Жанр: Драма
Орфография
...шись, что сейчас
уедут без него, рванул заднюю дверцу. Почти все пространство салона занимал огромный,
широкий, буйно-кудрявый человек, приветствовавший Ятя по-итальянски. Итальянского
Ять не знал и ничего, кроме приветствия, не понял; толстяк продолжал жестикулировать
и клокотать, так что Ять еле втиснулся в машину и постоянно получал толчки и тычки.
- Это тенор Маринелли, - пояснил Грэм. - Он едет туда налаживать культурную
политику. Его предложил я, потому что здесь он оставаться больше не может. Его позвали
на гастроли в октябре, а в ноябре он уже не смог выехать. Славный малый, но совершенно
беспомощный.
Услышав свою фамилию, Маринелли заклокотал еще громче. Голосу его было тесно в
кабине.
- Он не говорит по-русски, а я не знаю ни одного языка, но понимаю его, - вставил
Грэм.
Ять по-английски спросил тенора, откуда он, - тот, обалдев от счастья, что нашелся
вменяемый собеседник, принялся на невозможном, но стремительном английском
рассказывать свою жизнь, прибавляя фантастические подробности. Он прибыл из
Милана. Он пел в Париже, в Нью-Йорке, в Лондоне ему подарили дом, в Неаполе он
выступал на Везувии - один из всех, один из всех! Он прибыл в Петербург по
приглашению Караванова. Где теперь Караванов? Он вынужден был искать пропитания
где попало, в посольстве никто ничего не знает, ему выдавали какие-то деньги и
приглашали обедать, но половина посольских сбежала еще летом, а вторая половина сама
не может ничего решить. Поездов нет. Ему советовали ехать в Москву. Он воздержался,
ибо Москва - варварская столица и там вовсе нет ценителей прекрасного. Он пел перед
солдатами, это прекрасная, благодарная публика, ему дали хлеба, но в Петрограде нет
настоящей оперы. Он предлагал себя в три театра, но во всех трех нет вакансий, нет
спектаклей, эти невежды не слышали его имени! И какие могут быть спектакли в городе,
где нет топлива и электричества... Он жил в гостинице, жил в посольстве, жил у нового
друга, но новый друг не понимает ни одного языка.
Итальянец болтал темпераментно и неостановимо и был, в сущности, добрая душа. Ять
разомлел в тепле, он давно не ездил в автомобиле. Есть все-таки своя прелесть в том,
чтобы быть народным комиссаром. Они катили по пустому городу, слегка юзя на
обледенелых мостовых, заносясь на поворотах, - шофер не произносил ни слова, молчал и
Грэм. Итальянец перестал рассказывать и принялся петь - и тут в перспективе пустынной
улицы, уже на подъезде к Неве, Ять заметил детскую фигурку.
- Остановите! - закричал он не своим голосом, перекрывая тенора. - Остановите, черт
бы вас побрал!
Шофер тормознул, и машина резко встала, вильнув задом.
- В чем дело? - обернулся Грэм.
- Подождите секунду, я видел там ребенка, - задыхаясь, объяснил Ять. - Я знаю этого
мальчика, он потерялся, переночевал у меня и сбежал... Ради Бога, я только посмотрю...
- Но вы не можете взять его с собой, - сказал Грэм.
- Да черт с ним, с Крымом, - если это он, я останусь. Не бросать же. А может, уладим
как-нибудь, - Ять уже выбирался из машины. - Только не уезжайте без меня, я сейчас!
Он пробежал метров двадцать, скользя по льду, прятавшемуся под мокрым снегом,
повернул налево - никого.
- Петечка! - кричал Ять среди пустой улицы. - Пе-теч-ка!
Ответа не было. Ять пробежал метров пятьдесят, заглянул в пару подворотен - пусто.
Чье-то бледное остренькое личико, больше похожее на морду хорька, прильнуло к окну
второго этажа и скрылось. Света в квартирах не было - то ли берегли керосин, то ли
привыкли рано ложиться. У пещерного человека не бывает вечерних досугов.
Ять бежал, и звал, и вглядывался в темноту, - но мальчик мелькнул и исчез, и снова
нельзя было сказать, был он или померещился.
Искушать терпение шофера Ять боялся. Поезд ждать не станет. Он еще раз отчаянно
крикнул: "Пе-теч-ка!", подождал (не было и эха, звуки отвесно падали в сырую, вязкую
ночь) и побежал назад к машине. Шофер тронул ее с места, когда Ять еще только
захлопывал дверь.
- Мы успеем, - успокоил всех Грэм. - Теперь близко. Вы не нашли его?
- Нет, - сокрушенно ответил Ять, задыхаясь от бега.
- А что за мальчик? Вы расскажете?
- После.
Это был знаменитый впоследствии, единственный поезд, отправившийся из
Петрограда в Крым за всю зиму и весну восемнадцатого года. Состав из шести вагонов 4
марта 1918 года отправился на помощь молодой Таврической республике,
провозглашенной в феврале и запросившей у петроградских товарищей помощи и совета.
Крым мог дать продовольствие, был ценен и как форпост на Черном море, и потому в
Смольном на просьбу откликнулись немедленно. Пять вагонов были забиты оружием,
реквизированным имуществом, агитационной литературой, кумачом, без которого не
может обходиться молодая революция, и краской, без которой она не напишет на кумаче
ни единого лозунга. В штабном вагоне ехали военные, призванные организовать
крымских матросов на защиту их завоеваний, комиссар Рыленко, отвечавший за
сохранность имущества, и несколько полуслучайных людей, напросившихся в попутчики.
Помимо Грэма, Ятя и Маринелли, тут была пожилая учительница, откомандированная в
Крым по настоянию Чарнолуского для налаживания в республике системы просвещения,
и два художника - Марягин и Колосов, которых Чарнолускому порекомендовали из
Крестовской коммуны.
В вагоне было тепло. Это был прекрасный, чудом сохранившийся вагон - из тех, в
которых ездило высшее офицерство. Он был по-прежнему украшен двуглавым орлом.
Комиссар Рыленко, обитавший в первом из пяти купе, встал навстречу Грэму:
- Здравия желаю, товарищ писатель.
- Со мной друг, который наладит крымскую печать, и знаменитый певец, о котором я
вам говорил, - деловито, попадая в обычный комиссарский тон, произнес Грэм. Ять
никогда не видел его таким - сдержанно возбужденным, строгим: вероятно, таков должен
быть капитан на мостике. - Люди проверенные, я давно знаю обоих.
- Присаживайтесь, товарищи, - Рыленко указал на полки. - Сейчас перекусим. Путь
неблизкий, не самый простой, не исключены нападения, но думаю, доедем исправно.
Он был явно из простых, но в нем обозначался уже правительственный лоск, штабная
грация. Но Ятя теперь ничто не раздражало: благодаря чудесной перемене он уезжал из
города, который сделался ему невыносим, с ним случилось то, что он больше всего любил,
- чудесное приключение, не имевшее объяснения, - и он, привыкший ожидать только
оскудений жизни, радостно впитывал новизну. Душа его, истомившаяся без надежды,
оживала и расправлялась, как смятый листок - или, точней, как стрекоза, вытащенная из
воды. Маринелли намурлыкивал что-то итальянское. Комиссар проявлял к нему как к
иностранцу особенное уважение и предупредительность. Ординарец, стройный юноша в
кожаном пальто, тонко нарезал сало. Комиссар достал фляжку и разлил по серебряным
стопочкам коньяк.
- За успешное путешествие! - провозгласил он.
Черт знает что, думал Ять. Столица едва не взята, хлеба нет, а они отправляют в Крым
пять вагонов. Странный назревает режим: на необходимое у него никогда ничего нет, а на
излишнее всегда найдется. Еще немного, и я готов буду их признать своими.
Удивительные вещи делают с людьми сало и коньяк!
Маринелли, проникшийся симпатией к единственному за много дней собеседнику,
подмигивал ему, сидя напротив. В половине первого ночи поезд тронулся. Комиссар
опустил красные плюшевые шторы, и вид проносящихся за окном ледяных пространств
перестал отвлекать Ятя от трапезы. Разговоров почти не было. Разлили по третьей. Вот и
бродячий артист, подумал Ять. Огромное лицо Маринелли широко улыбалось ему, певец
встряхивал черной курчавой шевелюрой и то и дело принимался петь новую арию, словно
провозглашая радостный переход от утомительных холодов и разговоров первого действия
к приморской буффонаде второго.
действие второе. Беглый гласный
"Пляшет перед звездами звезда,
Пляшет колокольчиком вода,
Пляшет шмель и в дудочку дудит,
Пляшет перед скинией Давид."
Арсений Тарковский
"Колебания, которым подвержено множество многих доблестных людей,
объясняется тем, что смерть по-разному предстает их воображению. Единственное,
что в силах разума, - это посоветовать от нее взоры и сосредоточить их на чем-нибудь
другом. Не так давно некий лакей удовольствовался тем, что пустился в пляс на том
самом эшафоте, на котором его должны были колесовать."
Ларошфуко
"Я так озлобился, что сегодня толкнул маленького мальчишку. Прости мне, Господи."
Александр Блок
Из дневников
1
Многие и тогда, и потом задавались вопросом: отчего в 1918 году так много было
случайных встреч, романных совпадений, отчего все герои тогдашней прозы постоянно
сталкивались на необъятном российском пространстве, словно вся грандиозная катавасия
для того только и затевалась, чтобы какой-нибудь Иван встретился с Катей и продолжал с
маниакальным упорством обнаруживать ее везде, куда бы ни сунулся, - так что под конец
потрясенному читателю начинало казаться, что в России, кроме Ивана с Катей, никого
особенно не было? Сидят они, положим, в своем Петрограде или на даче в 1916 году, и
разыгрываются между ними обычные для того времени комнатные страдания: у него
сомнения, у нее запросы, и вообще ей больше нравятся военные. В семнадцатом году она
отправилась к тетке на юг, он остался в городе и шляется по улицам, как помешанный,
присоединяясь то к одной, то к другой толпе, - но и толпы шатаются так же, не зная, куда
бы влиться. Рано или поздно при таких делах начинают постреливать, и Иван, не желая
уезжать на юг, где есть шанс увидеться с Катей, успевает завербоваться в экспедицию
какого-нибудь Чулюкина, исхитрившегося убедить Временное правительство в
необходимости срочного изучения быта северных народностей.
Но не успели они доехать еще до ближайшей северной народности, как в Архангельске
настигает их весть о петроградском перевороте. В экспедиции, естественно, раскол.
Одни, как Чулюкин, уверены в необходимости далее следовать намеченным маршрутом:
какая бы ни была в России власть, а истинным интересам страны служит прежде всего
честный ученый. Другие разворачиваются и - в Петроград, в водоворот событий. Кому
какое дело до ваших северных народностей! Иван мучительно колеблется, но тут
встречает Катю. Катя, что с тобой, как ты попала в Архангельск из Мучкапа? Ах, видишь
ли, тетя больна, дела наши совсем расстроены, и ее новый муж, адвокат Красновский, так
на меня смотрел... а как раз на соседней улице остановился вернувшийся с фронта
поручик Черенцов, у него там сестра. И... но ты понимаешь, конечно, ничего серьезного...
он уехал сюда в британскую миссию - куда мне было бежать? И вот я здесь. Познакомься,
Алексей. Черенцов щелкает каблуками, зубами, глазами. Разрешите откланяться. Катрин,
не задерживайся, я буду ждать.
Ну тебя к черту, Катя, сердито бросает Иван. Не сердись, глупый, говорит она ему со
снисходительностью взрослой женщины (ну как же, с поручиком!..). Мы еще увидимся,
когда будем достойны друг друга... а пока нас несет, как сухие листья, нет у нас родины,
нет нам изгнания.
Ивану теперь совершенно не до народов Севера. Ах так, отлично, говорит Чулюкин,
играя желваками. С ним осталось всего пять человек, но ничто не остановит
исследователя. С горсткой вернейших выходит он из Архангельска и пропадает из поля
зрения повествователя, затертый где-то во льдах, в "Ниве", во "Всемирном следопыте".
Обратно в Питер Ивану не хочется - он едет на Украину, намереваясь оттуда пробраться
за границу. В бесконечных, битком набитых, непредсказуемо останавливающихся и
трогающихся поездах, с пересадками, спотычками и провалами беспамятства добирается
он до Харькова, и первая, кого он там видит, - Катя! Черенцов бежал со своими
англичанами, она уехала со Злотником (Авраам, это Ваня, я вам рассказывала, наши
матери дружили когда-то). Ах, матери. Больше нас, значит, ничего не связывает. Ну что
ты дуешься, глупый, - зачем ему знать о нас больше? Авраам ездит по югу, скупает
продукты, собирается обменять в Петрограде... вообще человек темный, но с задатками.
Хорошо же, Катя. Вот до чего ты докатилась. Кстати, знаешь, Ваня, где я тут
остановилась? Нам (о, проклятье!), нам сдала комнаты местная учительница, двоюродная
сестра твоего Чурю... Чири... Чулюкина, черт бы тебя побрал! Не сердись, милый.
Я не сержусь, милая, сквозь зубы отвечает Иван и тут же вступает в Добровольческую
армию, которая как раз случилась тут неподалеку. Жестоко разочаровавшись в архаичном,
напыщенном, далеком от народа "Белом Деле", не веря в любовь, не видя будущего для
России, он дезертирует и с отчаяния пополняет собою банду местного батьки,
романического типа по прозвищу Шаравый. Он сожительствует с цыганкой, устраивает по
ее капризу показательные расстрелы и питается кокаином. Однажды Ивана вызывают в
штаб Шаравого: нужно допросить странного человека, побиравшегося по селам. Может
быть, он шпион? Во всяком случае, выдает себя за англичанина. Иван приходит в штаб и
видит Черенцова. Глаза их встречаются. Черенцов понимает, что ему конец. Иван
понимает, что благородство в нем сильнее жажды мести. Да, этот человек действительно
англичанин, я узнаю его лондонское произношение. Отпустите его. Отпустить, говоришь?
Нет, пущай с нами остается, воюет, по-своему нас учит. Мы ведь рано или поздно до
самой его Англичании дойдем. Улучив момент, поручик сквозь зубы по-английски
говорит Ване: "I shall remember you for it!" В голосе его слышится не столько
благодарность, сколько угроза. В первом же бою Черенцов перебегает к красным. В этом
бою тяжело ранят и Ваню. Подбирают его уже красные, и первая, кого он видит, -
медсестра по имени Катя. Конечно, Злотник оказался мерзавцем (как будто он мог
оказаться кем-то другим!). Мгновенно перекрасившийся Черенцов клевещет на Ваню,
объявляя его злейшим контрреволюционером и правой рукой Шаравого. Но красный
командир, бывший ученик Чулюкина (в те еще времена, когда тот преподавал географию
в московской гимназии), с помощью Кати восстанавливает историческую справедливость.
Черенцова уводят в расход (он оглушительно щелкает зубами), а Иван оказывается в
штабе. Нам грамотные нужны.
Рассказывать ли, как, убоявшись красных жестокостей и долгих, нудных,
бессмысленных дискуссий с учеником Чулюкина, Иван дезертирует и оттуда? Как
пробирается в красный Петроград и устраивается в новую экспедицию, идущую на поиски
предыдущей? Как в конце концов по легендам северных народностей он находит
странного белого человека, прошедшего тут три года назад, и наконец обретает Чулюкина
- совершенно очукчившегося, женатого на северной девушке, которую туземцы называют
Сон О Полете Пчелы Вокруг Оленя. И добавлять ли, что в этой девушке он скоро узнает
Катю, которая и говорит ему наконец: вот час и настал, теперь ты не мальчик, но муж?
Ах, оставь, Катя. Какой я теперь муж? Вечно мы называем мужем того, у кого не
осталось надежды... Прощай, Катя, я никогда не мог застать тебя одну, но и никогда не
мог избавиться от тебя вполне. Всюду, куда я ни ткнусь, ты будешь торчать на моем пути,
- и я готов поспорить, что первая, кого увижу на американском берегу, сбежав в Америку,
будешь ты, в обществе двоюродной сестры Чулюкина. Но слышишь ты это оглушительное
щелканье бича за порогом чума? Ах нет, милый, ничего страшного, это пастух ведет
оленей... Нет, Катя. Так щелкать может только Черенцов,
чудесно спасшийся, навеки завязанный с нами в единый узел. Нам никуда не деться друг
от друга. Прощай, Катя.
...А между тем прибыли на темный симферопольский вокзал, удивительно людный для
двух часов ночи: представители Таврической республики суетились у поезда, выгружая
консервы, музыкальные инструменты и кумач. Товарищ Рыленко, сразу ставший
необыкновенно начальственным, беседовал возле штабного вагона с председателем
крымского Совнаркома. Ятю, Грэму и Маринелли он неопределенно махнул куда-то в
конец платформы - там должна была их ждать крымская комиссарша просвещения;
самому Рыленко было не до попутчиков. Из тихого, секретного разговора предсовнаркома
Крыма с московским гостем Ять уловил только испуганный вопрос крымчанина о немцах
и решительное уверение Рыленко: "Сюда - не войдут". Грэм, поманив за собой
Маринелли с Ятем, сделал шагов пять в указанном направлении, после чего стремительно
юркнул в щель между станционными постройками и оттуда шипящим шепотом позвал:
- Да сюда же, черт...
- Вы что, не пойдете к комиссарше?
- Только затем я и тащился полторы тыщи верст, чтобы увидеться с комиссаршей... За
мной! Ять покорился.
Теперь во влажной, непроглядной крымской ночи, еще холодной, но уже явственно
пахнущей кипарисами и пробуждающейся землей, Ять и Маринелли шли за Грэмом,
всецело доверившись его сверхъестественной памяти. По долгим скитаниям он знал в
Крыму каждый куст и уж точно каждый кабак - все дальше отходя от вокзала, они
проплутали с четверть часа по узким и запутанным улочкам, пока не вышли к дукану,
распространявшему вокруг себя дивный аромат жареного мяса и кофе. Видимо, Грэм,
гордившийся тонкостью обоняния, с самого начала шел на этот запах. Дверь дукана была
прикрыта, занавески задернуты - сквозь них сочился багроватый свет. Грэм решительно
толкнул дверь.
- Здесь друзья, - сказал он, обернувшись, - и здесь нам будут рады.
Они вошли в тесное, душное помещение, где с трудом помещались восемь крепких
деревянных столов с деревянными же черными скамьями; в углу шипел мангал, кидая на
стены кровавые отсветы. Более средневекового трактира Ять не видывал сроду. За
столами, на которых плавали в плошках коптящие фитили, сидело человек пять
посетителей - публика самого разбойничьего вида; один, обхватив голову руками, угрюмо
раскачивался из стороны в сторону и по временам коротко подвывал, словно от зубной
боли, еще трое неподвижно сидели над массивными глиняными кружками, иногда
одновременно приподнимая их, содвигая в воздухе, отхлебывая и вновь погружаясь в
неподвижность, - один, самый худой и длинный, спал на спине, прямо на лавке, и его
чудовищно длинные ноги свисали на пол, а лицо было закрыто шапкой. У мангала в такой
же фундаментальной неподвижности стоял темнолицый усатый кавказец, время от
времени снимавший с огня готовую порцию мяса. Вельзевул, поворачивающий грешника
над пламенем, не мог бы держать себя с большим достоинством, чем владелец ночного
дукана.
- Это "Адова жаровня", - шепнул Грэм Ятю. - Лучший из подпольных кабаков в этой
части полуострова. Хозяин промышляет скупкой контрабанды, и говорят, на его совести
многое.
- Жарит-то хоть не человечину? - так же, шепотом, поинтересовался Ять.
Грэм посмотрел на него с тягостным недоумением и ничего не сказал. В его сказку
подобные детали не вписывались. Он решительно подошел к дуканщику и тихо, но со
значением сказал:
- Добрая ночь и скорое известие.
Вельзевул и бровью не повел в ответ на этот явный пароль. Выдержав паузу, - вероятно,
служившую отзывом, - он повернул к Грэму тяжелую голову и негостеприимно спросил:
- Что хочешь?
- Со мной - двое, - быстро сказал Грэм. - Эти люди знают. Дай пищи, вина - что
сможешь; кто дает путнику - дает Богу.
- Деньги есть? - прямо спросил дуканщик, не желая ничего давать Богу.
- Отплата придет, и Совет знает, - без прежней уверенности в голосе произнес Грэм;
Ять чувствовал, что он начинает юлить. Сочинитель явно увлекся проживанием новой
новеллы - таинственная таверна, ночь, пароль, - но прозаическому кавказцу не было до
новелл никакого дела. Мясо тут подавали за деньги.
Как ни странно, первым об этом догадался Маринелли. Он извлек из кармана горсть
мятых керенок и помахал перед дуканщиком. Тот, совсем уж негостеприимно смотревший
на Грэма, сменил гнев на милость:
- Садитесь, сейчас...
Они уселись за стол, казалось навеки пропитавшийся жиром. Грэм снял тяжелое
черное пальто, Маринелли только расстегнулся - житель благословенной Италии вечно
мерз.
- Есть люди, - сказал после паузы Грэм, - подобные грецкому ореху. Вы видите
скорлупу - и вам странна сама мысль, что под нею может быть что-нибудь, кроме грубой
и складчатой древесины; но вы раскрываете ее...
Он замолк, переполненный благодарностью. Хозяин хмуро поставил перед каждым из
них глиняную кружку, в которой плескалось темное, кисло пахнущее вино, - и железную
тарелку горячего пряного мяса.
- Нас разорят тут, - предупредил Ять.
- Я рассчитываю выбраться отсюда на ближайшем корабле, - беспечно ответил
Маринелли. - Надо потратить русские деньги - уже через три дня они сгодятся мне только
для коллекции.
Маринелли ел быстро, жадно, не стараясь растянуть удовольствие, Грэм - осторожно,
деликатно, как аристократы в кинодрамах; Ять научился в последние полгода извлекать
из еды максимум наслаждения, разжевывая каждый кусок, и почти забыл о счастье
стремительного насыщения. Теперь, в "Адовой жаровне" - если Грэм не выдумал этого
названия, - он физически чувствовал, как расправляется, оживает мозг, как радуются
обоняние, зрение, вкус, дорвавшись наконец до подлинной пищи: глаз - до своей, вкус - до
своей. После первой кружки Ять ощутил счастье. Грэм между тем, покончив с бараниной,
оглядывался по сторонам в поисках сюжетного развития - и тут же обнаружил героя:
несчастный посетитель, раскачивавшийся с подвываниями над своей кружкой, был для
него недостаточно романтичен, а три оперных злодея - слишком опасны, чтобы вовлекать
их в орбиту фабулы. Лучше всего для общения годился спящий. Грэм склонился над ним,
тормоша и тряся.
- Корнелиус! - воскликнул он с таким восторгом, что оглянулся даже дуканщик. -
Корнелиус, друг мой! Сколько лет мы не виделись с тобою, мудрец и бродяга!
Предполагаемый Корнелиус приподнял голову с лавки и тут же бессильно уронил ее
опять, стукнувшись затылком.
- Корнелиус! - не отставал Грэм. - Помнишь ли ты Балаклаву?!
- Балаклаву помню, тебя нет, - раздраженно проворчал Корнелиус.
- А наши странствия? А твою любовь к таинственной дачнице? Есть, есть у тебя
теплый угол за пазухой, люблю тебя, странник!
- Оставь ты меня, Бога ради, - пробурчал странник, пытаясь привстать и бессильно
падая на лавку плашмя.
- Оставьте его, Грэм, - вмешался Ять. - Не видите разве - он пьян?
Грэм не удостоил его и словом: он всецело переключился на Корнелиуса.
- Помнишь дом с хрустальным шаром? Помнишь, как говорил ты, бывало: небольшое
жульничество - не обман, но перераспределение...
- Да ты кто такой?! - пронзительно заверещал Корнелиус. - Отойди от меня, сделай
милость! Чего тебе надо?
Грэм, мечтательно улыбаясь, вернулся за стол.
- Ни за что не признает при чужих, - покачал он головой. - Задумчивая душа, спутник
юности...
Лихорадка прибытия, ночного бегства и незнакомых мест сменилась
умиротворенностью и теплом, медленно разливавшимся по телу. Ять задремал, дремота
одолевала и Грэма. Рядом похрапывал Маринелли, привалившись к стене. Ять, однако,
спал чутко - и заметил, как Корнелиус, так и не заснувший после внезапного
пробуждения, тянется к карману Грэма.
- Грэм! - закричал Ять, одновременно перегибаясь через стол и хватая бродягу за руку.
- Грэм, ваш друг вас грабит!
Грэм, как выяснилось, и не думал спать. Он смотрел на Ятя с горьким укором.
- Зачем вы вмешались! - вымолвил он. - Вы испортили лучший из моих рассказов!
- Рассказ рассказом, но вас тут собирались обчистить...
- Пусть бы обчистили, за такой поворот не жалко! Ах, черт, что за люди... Корнелиус,
друг мой, сколько тебе нужно? Вот, возьми. Маринелли, дайте ему. Give him some money...
Маринелли невозмутимо посапывал, не открывая глаз.
- Разбудите его, Ять! У меня нет денег, только табак.
Ять отчетливо увидел, как Маринелли приоткрыл один глаз и многозначительно
мигнул.
- Его теперь из пушки не разбудишь, - мгновенно среагировал Ять. - Не думаю, что он
будет вам благодарен за решение поделиться с вашим другом его деньгами.
- Но Корнелиусу нужно выпить, - жалобно сказал Корнелиус, очевидно свыкшийся со
своим новым именем.
- Корнелиус потерпит, - увещевающе произнес Ять. - Не огорчайтесь, Грэм, вы
напишете другой рассказ.
На рассвете, расплатившись с дуканщиком и оставив всех посетителей "Адовой
жаровни" точно в том же виде, как они их застали, три наших путешественника вышли на
свет Божий. Голубело небо, и тонкий туманец полз по улицам спящего Симферополя.
Сухие листья прошлой осени лежали на узких каменистых улицах. Ять разглядел вывеску
над входом - "Покушай"; пожалуй, это посмешней Грэмовой "Жаровни"... Вдалеке
прогрохотала татарская арба, по соседней улице прошмыгнула согбенная старуха в
черном. Кошка, выгнув спину, внимательно смотрела на Ятя, Грэма и Маринелли;
насмотревшись и что-то себе уяснив, юркнула под забор. За ним виднелись деревянный
дом и беседка, оплетенная сухими плетьми дикого винограда.
- Ну что ж, - сказал Грэм, - кто куда. Я, пожалуй, налево, а вам, Ять, - прямо. Там
дорога к Ялте, до Гурзуфа сорок верст. Найдете мажару, доберетесь к вечеру.
- А где Маринелли лучше всего искать серьезных людей, чтоб переправиться? -
спросил Ять.
- Пусть идет направо, там базар. Ну, прощайте, увидимся, - Грэм коротко пожал им
руки и решительно, словно зная цель, зашагал налево.
- Прощайте, Маринелли, - сказал Ять. - Будете в Петрограде - милости прошу.
- Будете в Европе - найдете, - улыбнулся Маринелли, и Ять утонул в его великанских
объятиях. Итальянец двинулся направо, и лицо у него мигом стало деловитое - с таким
лицом он, бывало, брал полуминутную паузу перед очередной арией, вспоминая текст.
А Ять пошел прямо. Хорошо было идти одному, самому по себе. Он распахнул пальто,
закурил последнюю папиросу и скоро вышел из города. За плечами у него был мешок с
бельем, бритвой и книгой, подаренной Клингенмайером, - может, хоть тут он поймет
наконец, о чем она.
Для экспериментов по отъему и захвату власти Крым представлялся идеальной
площадкой: более кроткой и вольной местности не найти было во всей бывшей империи.
Всякая власть тут была номинальной, ибо положение тихого приморского края за
...Закладка в соц.сетях
