Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
...риста,
он — имя мы опустим — он свернул
на ту тропинку, что ведет к проклятью,
и собственною кровью, говорят,
скрепил контракт свой с Князем Тьмы.
Однако
тогда, в те годы, не было в Европе
ума пронзительней — нигде: в Париже,
в Болонье, в Оксфорде.
"А, лорд Горацио!
Я так вам рад! Мой разум стосковался
по кости с мозгом! Мысль моя украдкой
блуждает в европейской клетке, полной
прелатов, королей, хозяев, быдла,
альянсов, войн, ударов, контрмер --
всей этой жвачки, — в поисках основы
вещей, точней — течения вещей,
как Гераклит сказал бы. Или, если
угодно, чтобы найти в безумной груде
чудовищных событий этих лет
их тайный смысл, их философский камень --
металл значения в горе руды.
И вот, пока, весь в саже, бьюсь над горном
среди вонючих альп пустого шлака,
являетесь вы со своей (почти
банальною) историей о принце
и достаете голыми руками,
пожалуй, самый философский случай
из хроники прискорбной наших лет.
А что бы вы, мой друг, из этой всей
истории назвали главным эрго?"
"Что принц был прав", — я начал.
"Ба! да вы --
вы говорите, точно второкурсник".
Я вспыхнул: "Прав как человек и как
христианин, как принц и..."
Тут он фыркнул:
"Суть в том, мой друг, что Клавдий, королева,
Офелия, ваш принц, вы сами, призрак
и весь ваш длинный список привидений --
отнюдь не люди".
"То есть как — не люди?
А Гамлет?"
"Милый друг, как раз ваш Гамлет --
он меньше прочих. Ибо человек
становится, уйдя из сферы частной
истории в универсальный мир,
уже абстрактным символом, предметом
высокой философии; и нет
ему возврата в мир костей и плоти.
И нечего размахивать цепочкой
случайностей — что делал тот иль этот
Такого-то Апреля, — это то же,
что строить на песке. А ваш приятель
сбежал на неприступную скалу.--
Он отхлебнул. — Да, это согревает
желудок! нет, не шнапс, а эта ваша
история. Хотя вообще — в чем суть
всех откровений нашего безумца,
всех этих сантиментов: "быть — не быть"?
В конце концов, все это только эхо
дилеммы нашей — вечных Sein und Werden --
что означает: "быть и становиться".
Но что есть это самое "не быть"?
Пусть грустная, но форма Становленья,
а Становленье суть синоним жизни --
бурливой, неустойчивой, как мысли
красавицы. Тогда как Бытие
столь вечно, что почти синонимично
Небытию, в вульгарном смысле — Смерти.
И спрятанные в "Быть-или-Не-Быть"
альтернативы, непереводимы
как "жить иль умереть", но ровным счетом
наоборот: как "умереть иль жить"!
(Я запишу, ей-Богу, славно.) Впрочем,
пойдем чуть дальше.
Если Бытие
и Становленье суть два рога нашей
дилеммы (чем же мы не рогоносцы?),
а Становленье, как я доказал,
есть эта жизнь, чья щедрость, скоротечность
сродни траве полей, то Бытие --
явленье как бы высшего порядка.
Итак, альтернатива больше не
меж жизнью — Бытием и Становленьем --
суть смертью, но, скорей, меж высшей жизнью,
меж сферой духа, там, где человек
одно с Идеей, то есть вечен, — и
меж сферой мелких обстоятельств, сферой
тупых придворных, мертвых королей,
развратных королев и привидений,
гнездящихся в подвалах. Мы-то знаем,
что предпочел лорд Гамлет".
Я тонул
в водовороте слов.
"Но остается,--
он улыбнулся,-- череп".
"Череп?!"
"Череп
Йорика, шута. Вот это символ!
(Поскольку плоть — лишь оболочка духа,
как весь наш мир — забытый Богом дом.)
Да, это символ: дна, земли, подножья
той лестницы, где нету Бытия,
где все — лишь Становленье! И отсюда
мы, поднимаясь шаг за шагом, видим
слуг, лордов, королеву, короля,
стоящих — каждый на своей ступеньке --
по мере их сближенья с Бытием.
И вот мы достигаем высшей точки.
И кто же,-- подмигнул он, — милый друг,
из наших общих там стоит знакомых?"
"Конечно, Гамлет!" — я воскликнул.
И,
клянусь я, он готов был согласиться,
когда из губ, уже сжимавших "да",
рванулось "нет!", и извращенный пламень
сверкнул в его глазах. "Не Гамлет, нет!
но... — (пауза актера) --призрак!"
"Призрак?"
(Он превратить способен в попугая.)
"Да, призрак, дух отца... Ах, как все это
желудок согревает!" Он наполнил
бокалы наши, отпил и, еще
не проглотив, уже понесся дальше:
"Итак, рассмотрим уровни. Возьмем
символизирующий землю череп
и призрак — символ духа. Так. Сложив
их вместе, мы получим человека --
банальный винегрет из Бытия
и Становленья. Но отнимем череп:
в остатке — чистый дух. Отнимем призрак,
и остается голая земля.
Но,-- и в лицо мое уткнулся палец, --
но переходим в следующий круг.
По самоей своей природе призрак
есть вещь, которой более всего
венчать пристало лестницу. И это
нас переводит в третий круг, где призрак
есть тот предел, к которому наш принц,
как все на свете, видимо, но также
как движущая сила этой мрачной
истории, стремится, видя в нем
цель всей своей возвышенной борьбы,
последнюю и высшую реальность!
Хо! Это — новый, совершенный круг!
Мы переходим здесь от духа к духу!
От призрака отца, что заварил
всю эту кашу, к призраку, который
гораздо выше, — к вашему дружку, --
достигшему, расхлебывая это,
столь полного расцвета, о котором
поведал он в той фразе... Да, от духа
отца и к духу сына... и потом...
Хо! Эврика..."
Исполненный неверья
взгляд оживил черты его, и он,
макнув перо в бутылку, стал царапать
отрывочные фразы на клочке
бумаги, бормоча: "Но это... это...
ха-ха, компрометирует, мой друг,
Святую Трои... Колесо внутри
другого колеса... ха-ха... орбита
внутри орбиты..."
Глядя на него,
казалось мне, я видел пред собою,
как каракатица шевелит тыщей
мохнатых лапок. Как ее схватить,
пока она всю кровь мою не выпьет?
Но — долгожданный крик: "Милорд! Карета!"
Он чуть не вывихнул мне руку: "Вы мне
ответите, когда я напишу.
Там будут новые вопросы. Ладно?"
"Благодарю... благодарю... прощайте".
* 1. "Становление и Бытие" (нем.).
___
Из Эндрю Марвелла
Глаза и слезы
Сколь мысль мудра Природы — дать
Глазам рыдать и наблюдать,
Чтоб, вещь найдя ничтожной, глаз
Мог жалобу излить тотчас.
Но Зренье, льстя, углы не те
Находит каждой высоте;
Слеза ж — и под углом небес --
Верна, как водяной Отвес.
Так, скрупулезно взвесив груз
Двух слез во влажных Чашах, Грусть,
Дав замереть им наравне,
Оплачивает Радость мне.
Все то, что ценит Мир и чтит
Как ценность Ювелир, блестит
Слабее, говоря всерьез,
Чем длинные Подвески Слез.
Среди Цветов бродя любых,
Из Алых, Белых, Голубых
Я чашечек, склонясь, впивал
Не Мед, но Слезы добывал.
Всевидящего Солнца зрак,
Стремясь очистить Землю, так
Горячий заменяет Луч
Холодным содержимым Туч.
И все ж блажен Скорбящий взгляд:
Кто больше плачут, меньше зрят.
Их Зрение, как нож косы,
От собственной острей Росы.
Так слезы Магдалины, чей
Поток впитал красу Очей,
Спасителя — цепям сродни
Прозрачным — оплели ступни.
Грудь парусов, влекущих в дом,
И плод во Чреве Пресвятом,
И Лик Луны — бледней в сто раз
Набухшей плачем пары глаз.
Теряет Взор, сулящий Страсть,
В сих Водах жар; теряет власть
В них ярость Громовержца вся,
С шипеньем Молнии гася.
Не Запах ладана, но Дым,
Слезу творящий, в Небе чтим.
И Звезды ночью в высоте
Суть Слезы Света в темноте.
Отверз ни ж. Око, хляби днесь,
Чтоб Высший Долг исполнить здесь,
Где тварям всем даны Глаза,
Но лишь в людском блестит Слеза.
Пусть из набрякших Туч — из Глаз
Два ливня хлынут вниз сейчас,
И пусть поглотят, скорбь неся,
Как два потопа, всех и вся.
О, пусть сольют сих Вод ручьи
Глаза и Слезы, свойства чьи,
Смешавшись, новый мир творят,
Где Зренье плачет, Слезы зрят.
___
Нимфа, оплакивающая смерть своего фавна
Стрелою праздной уязвлен
Мой фавн, и умирает он.
О злые люди! Никогда
Ты им не причинял вреда,
Смерть пользы им не даст твоя.
Вовек им не желала я
Дурного; несмотря на весь
Кошмар, не пожелаю днесь,
Ни впредь. Но стану слезы лить,
Чтоб небо умолить забыть
Твое убийство: вес мольбе
Прибавят слезы... Но тебе
Так больно, ах! Небесный Царь,
Всему ведя свой календарь,
Им праздных не простит утех;
Зверей он убивать и тех
По справедливости велит.
Пусть с грешных рук омоют стыд
Они в крови твоей, мой взгляд
Слепящей, пусть меня сразят, --
Им не очиститься: пятно
На душах их нанесено
Тем пурпуром, чей след не смыть,
И нечем грех им искупить.
Неверный Сильвио (в те дни
Еще не ведала я ни
О чем) однажды на порог
Мой, за серебряный шнурок
С бубенчиком вот этим взяв,
Привел его ко мне, сказав:
"И фавна приучить я смог
На ласку расставлять силок".
Но, ах, он фавна приручал,
Мой Сильвио, — а сам дичал.
Ко мне утратил интерес,
Он фавна подарив, исчез.
С тех пор свои пустые дни
Я стала убивать, в тени
Играя с фавном, и вполне
Казалась эта жизнь по мне.
Он был забавен и легок
И на ногу, и сердцем; мог
Ласкаться и, казалось, рад
Был ласковый встречать мой взгляд.
Ах, злой быть не могу, поверь,
И к зверю, если любит зверь.
Подольше он живи, как знать,
И он мне стал бы изменять,
Как Сильвио? — лжецов дары
Нас тешат только до поры.
Но, судя по тому, что я
Успела ощутить, твоя
Любовь была честней мирской
Предательской любви людской.
С руки сладчайшим молоком
Кормился он и сахарком,
И становился (ибо дни
Текли) белей он, чем они.
Дышал так сладко! Я пред ним
Краснела: он был несравним
Лицом со мной — да что со мной! --
С любой красавицей земной.
Как на серебряных своих
Копытцах он был скор и лих!
С каким изяществом скакал
Со мною взапуски! Как ждал,
Коль отставала я! И вновь
Прочь уносился, вскинув бровь!
Той резвости здесь нет ни в ком:
Он ветром точно был влеком.
Свой сад есть у меня: зарос
Лилеями, кустами роз,
Как дикая он чаща весь.
Весеннею порою здесь
Он пасся. Но поди найди
Его лилейных клумб среди,
Пока не выглянет он сам.
Бывало, не моим глазам
Сыскать его среди лилей,
Которых он был сам белей.
А розами питался он.
Живой напоминал бутон
Цвет уст, и отпечаток их
Цвел часто на устах моих.
Но паче всяких ласк он рад
Был, роз впивая аромат,
С улыбкою тонуть рдяной
В лилейной влаге ледяной.
Живи он дольше, видит Бог,
Он сделаться б снаружи мог
Лилеей, розой — изнутри...
О! Помогите мне! Смотри:
Теряет он сознанье, ой!
Он гаснет тихо, как Святой!
И слезы медленно текут,
Подобно камеди в сосуд.
Так плачет бальзамина ствол,
Ножа познавший произвол.
Так плакали, творя янтарь,
По брату Гелиады встарь.
В сосуде сохраню златом
Двух слез его хрусталь; потом
Своих волью я и снесу
Его к Диане в храм в лесу.
Мой нежный фавн уходит, ах,
В Рай лебедей и черепах,
Где горностаи по весне
И агнцы спорят в белизне.
Постой! Надгробье опишу
Твое, пока еще дышу.
Из мрамора, как я бледна,
Там будет статуя; должна
Она быть плачущей; но тут
Пусть скульптор пощадит свой труд,
Затем, что, по тебе скорбя,
Из камня буду плакать я,
Покуда ежедневный путь
Слез этих не источит грудь.
У ног моих и ляжешь ты,
Из алебастра — чистоты
Небесной: белизною тел
Небесных на земле ты бел.
___
Застенчивой возлюбленной
Коль Божий мир на больший срок
Нам щедрый выделил бы рок,
Твоя стыдливость, Леди, не
Казалась бы преступной мне:
Могли б мы сесть и обсудить,
Как лучше День Любви убить,
Сверкал бы Ганг в твоем глазу,
А я бы в Хамбер лил слезу.
Я б до Потопа десять лет
Тебя любил, а ты мне "нет"
Твердила бы, себя храня,
До Судного, наверно, дня.
И вширь, и вглубь росла б, как власть
Империй, медленная страсть.
Я сотню лет на похвалу
Потратил бы глазам, челу;
На бюст, конечно, пару сот,
И тридцать тыщ для всех красот,
Что ниже. Каждой — век; к тому --
Век гимнов сердцу твоему.
Ты, Леди, сей под стать цене.
Любить дешевле скучно мне.
Но за спиною все сильней
Гром крыльев колесницы Дней;
А впереди, пугая взгляд,
Пустыни Вечности лежат.
С твоей красой одну судьбу
Там мой напев вкусит в гробу,
И червь нарушит, сделав месть,
Столь охранявшуюся честь,
Невинность обратится в пыль,
Мои поползновенья — в гниль;
Могилы — недурной приют,
Но там обняться не дают.
Итак, покуда цвет ланит
Вкус утренней росы хранит,
А в порах кожи — только тронь! --
Скрыт жаждущей души огонь,
Давай пожрем в борьбе себя
И — как стервятники, любя, --
Поглотим Время на лету,
Чем гибнуть в чавкающем рту.
И в душной битве, слив уста,
Сквозь Жизни тесные врата
Мы наслаждение пронзим
В его истоке: Солнце сим
Остановить нам не дано,
Но пусть побегает оно.
___
Горацианская ода на возвращение Кромвеля из Ирландии
Стремясь издаться в наши дни,
Оставить должно муз в тени
И не вздыхать о девах,
Узрев, что их не девять.
Не пыль, как с полки — книгочей,
Стирать; но ржавчину с мечей
Пора, сменив халат
На блеск парадных лат.
И Кромвель наш, презрев сию
Бездарность мирных лир, свою
Звезду, как жало бритвы,
Повел сквозь хаос битвы.
Так жгучей молнии игла,
Пронзила тучи, где жила,
Слепит, ломаясь, зрак,
Разя трезубцем мрак.
Коль сердце доблести полно,
Соперник, враг ли — все одно.
И битва в самой гуще
Единоборства пуще.
Как огнь небес, разящий зло,
Пронзил он замки и чело
Монарха, наконец --
Сквозь лавровый венец.
Куда бежать, лицо храня
Рукой от вышнего огня?
И если молвить строго,
Тому воздастся много,
Кто, живши праведным трудом
В своем саду, как будто в том
Призванья высший род,
Чтоб вывесть Бергамот,
Взяв как орудие одну
Лишь доблесть, древнюю страну
Отлить в короткий срок
В другую форму смог.
Что ж, прежних прав горька судьба:
Вещь гибнет, ежели слаба
Рука, но вещь хранится,
Пока сильна десница.
Природе, паче пустоты,
Претят пронырства, суеты,
И всех она сметет,
Коль высший Дух грядет.
Полей Гражданских войн среди,
Где не был ранен он, найди,
А Хэмптон нашим взорам
Явил тот дар, с которым
Он из надежд и страхов сеть
Такую сплел, что Чарлз как в клеть
Попался в Кэрисбрук,
Где оказался вдруг,
На эшафот поднявшись, он --
Как Царственный Актер, почтен
Воинственной оравой
Овацией кровавой.
Но он в натурализма грех
На памятных подмостках тех
Не впал, лишь острый взор
Знал, сколь топор остер.
С вульгарной злостью к небесам
О мщеньи не воззвав, он сам
Склонил чело без дрожи
На плаху, как на ложе.
Так в первый раз тот скорбный час
Власть силы возвестил для нас.
Так римляне уже,
Когда лишь в чертеже
Был Капитолий, ком земли
Ваяв первый, голову нашли,
Но кровь признали эту
За добрую примету.
А здесь ирландцев стыд грызет,
Что за год покорил их тот,
Чей мозг и мощь руки
Суть равновелики.
Но пусть он их завоевал,
Им первым ясно, что похвал
Сих, право же, достоин
Столь справедливый воин.
Республики Слугу, числа
Несть коим, власть не потрясла
Его, кому вся власть --
Повиновенья часть.
И королевство, как налог
Свой первый, он сложил у ног
Народа, честь и славу
Ему отдав по праву.
И меч свой, и его трофей
Вручил он, сняв, стране своей;
Вот так из туч стремглав
На жертву сокол пав
Не вырвет для себя куска,
Но кружится вблизи, пока
Охотник, птицу клича,
Не подберет добычу.
Что днесь не может остров наш?
И сколь страшится, зря плюмаж
Стольких его побед,
Его любой сосед?
Увидит Цезаря в нем галл,
Он италийцам — Ганнибал,
Застывшим в рабстве странам
Он явится тараном.
Себе приюта Пикт — и тот
В двуличных мыслях не найдет,
И станет, прячась в плед,
Молиться, чтобы след
Охотник Английский не взял
В чащобах сих и не послал
За Каледонским в гору
Оленем гончих свору.
Дитя Удачи! Сын Войны!
Вперед! И меч не прячь в ножны!
Да будет ввек сиять
Сей меч, чья рукоять
Кресту подобно гонит прочь
Дух Тьмы, чревата коим ночь:
Кто более, чем светоч,
В оттенках краски сведущ?
___
Из Джона Донна
Прощанье, запрещающее грусть
Как праведники в смертный час
Стараются шепнуть душе:
"Ступай!" — и не спускают глаз
Друзья с них, говоря "уже"
Иль "нет еще" — так в скорбный миг
И мы не обнажим страстей,
Чтоб встречи не принизил лик
Свидетеля Разлуки сей.
Землетрясенье взор страшит,
Ввергает в темноту умы.
Когда ж небесный свод дрожит,
Беспечны и спокойны мы.
Так и любовь земных сердец:
Ей не принять, не побороть
Отсутствия. Оно — конец
Всего, к чему взывает плоть.
Но мы — мы, любящие столь
Утонченно, что наших чувств
Не в силах потревожить боль
И скорбь разъединенных уст,--
Простимся. Ибо мы — одно.
Двух наших душ не расчленить,
Как слиток драгоценный. Но
Отъезд мой их растянет в нить.
Как циркуля игла, дрожа,
Те будет озирать края,
Не двигаясь, твоя душа,
где движется душа моя.
И станешь ты вперяться в ночь
Здесь, в центре, начиная вдруг
Крениться, выпрямляться вновь,
Чем больше или меньше круг.
Но если ты всегда тверда
Там, в центре, то должна вернуть
Меня с моих кругов туда,
Откуда я пустился в путь.
___
Шторм
Кристоферу Бруку
Ты, столь подобный мне, что это лестно мне,
Но все ж настолько "ты", что этих строк вполне
Достаточно, чтоб ты, о мой двойник, притих,
Узнав, что речь пойдет о странствиях моих, --
Прочти и ощутишь: зрачки и пальцы те,
Которы Хилльярд мнил оставить на холсте,
Пустились в дальний путь. И вот сегодня им
Художник худших свойств, увы, необходим.
Английская земля, что души и тела,
Как в рост — ростовщики, нам только в долг дала,
Скорбя о сыновьях своих, в чужом краю
Взыскующих Судьбу, но чаще — Смерть свою,
Вздохнула грудью всей, и ветер поднялся.
Но, грянувшись вверху о наши небеса,
Он устремился вниз и, поглядев вперед,
Узрел в большом порту бездействующий флот,
Который чах во тьме, как узники в тюрьме.
И наши паруса набухли и взвились.
И мы, на палубах столпясь, смотрели ввысь.
И радовала нас их мощь и полнота,
Как Сарру — зрелище большого живота.
Но, добрый к нам тогда, он, в общем, не добрей
Способных бросить нас в глуши поводырей.
И вот, как два царя объединяют власть
И войско, чтоб затем на третьего напасть,
Обрушились на нас внезапно Зюйд и Вест.
И пропасти меж волн разверзнулись окрест.
И смерч, быстрей чем ты читаешь читаешь слово "смерч",
Напал на паруса. Так выстрел, шлющий смерть
Без адреса, порой встречает чью-то грудь.
И разразился шторм. И наш прервался путь.
Иона, жаль тебя! Да будет проклят тот,
Кто разбудил тебя во время шторма. От
Больших страданий сон, подобно смерти, нас
Спасает, не убив. Тебя же сон не спас.
Проснувшись, я узрел, что больше я не зрю.
Где Запад? Где Восток? Закат или зарю
И Солнце и Луну кромешный мрак скрывал.
Но был, должно быть, День, коль Мир существовал.
И тыщи звуков в гул, в единый гул слились.
Столь розны меж собой, все Бурею звались.
Лишь Молнии игла светила нам одна.
И дождь, как океан, что выпит был до дна,
Лился с небес. Одни, в каютах без
Движенья, звали смерть, взамен дождя, с небес.
Другие лезли вверх, чтоб выглянуть туда,
Как души — из могил в день Страшного суда,
И вопрошали мрак: "Что нового?" — как тот
Ревнивец, что, спросив, ответа в стахе ждет.
А третьи в столбняке застыли в люках враз,
Отталкивая Страх огнем безумных глаз.
Мы видели тогда: смертельно болен Флот.
Знобило мачты, трюм разваливался от
Водянки ледяной. А дряхлый такелаж,
Казалось, в небесах читает "Отче наш".
Лохмотья парусов полощутся во мгле,
Как труп, что целый год болтается в петле.
Исторгнуты из гнезд, как зубы из десны,
Орудья, чьи стволы нас защищать должны.
И больше нет в нас сил откачивать, черпать,
Выплевывать затем, чтоб всасывать опять.
Мы все уже глухи от хаоса вокруг.
Нам нечего сказать, услышь мы новый звук.
В сравненьи с штормом сим любая смерть — понос,
Бермуды — Райский сад, Геенна — царство грез.
Мрак — света старший брат — во всей своей красе
Тщедушный свет изгнал на небеса. И все,
Все вещи суть одна — чья форма не видна.
Все формы пожрала Бесформенность одна.
И если во второй Господь не скажет раз
Свое "Да будет", знай — не будет Дня для нас.
Столь страшен этот шторм, столь яростен и дик,
Что даже в мыслях грех к тебе взывать, двойник.
___center
О слезах при разлуке
Дай слезы мне
Лить пред тобой, пока еще мы рядом.
И каждую чекань печальным взглядом:
Клейменные и ценятся вдвойне.
Плодам на древе,
Хранящим в своем горьком чреве
Огромный образ дерева, сродни,
Тебя роняют, падая, они.
Не плачь же! и меня в слезах не оброни.
Из пустоты
Чеканщик создает подобье мира,
На круглый шар с искусством ювелира
Трех континентов нанося черты.
Вот так же в каждой
Слезе твоей я сталкиваюсь с жаждой
Стать целым миром — с обликом твоим;
Мой небосвод из черт твоих творим.
Не плачь, чтоб в смешанных слезах не сгинуть им.
Сродни Луне
О не усугубляй прилива горя!
Не научай своим объятьям моря
И так неравнодушного ко мне.
Тоской своею
Не подавай дурной пример Борею,
Чтоб не вздымался, яростен и лих.
Жестока вздохов глубина твоих,
Коль воздух нам один отпущен на двоих.
___
Посещение
Когда твой горький яд меня убьет,
Когда от притязаний и услуг
Моей любви отделаешься вдруг,
К твоей постели тень моя придет.
И ты, уже во власти худших рук,
Ты вздрогнешь. И, приветствуя визит,
Свеча твоя погрузится во тьму.
И ты прильнешь к соседу своему.
А он, уже устав, вообразит,
Что новой ласки просишь, и к стене
Подвинется в своем притворном сне.
Тогда, о бедный Аспид мой, бледна,
В серебряном поту, совсем одна,
Ты в призрачности не уступишь мне.
Проклятия? В них много суеты.
Зачем? Предпочитаю, чтобы ты
Раскаялась, чем черпала в слезах
Ту чистоту, которой нет в глазах.
___
Блоха
Узри в блохе, что мирно льнет к стене,
В сколь малом ты отказываешь мне.
Кровь поровну пила она из нас:
Твоя с моей в ней смешаны сейчас.
Но этого ведь мы не назовем
Грехом, потерей девственности, злом.
Блоха, от крови смешанной пьяна,
Пред вечным сном насытилась сполна;
Достигла больше нашего она.
Узри же в ней три жизни и почти
Ее вниманьем. Ибо в ней почти,
Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.
Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.
Но не простит самоубийства Бог.
И святотатственно убийство трех.
Ах, все же стал твой ноготь палачом,
В крови невинной обагренным. В чем
Вообще блоха повинною была?
В той капле, что случайно отпила?..
Но раз ты шепчешь, гордость затая,
Что, дескать, не ослабла мощь моя,
Не будь к моим претензиям глуха:
Ты меньше потеряешь от греха,
Чем выпила убитая блоха.
___
Элегия на смерть леди Маркхэм
Смерть — Океан, а человек — земля,
Чьи низменности Бог предназначает для
Вторжения сих вод, столь окруживших нас,
Что, хоть Господь воздвиг предел им, каждый раз
Они крушат наш брег, с сознаньем полных прав;
Захлестывают нас, у нас друзей забрав.
Тогда и материк потоки скорбных вод
Рождает из себя; тогда и небосвод
Клубится над землей, как скомканный платок
Рыдающей души; и смешанный поток
Несется в океан средь гробовых камней:
Чем ближе цель сих вод, тем вкус их солоней.
Но слезы, смывши грех, тем самым — сами грех.
За Божьим Ноем вслед, мы топим мир; из всех
Рептилий человек всех больше ядовит:
Посредством скрытых жал он сам себя язвит.
Как скверные очки, рыданий пелена
Мешает нам постичь, где — мы и где — она;
Смерть, взяв ее от нас, не перешла границ.
Так волны, гнев сокрыв, с искусством кружевниц
На скользкий стелют брег лишь кружево свое;
Так хладной дланью смерть украсила ее.
Как, глину в печь вложив, оттоль спустя века
Китайцы извлекут фарфор наверняка,
Так из гробницы сей, из сумрачных глубин,
Где плавятся Сапфир, Брильянты и Рубин,
(Что были плотью ей) улучшенную плоть,
Но с прежнею душой, Своей рукой Господь,
Спалив наш грешный мир, из пепла извлечет
И Мерой Всех Вещей на свете наречет.
Да! Море, грабя нас, теряет часть себя.
Смерть тела — младший брат, в пучине плоть губя,
Дает простор душе, а той страшней стократ
Погибель от греха, иначе — старший брат;
Но оба терпят крах, взяв праведника в плен:
Не согрешит мертвец, и уж подавно — тлен.
Се, братьев тех лишась, она бредет в тиши.
Что значит грех земной для неземной души?
Не смертны в мире те, смерть не нужна кому.
Она, и уходя, идет, как свет по тьму.
Так Добродетель в ней была всегда сильна,
Что Грех могла жалеть отвергнутый она;
Чистейшей белизне мельчайших пятен жаль!
Единой каплей яд, увы, дробит хрусталь!
Греша лишь для того, чтоб доказать: верны
Библейские слова, что вправду "все грешны",
Так совести она простерла рубежи,
Что истине ума недоставало лжи,
Обмолвки чьи кладут легчайшую печать
Греха на вещь — чтоб вещь нам лучше различать.
Как Херувимы те, при скорости их всей,
Которых окрылил в ковчеге Моисей,
Она и в небесах стремится дальше, ввысь,
По лестнице из слез, что ныне пролились.
Столь Господу она явилась по душе,
Что за поспешность Смерть себя клянет уже.
О том же, сколь мила была всем нам она,
На титлы несмотря, мягка, добра, умна,
Опровергая сим ту ересь, будто не
Способен нежный пол на дружбу — лучше мне
Смолчать о сумме всех ее Достоинств здесь,
Чтоб старой не сочли ее и — если спесь
Со Смерти, что горда добычею, не сбить --
Чтобы ее триумф нам не усугубить.
___
Завещание
Пред тем как в смертный час произнести "Прости",
Позволь мне кое-что, Любовь, произнести
Насчет наследства. Завещаю аз
В дар Аргусу стоглазу пару глаз,
Коль зреть им суждено, когда ослепну я;
Коль нет, их слепоту — тебе, любовь моя.
Язык — Молве, мой слух — шпионящим послам,
А слезы — женщинам или морским волнам.
Ты, о Любовь, той вверив наугад,
В чьем сердце равных мне, как в океане — гад,
Учила тем давать, кто чересчур богат.
Светилам и телам небесным отдаю
Я постоянство. Искренность свою --
Иезуитам, знатокам души,
И капуцинам — все мои гроши.
Пусть верность заберет придворный приживал.
Немногословность же всем тем, кто побывал
За рубежом, с
...Закладка в соц.сетях
