безбожно трещало в
жиру и необыкновенно вкусно пахло. - Что это?
- Драники!
Она снова бросила на него насмешливый взгляд, словно ожидая похвалы или
порицания.
- Ого! Вот это хозяйка! - похвалил он. - А я горевал, чем буду тебя
кормить.
- Прокормимся как-нибудь, - Мария беззаботно махнула рукой. - Картошка
есть?
- Картошка-то есть...
- Ну так с голоду не помрем. А там видно будет.
Он осмотрел плиту, на краю которой уже стояла тарелка нажаренных
драников и белела поллитровая стеклянная банка, наверно, с каким-то жиром.
- А где жир взяла?
- А у тетки в буфете. Гусиный жир.
- Гусиный?
- Гусиный. Для драников пойдет. Вот попробуйте! - предложила она и,
подцепив вилкой верхний подрумяненный драник, подала Агееву. - Ну как?
- Спрашиваешь! Объедение! - сказал он, с жадностью поедая хрустящий,
действительно вкусно пахнущий драник. - И где ты научилась такому?
- Ну это просто. В Белоруссии такое в каждой хате умеют.
- Так то в деревне, - сказал он, присаживаясь на стул. - А ты ведь
горожанка?
- Горожанка. Но эта горожанка, к вашему сведению, по два-три месяца в
году жила самым цыганским образом. В поездках и походах по всей
Белоруссии.
- За какой надобностью?
- За песнями.
- То есть? - не понял Агеев.
- Просто. Собирали фольклор. Отец - специалист по фольклору, все лето в
экспедициях. И я, как подросла, с ним каждое лето.
- Интересно, - сказал он, размышляя и как бы другими глазами поглядывая
на Марию.
- Очень даже интересно, - подтвердила она. - Столько песен наслушалась,
столько людей навидалась. А природа!.. С ума сойти можно. А вы откуда
родом?
- Рассонский район, слыхала?
- А как же! Из Рассон когда-то мы привезли собачку. Беспородный щенок,
а такая умница! Умнее всех собак, какие у меня были.
- Собаки - это хорошо, - сказал он, думая, однако, о другом. - Нам бы
вот собачку. А так придется дверь закрывать на крючок.
Агеев встал, закинул в пробой крючок и в щель возле занавески глянул в
окно.
- В случае чего, как тебя прятать будем?
- А я наверх! - сразу согнав улыбку, сказала Мария.
- Наверх - это хорошо. Но там...
- А ничего. Там можно отсидеться. А в случае чего - через слуховое окно
по крыше и в огород.
- Да?
Пока она хлопотала у плиты, Агеев открыл дверь в кладовую. Заглянул в
темный верх, где едва светился квадратный лаз на чердак. По шаткой
лестнице он осторожно взобрался туда, вдыхая застоялые, непонятного
происхождения чердачные запахи. Чердак был просторный, пустой и
полутемный, с широкой кирпичной трубой посередине и слуховым окошком в
боковом скате крыши, из которого и проникал сюда скупой свет пасмурного
дня. В ближнем конце возле лаза валялась какая-то хозяйственная рухлядь,
висел на стропиле облезлый старый кожух и стоял расписанный красными
цветами сундук с выдранным замком. Возле окна на освещенном месте валялось
смятое лоскутное одеяло с подушкой, видно, покинутый кем-то временный
приют в этом гостеприимном доме. Маленькое слуховое окошко выходило на
середину ската почерневшей гонтовой крыши, внизу лежал заросший осотом
участок картошки; поодаль чернел покосившийся забор соседской усадьбы. В
случае опасности окно, конечно, явилось бы спасением, но разве что ночью.
В светлое время эта сторона хаты была вся на виду с улицы.
Агеев спустился на кухню, запах драников мучительно дразнил его
обоняние, и теперь он во второй раз приятно удивился. На середине
стоявшего у стенки стола белела разостланная чистая салфетка, на которой
высилась в тарелке целая горка жаром дышавших драников. Рядом ждали едоков
две небольшие тарелки с голубыми цветочками на полях, по обе стороны от
которых лежало по вилке. Мария стояла к нему спиной у стены и, вытирая
что-то полотенцем, сосредоточенно рассматривала пейзаж в желтой рамке.
- Что, хорошая картинка? - спросил Агеев.
- О, это же "Снег" Вайсенгофа - мой любимый пейзаж. У нас в Минске
точно такой висел над комодом. Отцу подарили на день рождения.
Агеев мало что понимал в живописи, его больше привлекала музыка, он
даже учился когда-то играть на гармошке... Но сейчас он с неожиданным для
себя интересом посмотрел на пейзаж. Впрочем, ничего особенного - болото,
стога сена, кочки, освещенные солнцем, но действительно все такое похожее,
словно всамделишное, а не изображенное на бумаге.
- И репродукция хорошая, - сказала, вглядевшись, Мария. - Когда-то
любила зимние пейзажи... Ну да ладно, давайте к столу. Будем кормиться.
- Ну и ну! - сказал Агеев удивленно и озадаченно. - Вот это хозяйка!
Что только скажет тебе тетка Барановская?
- Ничего не скажет! - легко бросила Мария, тоже присаживаясь к столу
напротив. - У меня с теткой Барановской лады. Она славная женщина.
- Попадья! - в шутку сказал Агеев.
- Ну и что ж! - лукавые глаза Марии округлились. - Ну и что ж, что
попадья? Попадья по мужу, а так она народная учительница. Кстати, как и
мой папаня.
- А он что, тоже учительствовал?
- Когда-то. Давно. До того, как начал работать в академии.
- Академик, значит!
- Нет, не академик. Просто научный сотрудник, - сказала Мария и,
вздохнув, заговорила о другом: - Где теперь моя бедная мамочка? Погибла,
наверное. Или, может, в Москве?..
- Все может быть, - сказал он. - А отец что, не на фронте?
- Отца уже нет в живых.
- Умер?
- Да. Четыре года назад...
Они замолчали ненадолго. Агеев ел быстро, по-солдатски, больше орудуя
вилкой, меньше ножом. Драники - действительно объедение. Он бы съел и еще
столько и не знал, как быть, когда она положила в его тарелку еще два в
качестве добавки.
- Нет, нет! - сказал он. - Я уже.
- Так и уже? Съешьте еще два.
- Ну хорошо. Кстати, будем на "ты". Идет?
- Ну знаете... Я как-то не привыкла. А кстати, как ваше имя? Если не
военная тайна?
Агеев тщательно дожевывал драник, соображая, как все-таки назваться
Марии. Наверное, надо было ей что-то объяснить, но не сейчас же объяснять,
и он, подумав, сказал:
- Олег.
- Олег? Хорошее имя. К хазарам собрался наш вещий Олег, -
продекламировала она и улыбнулась, зардевшись полненькими, с ямочками
щеками. От него не скрылось это ее смущение, и он вдруг неожиданно для
самого себя спросил:
- А сколько тебе лет, Мария?
- О, много! - махнула она рукой и вспорхнула от стола. - Уже двадцать
один. Старуха!
- Да, - сказал он. - Девчонка! На шесть лет моложе меня.
- Правда? Это вы такой старый?
- Такой старый.
Что-то игривое готово было войти в их отношения, когда на время
забывается действительность и дается воля свойственным их возрасту обычным
человеческим чувствам. Но Агеев заставил себя вернуться с неба на землю -
страшную землю войны, на которой их поджидало нелегкое и надо было
ежеминутно остерегаться худшего. Не до кокетства сейчас с этой милой, но,
в общем, видно, довольно беззаботной девчонкой.
- А вы все сапожничаете? - спросила она, наспех убирая в буфет посуду.
- Ты, - поправил он.
- Ну да... Ты.
- Сапожничаю.
- Так много нанесли! Богатым будете...
- Будешь.
- Ну, будешь.
- Богатым не буду, - сказал он. - Потому что бесплатно.
- А вы что, в самом деле...
- Ты, - поправил он.
- Ты в самом деле сапожник?
- В силу необходимости.
- Я так и думала. Командир, наверно? - сказала она и, прислушиваясь к
чему-то, чего совершенно не услышал он, замерла у раскрытой дверцы буфета.
- Что такое?
- Вроде... Ходит кто-то...
Агеев вскочил из-за стола, кивнув ей, и она, все поняв без слов,
метнулась в сторону кладовки. Сам он откинул крючок и не спеша вышел во
двор.
Во дворе, однако, нигде никого не было, только шумел в ветвях клена
напористый ветер; жердь, пристроенная им на въезде во двор была на своем
месте. Он выглянул через нее на улицу, но и там было пусто, у тына
напротив ходили, что-то поклевывая, две белые курицы со взъерошенными
перьями. Агеев, прихрамывая, вернулся во двор и вдруг увидел на огороде
под яблоней человека в темном пиджаке и в шляпе. Пригибая голову под
низкими ветвями и придерживая рукой шляпу, тот не спеша выбрался во двор,
надкусил только что сорванное яблоко. При виде Агеева сладко заулыбался
сморщенным, землистого цвета личиком.
- А я вот, знаете, соблазнился яблочком. Оно грех, конечно, но яблоко,
знаете, грех не большой. Вполне простительный, пан Барановский, - легко
заговорил недавний его знакомый Ковешко.
Агеев молча смотрел на странного гостя, не зная, как говорить с ним:
шутя, всерьез, приглашать его в хату или удержать здесь. Неприятное
чувство уже завладело им, он понял, что это приход не за яблоками,
конечно. И он присел на скамью под кленом, сделав вид, что заболела нога.
Ковешко, поедая яблоко, остановился напротив.
- Поговорить пришел, - сказал он просто и отбросил огрызок. - Нехай пан
попросит в дом.
- Счас, - сказал Агеев, растягивая время, чтобы дать возможность Марии
скрыться из кухни. Нога, знаете...
- А, понятно. Болит? Конечно, будет болеть. Если тяжелое ранение...
Они вошли на кухню, Агеев выдвинул гостю стул, сам сел по ту сторону
стола напротив.
- О, тут у вас тепло. И запах! - хрящеватыми ноздрями Ковешко с
жадностью втянул воздух. - Запах как у хорошей стряпухи. Интересно, сами
готовите?
- Сам, - сказал Агеев, в душе проклиная его обоняние. Еще полезет
искать стряпуху.
- Хозяйка не явилась? - тихонько спросил он и насторожился. По этой его
настороженности Агеев понял, что хозяйка - не праздный его интерес.
- Нет, еще нет, - сказал Агеев. - А что, вас хозяйка интересует?
- Совсем нет. Спросил ради простого любопытства. А так нет. Вовсе не
интересует. Ведь она же вам не родительница? - спросил он и снова прищурил
острые глазки.
- Ну, допустим, - сказал Агеев, вдруг вспомнив свой первый разговор с
начальником полиции. Черт их знает, как с ними держаться, с этими
служителями новой власти? Работают они заодно или врозь?..
Ковешко тяжело вздохнул, задумчиво пробарабанил пальцами по гладкой
доске стола. Хорошо, что Мария успела прибрать посуду.
- Видите, пан Барановский... - он слегка замялся, но тут же нашелся и
договорил: - Будем называть вас так. Нам известно, конечно, что вы не
Барановский, но теперь не будем уточнять. Главное, вы белорусин, и я это
почувствовал сразу...
- Это каким же образом? - по-прежнему держась на известной дистанции в
отношениях, спросил Агеев.
- Э, что тут спрашивать. Я, пане, земляка-белорусина за версту чую.
Нюхом чую. А вы, извините, хоть и по-российски говорите, но в каждом вашем
слове звучит белорусин. Древняя мова, знаете, с поганских времен, со
времен Великого княжества. Ее не так просто искоренить. Если российцы за
столетия не искоренили...
- А как же немцы?
- Простите, что немцы? Не понял, - сразу наморщил увядшее личико
Ковешко.
- Как немцы отнесутся к этой мове?
- Хе-хе, батенька, это весьма проблематично, - осклабился Ковешко. -
Весьма проблематично, хе-хе. Но мы выживем, - вдруг тише, но яростнее
заговорил гость. - Мы выживем! Главное - искоренить зло номер один. А
потом...
- Как бы нас самих не искоренили, - не удержался Агеев.
- Нет, этого не может быть. Этого не должно быть, - потянулся к нему
через стол Ковешко. - Немцы - культурная нация. К тому же сила
христианской традиции. Я долго жил среди них, знаю... я весьма уповаю...
- На их культурность?
- Да, и на культурность.
- Культурность, а убивают сотнями. Женщин и детей! И заботятся, чтоб
еду с собой взяли. На трое суток! - вдруг с гневом прорвалось в Агееве, и
он тут же пожалел: нашел перед кем метать бисер. Но сказанного не
воротишь. Он думал, что Ковешко разозлится и станет угрожать, а тот вдруг
упрекнул со снисходительной укоризной:
- Так это же евреев! Надо понимать.
- А евреи - не люди?
- Неполноценная раса, - с нажимом сказал Ковешко. - Оно, может, и
чересчур жестоко. Может, и не совсем по-христиански, но... Если
разобраться, они нам чужинцы. Они испортили нашу историю. Они веками
разжижали дух белорусинов. Не будем жалеть их...
- Не будем жалеть мы, не пожалеют и нас.
- И не надо. Не надо, пан Барановский, не надо жалости! Жалость - удел
слабых. Это хотя и христианское чувство, но, несомненно, из числа
атавистических. Не надо жалости! Сейчас нам нужны сила и сплоченность.
Конечно, под германскими знаменами, фюрер - он вождь арийцев, а белорусины
наполовину арийцы. Кривичи которые. Правда, некоторая часть сильно
подпорчена инородцами, особенно татарами и жидами. Но мы люди скромные,
рады и тому, что осталось. Есть, есть здоровое ядро, из которого
разовьется раса. Надо только положиться на силу.
- На германскую силу? - с иронией уточнил Агеев.
Ковешко иронии не понял и почти обрадовался подсказке.
- Вот именно - на германскую. Другой силы на земном шаре теперь, к
сожалению, не существует.
- А вдруг найдется, - с не слабеющим чувством протеста сказал Агеев и
посмотрел в блеклые глаза гостя. В глубине их тлел, однако, довольно злой
огонек, и Агеев сказал себе: хватит, так можно и доиграться. Наверное,
что-то понял и гость, может, смекнул, что слишком далеко зашел в своем
разговоре - хотя и с белорусином, но, в общем, малознакомым ему человеком.
- Ну что ж, приятно, знаете ли, поговорить с умным... и твердым
человеком. Твердость убеждений, она всегда что-то значила. Даже и
ошибочных. Теперь это нечасто бывает. Вот и эта... ваша хозяйка, значит...
Барановская. Она ведь женщина твердых взглядов?
- Не знаю, - с нарочитым безразличием сказал Агеев. - Не интересовался.
- Не интересовались? И напрасно. Вот вы побеседуйте как-нибудь...
- Как же побеседуешь, если ее нет? Уже вторую неделю.
- Это печально. Нам она тоже нужна. Нам она даже необходима. Но куда
она запропастилась? А вам она не говорила? - спросил Ковешко и снова
замер, полный внимания.
- Нет, ничего не говорила.
- Да, вот загвоздочка, - гость снова задумчиво побарабанил по столу
худыми пальцами. - Знаете что? Она должна дать о себе знать. Не может того
быть, чтобы не дала о себе знать. Так вы это, того... незамедлительно
сообщите.
- Это куда? - спросил Агеев. - В управу или в полицию?
Ковешко хитро прищурился.
- Не знаете? Какой вы, однако, непонятливый, в самом деле... При чем
здесь управа?
- Так вы же в управе работаете?
- Это, батенька, неважно, где я работаю. А сообщить следует в СД. Это,
знаете, в помещении бывшей милиции...
- А Дрозденко? - не мог чего-то понять Агеев.
- Не беспокойтесь, пане. Дрозденко мы объясним.
- Вот как! - удивился Агеев, подумав про себя: черта лысого вы от меня
дождетесь. И вы с вашей СД, и Дрозденко тоже.
Он молча проводил гостя до улицы, и тот, видно, удрученный какой-то
неудачей (может, отсутствием Барановской), сухо кивнул на прощание и
мелкими шажками засеменил по улице. Агеев еще постоял недолго, чувствуя,
как где-то внутри у него поднимается злобная волна - от своего бессилия,
пассивной покорности, вынужденной подчиненности. И кому? Они уже связали
его и с СД, мало им оказалось полиции. И вот вынуждают - упрямо и
настойчиво - на явное предательство, теперь уже по отношению к
Барановской. Хотя в случае с Барановской он не мог им ни пособить, ни
нашкодить, он сам ничего о ней не знал. Но как бы не пронюхали о Марии!
Правда, похоже, пока что она их не интересовала, может, не заинтересует и
вовсе? Пропала, ну и бог с ней, видно, у них есть дела поважнее. Разве что
случайно, выслеживая Барановскую, могут наткнуться на Марию, тогда уж,
пожалуй, им несдобровать обоим.
Агеев прошел по тропинке в огород, осмотрел сад, словно там мог
прятаться новый Ковешко, и не спеша вернулся на кухню. Марии, конечно,
простыл тут и след, наверное, забилась на чердак, и он, накинув в пробой
крючок, взобрался туда же. Мария сидела на корточках в темном углу за
сундуком.
- Ушел, не бойся...
Она с облегчением выбралась на место посвободнее, отряхнула от пыли
подол сарафанчика. Следы страха и тревоги еще тлели в ее настороженном
взгляде, внимание уходило в слух. Но, кажется, вокруг было тихо.
- Что он? Про меня спрашивал?
- Про Барановскую, - тихо сказал Агеев. - Зачем-то им Барановская
понадобилась.
- Вербуют, наверно, - просто сказала Мария, и он насторожился.
- Вербуют? А зачем им ее вербовать?
- А они теперь всех вербуют. Почти поголовно. Чтоб потом выбирать. Кто
нужнее.
Они оба стояли возле слухового окна, вглядываясь в его мутные,
затянутые паутиной стекла и вслушиваясь в неутихающий шум ветра в ветвях.
Мария с брезгливой гримасой на серьезном личике вертела пуговицу своего
вязаного жакета.
- Этот... Дрозденко и ме
...Закладка в соц.сетях
