Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
... аз?
Почему бы не проехаться на уже объезженном еще немного? Кроме всего прочего,
сейчас она представляет этнографический материал и идет нарасхват у вашего
западного, северного или (если у вас не заладилось с тиранией правого крыла)
даже восточного издат еля. И в игре на привычном поле всегда есть
вероятность шедевра, которая соблазняет и вашего издателя или, по крайней
мере, позволит будущим исследователям рассуждать об "элементе
мифотворчества" в ваших произведениях.
Но как бы практично ни выглядели эти факторы, они занимают второе или
третье место в ряду тех, что приковывают взгляд изгнанного писателя к его
прошлому. Главное объяснение заключается в вышеупомянутом ретроспективном
механизме, который сам собой
запускается внутри индивидуума при малейшем проявлении непривычности
окружения. Иногда достаточно формы кленового листа, а у каждого дерева этих
листьев тысячи. На животном уровне этот ретроспективный механизм постоянно
работает в изгнанном писателе, по чти всегда неведомо для него. Будь оно
приятным или гнетущим, прошлое - всегда безопасная территория, хотя бы
потому, что оно уже прожито; и способность нашего вида возвращаться вспять -
особенно в мыслях или в мечтах, поскольку там мы тоже в безопасно сти, -
чрезвычайно сильна во всех нас и совершенно независима от окружающей
реальности. Однако этот механизм был встроен в нас не для того, чтобы
лелеять или удерживать прошлое (в конечном счете мы не делаем ни того ни
другого), но скорее чтобы отсрочит ь приход настоящего - другими словами,
несколько замедлить ход времени. Смотри роковое восклицание гТтевского
Фауста.
Все дело с нашим изгнанным писателем в том, что, подобно гТтевскому
Фаусту, он тоже цепляется за свое "прекрасное" или не столь прекрасное
"мгновенье", правда, не ради его созерцания, но для отсрочки следующего. И
не потому, что он хочет снова бы ть молодым; он просто не хочет, чтобы
наступило завтра, ибо он знает, что оно может отредактировать то, что он
созерцает. И чем больше на него давит завтрашний день, тем упрямее он
становится. В этом упрямстве есть чрезвычайная ценность: если повезет, он о
может достичь такой силы и концентрации, что мы и вправду получим
замечательное произведение (читающая публика и издатели чувствуют это и -
как я уже сказал - следят за литературой изгнанников).
Однако чаще это упрямство преобразуется в монотонную ностальгию, которая
является, грубо говоря, простым неумением справляться с реальностью
настоящего и неопределенностью будущего.
Можно, конечно, несколько поправить дело, изменив манеру изложения,
сделав ее более авангардной, приправив вещь доброй долей эротики, насилия,
сквернословия и т. д. по примеру наших конкурентоспособных коллег. Но
стилистические сдвиги и новации с ильно зависят от состояния литературного
языка в отечестве, связи с которым не были порваны. Что касается приправы,
то ни один писатель, будь он изгнан или нет, никогда не признает влияния на
себя современников. Возможно, дополнительная истина состоит в том, что
изгнание замедляет стилистическую эволюцию писателя, что оно делает его
более консервативным. Стиль - не столько человек, сколько его нервы, и в
целом изгнание предоставляет человеческим нервам меньше раздражителей, чем
отечество. Это положение , следует добавить, немного беспокоит изгнанного
писателя не только потому, что он считает существование "там" более
подлинным в сравнении с собственным (по определению и со всеми вытекающими
или воображаемыми последствиями для нормального литературного процесса), но
и потому, что в его уме живет подозрение насчет маятникообразной
зависимости, или соотношения, между тамошними раздражителями и его родным
языком.
В изгнании оказываешься по ряду различных причин и под влиянием некоторых
обстоятельств. Одни из них выглядят лучше, другие хуже, но это отличие
перестает иметь значение к моменту чтения некролога. На книжной полке ваше
место будет занято не вами , но вашей книгой. И до тех пор пока будут
настаивать на различии между искусством и жизнью, лучше, если скверной
сочтут вашу жизнь, а не вашу книгу, чем наоборот. Конечно, есть вероятность,
что интереса не вызовет ни то, ни другое.
Жизнь в изгнании, за границей, в чуждой стихии есть, в сущности,
предварение вашей литературной судьбы, затерянности на полке среди тех, с
кем вас роднит лишь первая буква фамилии. Вот вы в читальном зале какой-то
гигантской библиотеки, в виде кн иги, еще раскрытой... Чтобы вас не
захлопнули и не поставили на полку, вы должны рассказать вашему читателю,
который думает, что он все знает, о чем-то качественно новом - в его мире и
в нем самом. Если это слишком будоражит мысль, пусть так оно и будет ,
потому что в этом вся игра и состоит и потому что дистанция, которую
изгнание пролагает между автором и его протагонистами, иногда вынуждает
прибегнуть к астрономическим или библейским цифрам.
Это и заставляет думать, что "изгнание", возможно, не самый подходящий
термин для описания положения писателя, вынужденного (государством, страхом,
бедностью, скукой) покинуть свою страну. "Изгнание", в лучшем случае,
охватывает сам момент отъезд а, исключения: то, что за этим следует, слишком
удобно и слишком автономно, чтобы именоваться этим термином, который
предполагает вполне понятное горе. Наше собрание свидетельствует о том, что
если у нас и есть нечто общее, то ему не хватает названия. Ис пытываем ли мы
равную степень отчаяния, леди и джентльмены? Равным ли образом разлучены мы
с нашей аудиторией? Все ли мы живем в Париже? Нет, но что нас связывает -
это сходная с книжной судьба: такое же лежание - буквальное или
символическое - раскры тыми на столе или на полу гигантской библиотеки, в
разных ее концах, чтобы быть попранными или поднятыми любопытствующим
читателем или - хуже - добросовестным библиотекарем. То качественно новое,
что мы можем сообщить этому читателю, - автономное, как
у космического путешественника, сознание, которое посещает, я уверен,
каждого из нас, но чьи визиты большею частью наших страниц игнорируются.
Делаем мы это, так сказать, по практическим соображениям или ради чистоты
жанра. Потому что путь автономности ведет либо к безумию, либо к той степени
холодности, которая скорее ассоциируется с бледнолицыми местными жителями,
нежели с пылким изгн анником. Однако другой путь приводит - и тоже довольно
скоро - к банальности. Возможно, все это выглядит для вас типично русской
раздачей руководящих указаний в области литературы, тогда как это просто
реакция одного человека, обнаружившего многих изгн анных авторов - в первую
очередь русских - на стороне банальности. Это большая потеря, потому что еще
одна истина нашего положения состоит в том, что оно в огромной степени
ускоряет профессиональное бегство - или сползание - в изоляцию, в абсолютную
перспективу: к состоянию, при котором все, с чем человек остается, - это он
сам и его язык, и между ними никого и ничего. За одну ночь изгнание
переносит вас туда, куда в обычных условиях добираться пришлось бы целую
жизнь. Если это звучит для вас как р еклама, пусть так, потому что пора эту
идею распространить. Потому что я искренне желаю, чтобы она обрела больше
потребителей. Возможно, поможет метафора: изгнанный писатель похож на собаку
или человека, запущенных в космос в капсуле (конечно, больше на собаку, чем
на человека, потому что обратно вас никогда не вернут). И ваша капсула - это
ваш язык. Чтобы закончить с этой метафорой, следует добавить, что вскоре
пассажир капсулы обнаруживает, что гравитация направлена не к земле, а от
нее.
Для человека нашей профессии состояние, которое мы называем изгнанием,
прежде всего событие лингвистическое: выброшенный из родного языка, он
отступает в него. И из его, скажем, меча язык превращается в его щит, в его
капсулу. То, что начиналось как частная, интимная связь с языком, в изгнании
становится судьбой - даже прежде, чем стать одержимостью или долгом. Живой
язык, по определению, имеет центробежную склонность - и силу; он старается
покрыть как можно большее пространство и заполнить ка к можно больше пустот.
Отсюда демографический взрыв, и отсюда ваше автономное движение вовне, во
владения телескопа или молитвы.
Так сказать, мы все работаем на словарь. Потому что литература и есть
словарь, компендиум значений для той или иной человеческой участи, для того
или иного опыта. Это словарь языка, на котором жизнь говорит с человеком.
Функция литературы состоит
в том, чтобы уберечь следующего, вновь прибывшего от попадания в старую
ловушку или помочь ему осознать, если он все-таки в нее попадет, что он
угодил в тавтологию. Таким образом, он будет не так потрясен и в каком-то
смысле более свободен. Ибо знать зн ачение жизненных терминов, того, что
происходит с вами, - освобождение. Мне кажется, что состояние, которое мы
называем изгнанием, заслуживает более пристального рассмотрения; что,
знаменитое своей болью, оно должно стать известно также своей притупляющ ей
боль бесконечностью, забывчивостью, своим отстранением, безразличием, своими
ужасающими человеческими и нечеловеческими перспективами, для которых у нас
нет другого мерила, кроме нас самих.
Мы должны облегчить это состояние - если мы не можем сделать его
безопасней - другому человеку. И единственный способ для этого - сделать
так, чтоб он меньше боялся, - представить ему полную меру изгнания, то есть
столько, сколько мы сами сум еем усвоить. Мы можем спорить о нашей
ответственности и лояльности (по отношению к нашим современникам,
отечествам, неотечествам, культурам, традициям и т. д.) до бесконечности, но
эта ответственность за другого человека или, скорее, возможность сделать его
- сколь бы умозрительно ни выглядели его потребности и он сам - несколько
более свободным не должна быть предметом спора. Я прошу прощения, если на
чей-то слух это слишком велеречиво и преисполнено гуманизма. Хотя, в
сущности, эти различия пролегаю т не столько в сфере гуманизма, сколько в
области детерминизма, впрочем, нам не следует входить в такие тонкости. Я
лишь хочу сказать, буде такая возможность представится, мы могли бы
перестать быть просто болтливыми следствиями в великой причинно-следст
венной цепи явлений и попытаться взять на себя роль причин. Состояние,
которое мы называем изгнанием, - как раз такая возможность.
Но, если мы не используем ее, если мы решим оставаться следствиями и
изображать изгнанников на старый лад, это решение не следует оправдывать
ностальгией. Конечно, оно связано с необходимостью говорить об угнетении, и,
конечно, наше состояние дол жно служить предостережением любому мыслящему
человеку, лелеющему идею об идеальном обществе. В этом наша ценность для
свободного мира: в этом наша функция.
Но, возможно, наша большая ценность и более важная функция - в том, чтобы
быть невольной иллюстрацией удручающей идеи, что освобожденный человек не
есть свободный человек, что освобождение - лишь средство достижения свободы,
а не ее синоним. Эт о выявляет размер вреда, который может быть причинен
нашему виду, и мы можем гордиться доставшейся нам ролью. Однако если мы
хотим играть большую роль, роль свободных людей, то нам следует научиться -
или по крайней мере подражать - тому, как свободный
человек терпит поражение. Свободный человек, когда он терпит поражение,
никого не винит.
1987
* Текст написан для конференции Уитлэнд (Wheatland Conference), состоявшейся в ноябре 1987 года.
* Перевод с английского Е. Касаткиной
___
О Марке Стрэнде
Представлять Марка Стрэнда - нелегкая задача, потому что необходимо
отстраниться от того, что я очень люблю, от того, чему я обязан многими
моментами почти физического ощущения счастья или его умственного
эквивалента. Я говорю о его стихах и о прозе тоже, но прежде всего о стихах.
Человек, в конечном счете, это то, что он любит. Но вопрос, почему ты
любишь того или иного человека и за что, всегда загоняет в угол. Для того,
чтобы ответить на него, - а это неизбежно ведет к объяснению самого себя -
нужно попытаться любить объект твоего внимания несколько меньше. Не думаю,
что я способен на этот подвиг объективности, и не хочу даже пытаться.
Короче, я пристрастен в отношении стихов Марка Стрэнда и, судя по темпу, с
которым этот автор развивается, думаю, что останусь пристр астным до конца
моей жизни.
Мой роман со стихами Стрэнда начался в конце 60-х или начале 70-х, когда
антология современной американской поэзии - большой кирпич в мягкой обложке
под редакцией в числе других и Марка Стрэнда - приземлился однажды на моих
коленях. Это было в России. Если память меня не подводит, подборка Стрэнда в
этой антологии содержала одно из лучших стихотворений, написанных в
послевоенное время и называлось "Как оно есть", с эпиграфом из Уоллеса
Стивенса. Не могу удержаться, чтобы не привести его:
Мир уродлив,
а люди грустны.
Что произвело на меня тогда впечатление, так это странная неуверенность в
изображении довольно-таки мрачных (в случае этого стихотворения) аспектов
человеческого существования. Я также был поражен почти не требующим усилий
движением и грацией реч и. Мне стало в одно мгновение ясно, что я имею дело
с поэтом, который не выставляет свою силу напоказ, не напрягает специально
мускулов, но который скорее дает тебе ощущение легкости, чем навязывает
себя.
Это впечатление сохранялось в течение 18 лет, и даже теперь я не вижу
причин его менять, В смысле техники Стрэнд очень деликатный поэт: он никогда
не выворачивает вам рук, не загоняет в стихотворение. Первые строки обычно
приглашают вас войти рад ушным, слегка элегическим движением интонации, и на
время вы чувствуете себя почти как дома на поверхности его матово-серых как
бы разбухающих строк, пока не ощутите - и не вдруг, толчком, но достаточно
постепенно и благодаря вашему собственному праздно му любопытству, как если
бы смотрели из окна небоскреба или скользили взглядом по краю лодки - как
много саженей там, внизу, и как далеко до любого берега. И более того, вы
почувствуете, что эта глубина, так же как невозможность возврата, подобны
гипноз у.
Не говоря о приемах, Марк Стрэнд в основном поэт бесконечности, а не
сходства, сердцевины и сути вещей - а не их применения. Никто не умеет
"вызывать" молчание, отсутствие, пустоту лучше, чем этот поэт, в чьих
строках вы слышите не сожаление, а скорее уважение к тому неосознанному, что
окружает и поглощает нас. Перефразируя Роберта Фроста, обычное стихотворение
Стрэнда начинается с узнавания и превращается в грезу - грезу бесконечности,
подсказанную серой подсветкой неба, кривизной дальней вол ны, упущенной
возможностью, моментом сомнения. Мне часто казалось, что если бы Роберт
Музиль писал стихи, он бы звучал, как Марк Стрэнд, за исключением того, что
когда Марк Стрэнд пишет прозу, он звучит не как Музиль, а как некое
пересечение Овидия и Бор хеса.
Но прежде, чем мы доберемся до его прозы, которая вызывает у меня
восхищение и по поводу которой я не встретил в наших газетах ничего, кроме
лепета, близкого к идиотизму, я бы хотел призвать вас вслушаться в Марка
Стрэнда очень внимательно не пот ому, что его стихи трудны (т. е. герметичны
и непонятны) - они не таковы, - но потому, что его стихи развиваются со
свойственной сновидениям логикой, которая требует повышенной степени
внимания. Очень часто его строфы напоминают что-то вроде замедленно й съемки
во сне, который предпочитает реальность скорее за ее незавершенность, чем за
механическое сцепление. Очень часто возникает чувство, что автор ухитрился
протащить в свой сон фотокамеру. Читатель более неосторожный, чем я, говорил
бы о сюрреалисти ческих приемах Стрэнда; я же полагаю, что он реалист, в
некотором роде детектив, который следует за самим собой к источнику своего
беспокойства.
В случае Марка Стрэнда, однако, мы встречаем нечто настоящее, как и в
случае Збигнева Херберта и Макса Джейкоба, хотя я очень сомневаюсь, что
кто-то из них был источником вдохновения для Стрэнда. Ибо в то время, как
эти два европейца, грубо выраж аясь, выдалбливали свои замечательные камеи
абсурда, прозаические стихи Стрэнда или, что скорее, выглядящие прозой стихи
разрешаются сумасшедшим великолепием чисто лирического красноречия. Это
замечательные, блестящие, необузданные речи, монологи, главна я движущая
сила которых - чисто лингвистическая энергия, перемалывающая клише,
бюрократизмы, психоаналитическую жвачку, литературные аффектации, научный
жаргон - что угодно, - оставляя позади абсурд, обгоняя здравый смысл на пути
к сердцу читателя.
Если бы эти творения прибыли к нам из Европы, они бы вошли в моду на
нашем острове. На самом же деле они приходят из Солт Лейк Сити, штат Юта, и
хотя мы благодарны земле Мормонов, приютившей нашего автора, нам, честно
говоря, должно быть немного стыдно за то, что мы не способны найти ему место
среди нас.
"1988?"
* "Петрополь". No. 8. 1998
___
Речь на стадионе
Жизнь - игра со многими правилами, но без рефери. Мы узнаем, как в нее
играть, скорее наблюдая ее, нежели справляясь в какой-нибудь книге, включая
Священное Писание. Поэтому неудивительно, что столь многие играют нечестно,
столь немногие выигрывают, столь многие проигрывают.
В любом случае, если это место Мичиганский университет, Анн Арбор штат
Мичиган, который я помню, то можно с уверенностью предположить, что вы, его
выпускники, еще меньше знакомы с Писанием, чем те, кто сидел на этих
трибунах, скажем, шестнадцать лет назад, когда я отважился ступить на это
поле впервые.
Для моих глаз, ушей и ноздрей это место все еще Анн Арбор; оно синеет -
или кажется синим - как Анн Арбор; оно пахнет как Анн Арбор (хотя должен
признать, что в воздухе сейчас меньше марихуаны, чем бывало раньше, и это на
миг повергает в смущен ие старого аннарборца). Таким образом, оно выглядит
Анн Арбором, где я провел часть моей жизни - лучшую, как мне кажется, часть
- и где шестнадцать лет назад ваши предшественники почти ничего не знали о
Библии.
Когда я вспоминаю моих коллег, когда я сознаю, что творится с
университетскими учебными программами по всей стране, когда я отдаю себе
отчет в давлении, которое так называемый современный мир оказывает на
молодежь, я чувствую ностальгию по тем, к то сидел на ваших стульях десяток
или около того лет назад, потому что некоторые из них по крайней мере могли
процитировать десять заповедей, а иные даже помнили названия семи смертных
грехов. Но как они распорядились этими драгоценными знаниями впоследс твии и
насколько преуспели в игре, я не имею никакого понятия. Я лишь могу
надеяться, что в итоге человек богаче, если он руководствуется правилами и
табу, установленными кем-то совершенно неосязаемым, а не только уголовным
кодексом.
Поскольку вам, по всей вероятности, еще рано подводить итоги и поскольку
преуспеяние и приличное окружение - то, к чему вы, по-видимому, стремитесь,
вам было бы невредно познакомиться с этими заповедями и перечнем грехов. Их
в общей сложности се мнадцать, и некоторые из них частично совпадают.
Конечно, вы можете возразить, что они принадлежат вероучению со значительной
традицией насилия. Все же, если говорить о верах, эта представляется
наиболее терпимой; она заслуживает вашего рассмотрения хотя
бы потому, что породила общество, в котором у вас есть право подвергать
сомнению или отрицать ее ценность.
Но я здесь не для того, чтобы превозносить добродетели какой-либо
конкретной веры или философии, и я не получаю удовольствия, как, видимо,
многие, от возможности подвергнуть нападкам современную систему образования
или вас, ее предполагаемых жерт в. Во-первых, я не воспринимаю вас таковыми.
Во-вторых, в определенных областях ваши знания неизмеримо выше моих или
любого представителя моего поколения. Я рассматриваю вас как группу молодых
разумно-эгоистичных душ накануне очень долгого странствия. Я содрогаюсь при
мысли о его длине и спрашиваю себя, чем бы я мог быть вам полезен. Знаю ли я
нечто о жизни, что могло бы помочь вам или иметь для вас значение, и если я
что-то знаю, то есть ли способ передать эту информацию вам?
Ответ на первый вопрос, я думаю, "да" - не столько потому, что человеку
моего возраста положено быть хитрее любого из вас в шахматах существования,
сколько потому, что он, по всей вероятности, устал от массы вещей, к которым
вы только стремитесь . (Одна эта усталость есть нечто, о чем молодых следует
предупредить как о сопутствующей черте и их полного успеха, и их поражения;
знание такого рода может усилить удовольствие от первого, а также скрасить
последнее.) Что касается второго вопроса, я, по
правде сказать, в затруднении. Пример вышеупомянутых заповедей может
озадачить любого напутствующего оратора, ибо сами десять заповедей были
напутственной речью, буквально - заповеданием. Но между поколениями
существует прозрачная стена, железный занав ес иронии, если угодно, видимая
насквозь завеса, не пропускающая почти никакой опыт. В лучшем случае,
отдельные советы.
Поэтому рассматривайте то, что вы сейчас услышите, просто как советы
верхушки нескольких айсбергов, если так можно сказать, а не горы Синай. Я не
Моисей, вы тоже не ветхозаветные евреи; эти немного беспорядочные наброски,
нацарапанные в желтом бл окноте где-то в Калифорнии, - не скрижали.
Проигнорируйте их, если угодно, подвергните их сомнению, если необходимо,
забудьте их, если иначе не можете: в них нет ничего обязательного. Если
кое-что из них сейчас или в будущем вам пригодится, я буду рад. Если нет,
мой гнев не настигнет вас.
1. И теперь и в дальнейшем, я думаю, имеет, смысл сосредоточиться на
точности вашего языка. Старайтесь расширять свой словарь и обращаться с ним
так, как вы обращаетесь с вашим банковским счетом. Уделяйте ему много
внимания и старайтесь увеличить
свои дивиденды. Цель здесь не в том, чтобы способствовать вашему
красноречию в спальне или профессиональному успеху - хотя впоследствии
возможно и это, - и не в том, чтобы превратить вас в светских умников. Цель
в том, чтобы дать вам возможность выраз ить себя как можно полнее и точнее;
одним словом, цель - ваше равновесие. Ибо накопление невыговоренного,
невысказанного должным образом может привести к неврозу. С каждым днем в
душе человека меняется многое, однако способ выражения часто остается одни м
и тем же. Способность изъясняться отстает от опыта. Это пагубно влияет на
психику. Чувства, оттенки, мысли, восприятия, которые остаются неназванными,
непроизнесенными и не довольствуются приблизительностью формулировок,
скапливаются внутри индивидуума
и могут привести к психологическому взрыву или срыву. Чтобы этого
избежать, не обязательно превращаться в книжного червя. Надо просто
приобрести словарь и читать его каждый день, а иногда - и книги стихов.
Словари, однако, имеют, первостепенную важност ь. Их много вокруг; к
некоторым прилагается лупа. Они достаточно дешевы, но даже самые дорогие
среди них (снабженные лупой) стоят гораздо меньше, чем один визит к
психиатру. Если вы все же соберетесь посетить психиатра, обращайтесь с
симптомами словарног о алкоголизма.
2. И теперь и в дальнейшем старайтесь быть добрыми к своим родителям.
Если это звучит слишком похоже на "Почитай отца твоего и мать твою", ну что
ж. Я лишь хочу сказать: старайтесь не восставать против них, ибо, по всей
вероятности, они умрут ран ьше вас, так что вы можете избавить себя по
крайней мере от этого источника вины, если не горя. Если вам необходимо
бунтовать, бунтуйте против тех, кто не столь легко раним. Родители - слишком
близкая мишень (так же, впрочем, как братья, сестры, жены ил и мужья);
дистанция такова, что вы не можете промахнуться. Бунт против родителей со
всеми его я-не-возьму-у-вас-ни-гроша, по существу, чрезвычайно буржуазное
дело, потому что оно дает бунтовщику наивысшее удовлетворение, в данном
случае, - удовлетворени е душевное, даваемое убежденностью. Чем позже вы
встанете на этот путь, тем позже вы станете духовным буржуа; т. е. чем
дольше вы останетесь скептиком, сомневающимся, интеллектуально
неудовлетворенным, тем лучше для вас. С другой стороны, конечно, это ме
роприятие с не-возьму-ни-гроша имеет практический смысл, поскольку ваши
родители, по всей вероятности, завещают все, что они имеют, вам, и удачливый
бунтовщик в конце концов получит все состояние целиком - другими словами,
бунт - очень эффективная форм а сбережения. Хотя процент убыточен; и я бы
сказал, ведет к банкротству.
3. Старайтесь не слишком полагаться на политиков - не столько потому, что
они неумны или бесчестны, как чаще всего бывает, но из-за масштаба их
работы, который слишком велик даже для лучших среди них, - на ту или иную
политическую партию, доктр ину, систему или их прожекты. Они могут в лучшем
с
...Закладка в соц.сетях
