Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
...ливо ржавый
трезубец у подножья дюны.
Волны не существует. Существует
лишь масса, а не сумма капель.
Вода стремится от самой себя.
Ни острова, что тесен для объятья,
ни смерти на экваторе, ни мятой
травы полей, ни возвращенья в лоно
миф и история не обещают.
За поворотом началось другое
пространство. Чуть сместилась перспектива.
Песчинки под ногой блестели, точно
вы их рассматривали через лупу
(иль в перевернутый бинокль — камни).
Предметов очертанья расплывались,
как звуки музыки в неподходящем зале.
Мы сразу поняли: всему виной жара --
и мало удивились, встретив рядом
с оградой друга — одного из тех,
с кем свидеться дано лишь после смерти.
Он был лишь первым.
___
Из Умберто Саба
Автобиография
(фрагменты)
1
Был в пелену солоноватой влаги
завернут мир безрадостного детства,
но из чернил возникли на бумаге
зеленый склон и хохолок младенца.
Боль, от которой никуда не деться,
не стоит слов. При всей своей отваге,
страшатся рифмы грустного соседства.
Ни об одном не сожалея шаге,
все повторил бы я, родись вторично.
Бесславие мое мне безразлично,
и чем-то даже радует меня,
что не был я Италией увенчан.
И, если грех гордыни человечен,
мой вечер привлекательнее дня.
Себя я отыскал среди солдат.
В заплеванной прокуренной казарме
впервые голос музы подсказал мне
слова сонетов к той, кто ждал назад.
Невидимые праздными глазами,
в них крапинками золота сквозят
свобода, ностальгия; и слезами
все это увеличивает взгляд.
Я был таким, как видела во сне
ты, Лина. Так ты сон свой описала,
что губ не отрывал я от письма:
"Ты возвратился моряком ко мне.
Как будто в отпуск. Я тебя встречала.
Ты был от жизни флотской без ума".
Я ездил из Флоренции примерно
раз в год домой, и, окруженный нимбом
певца, как помнят многие наверно,
в салонах там стихи под псевдонимом
Монтереале читывал я мнимым
ценителям и ждал оваций нервно;
скрывать не нахожу необходимым,
что мне от сих воспоминаний скверно.
С д'Аннунцио в Версале я встречался.
Он славился учтивостью и часто
бывал приветлив и со мною вроде.
Семье Паппини, издававшей "Вече",
пожалуй, не понравился я вовсе.
Что ж, я принадлежал к другой породе.
___
Вечерняя заря на площади Альдрованди в Болонье
На площадь Альдрованди теплый вечер
нисходит с неба истинным супругом
к красавице, с которою обвенчан.
Галдят мальчишки, выпятивши губы:
ведь берсальеры встали полукругом,
задравши к небу золотые трубы.
Хребтами гор оливкового цвета,
долиной с маляриею в осоке
окружены они и площадь эта.
Но вот капрала поднятые руки!
И рота дружно надувает щеки.
И в воздухе осеннем льются звуки:
сначала песня о прекрасном взоре,
чуть позже — вальс, что будоражит нас
и, наконец, напев вечерней зори.
И вся ты здесь, Италия, сейчас!
___
Голуби на почтовой площади
Кустарник с шевелюрой темно-красной
взрыхленной клумбе тень дарит, и в ней
блуждает стайка голубей.
Умней
других и, вероятно, голодней,
один из них вразвалку и с опаской
приблизился к ботинку моему.
"Ведь человеку,-- говорит он,-- все же
я верю, и не верю я".
"Я тоже,"--
безмолвно я ответствую.
К тому
ж и площадь эту, где спешил я к другу,
что ждал меня, мне думалось, всегда,
фонтан с прелестной радугой и клумбу
с цветущими геранями, куда
разочарованной вернулась птица,
создали люди для людей, и ты --
увы, ты прав.
Кто больше усомнится
в их щедрости, в том больше правоты.
___
Книги
Тебе назад я шлю твои (о да,
прекраснейшие) книги; я их вовсе
не открывал, лишь просмотрел. Отныне
другая книга предо мной — живая,
быть может и не стоящая тех,
но стоящая сказки. В этой книге
ни слова не написано пером:
она уводит прямо в мир пернатых.
Младенец, впавший в старость, я зубрю
их нравы, их обычаи. Купанье,
с ума жену сводящее, меня
в восторг приводит. И листочки в клюве
туда-сюда таскаемые. Жизнь,
сломав почти что все мои игрушки,
невиннейшую дарит мне: птенца,
родившегося в клетке и, однако,
в ней вовсе не томящегося. Можешь
над стариком смеяться; впрочем, лучше
ему простить.
___
Письмо
Шлю два стихотворенья. Это чьи-то
последние слова на свете, между
собой той нитью связанные, коей
ни твой поступок юный, ни война
не оборвали.
Ежели тебе
текст этой средиземноморской грезы,
отстуканной на пишущей машинке,
понравится, вложи его, будь добр,
в оставленную мною при отъезде
тетрадку синюю, где есть стихи
о Телемахе.
Скоро, полагаю,
мы свидимся. Война прошла. А ты --
ты забываешь, что я тоже выжил.
___
Три стихотворения Линучче
(фрагмент)
В глубине Адриатики дикой
открывался глазам твоим детским
синий порт. Корабли навсегда
уплывали. И белой пушинкой
дым над зеленью склонов всплывал
из эскарпов крепости древней
вслед за вспышкой и грохотом в небо
голубое, где таял.
Отвечал на салют неподвижный эсминец,
волны бились о мол, выдающийся в море
с расцветающей в сумерках розой ветров.
То был маленький порт, то был маленький дом
с дверью настежь раскрытой для всех сновидений.
___
Из Сальваторе Квазимодо
В притихших этих улочках лишь ветер
то вяло ворошит изнанку мертвых
пожухших листьев, то взмывает вверх,
к оцепеневшим чужеземным флагам...
Быть может, жажда вымолвить хоть слово
неслышащей тебе, быть может, страх
пред ночью неминуемый, быть может,
строчить велит инерция... Давно
жизнь перестала быть сердцебиеньем
и состраданьем, превратившись в плеск
холодной крови, зараженной смертью...
Знай, милая газель моя, что та --
та старая герань еще пылает
среди развалин сумрачных... Неужто
и смерть, подобно жизни, разучилась
нас утешать в утрате нас любивших?
___
Пятнадцать с площади Лоретто
Эспозито, Фиорани, Фогоньоло, кто вы?
Квазирачи, Сончино, Принчипато, кто вы?
Вертемари, Гаспарини, Тьемоло, дель Ричи,
кто вы?
Кто вы?
Кто вы, имена или тени?
Кто вы, истертые слова надгробий?
Галамберти, Бравьи и Ранья,
Мостродоменико и Полетти, кто вы?
Вы листья крови на древе крови.
О, кровь, драгоценная кровь наша,
которая, упав на землю,
землю не загрязняет.
О, красная кровь,
что из черной земли рождает
новые жизни для скудной земли сраженья.
О, кровь. Кровь пятнадцати павших.
В телах ваших,
В глубинах ранений ваших
Зияет бездна нашего униженья.
И дерево машет во мраке кровью.
Огромное время пятнадцати мертвых,
пятнадцати мертвых
бредет по широкой площади Лоретто,
бредет угрюмо.
Огромная смерть пятнадцати мертвых
становится на колени
и склоняет голову при погребальных залпах.
Но над коричневыми дверями вашего Рима,
над вашим Римом
чужие флаги опять бормочут о вашей смерти,
считая убитых еще живыми, еще живыми,
они бормочут о вашей смерти, боясь отмщенья.
Но ваша смерть — это не скорбь о жизни,
не скорбь о жизни.
Но наша жизнь — это не скорбь о павших,
не плач надгробный.
Рожденье наше и наша гибель --
теперь едины.
И наша смерть — это выкрик жизни
в тени бессмертья.
___
Из Роберта Лоуэлла
Павшим за союз
Relinquunt Omnia Servare Rem Publicam. *(1)
Старый аквариум Южного Бостона
тонет нынче в снежной Сахаре.
Разбитые окна зашиты дранкой.
Треска на флюгере потеряла
половину бронзовой чешуи.
Резервуары пусты. Когда-то
мой нос елозил по этим стеклам,
словно улитка. А пальцы хищно
тянулись к всплывающим пузырькам,
чтобы взорвать их. Сейчас моя
рука опускается. Я вздыхаю
по вегетировавшему во мраке
царству рыб и рептилий. Год
назад морозным мартовским утром
я стоял, привалившись к железным прутьям
какой-то ограды в самом центре
Бостона. За ее гребешком
желтый шагающий динозавр,
шуруя чугунными плавниками,
выщипывал тонны травы и мха,
долбя гараж в пластах неолита.
Нехватка стоянок рождает в сердце
Бостона горы песка. Кольцо
пуританских, оранжевых, цвета тыквы
брусьев — сжимает в объятьях дом
Законодательного Собранья Штата.
А стоящий напротив полковник Шоу
и его негритянские пехотинцы,
чьи надутые щеки как пузыри
облепили подножие монумента
жертвам Гражданской войны — шедевр
Сент-Годенса. Постаменты
от возможного потрясенья защищены.
Спустя два месяца после того,
как промаршировал через Бостон
полк, половина негров была мертва.
При освященьи Уильям Джеймс
мог расслышать бронзовый ропот негров.
Монумент торчит, точно рыбья кость
в горле города. И полковник
худ, как компасная игла.
Злой и бдительный, как крапивник,
благородно напрягшийся, как борзая,
он словно морщится от удовольствия,
задыхаясь без уединения.
Он насладился присущей лишь
человеку странной манерой — выбрав
жизнь, умереть. Ведя на смерть
своих черных солдат, он главы не клонит.
Старые белые церкви стоят
среди тысяч и тысяч лужаек в тихих
городках Новой Англии, напоминая
разъединенных повстанцев. Год
от года абстрактный союзный солдат
стройней и моложе. У новых статуй
осиные талии. Сжав мушкет,
они дремлют и прячут улыбку в бачки.
Отец полковника не хотел
никаких монументов, за исключеньем траншеи,
куда было брошено тело сына
истлевать с телами его черномазых.
Траншеи ближе. Тут нет никаких
монументов последней войны. На Бойлстон-
стрит коммерческая витрина
знакомит всех с Хиросимой, бурлящей
над Мослейровским сейфом — "Скалой Веков",-
уцелевшим в бомбежке. Пространство ближе.
Когда я включаю свой телевизор,
голодные личики негритят
предо мной взбухают, как цеппелины.
Полковник Шоу плывет верхом
на своем большом пузыре. Он ждет
прикосновения пальцев, взрыва.
Аквариум сгинул. Везде, повсюду
толпы гигантских машин с плавниками
тычутся носом вперед, как рыбы,
с первобытным подобострастьем.
* 1. Оставили все, чтобы отдать себя служению республике (лат.).
___
Из Ричарда Уилбера
После последних известий
После последних известий темно
В окнах, и город без лишних слов,
Ныряя в подушки, идет на дно
В Атлантиду, полную частных снов.
Поднимается ветер и гонит вдоль
Обнаженных аллей и безлюдных троп
Ежедневную жвачку. Печатный вздор
Распинает себя на оградах, чтоб
Тотчас воскреснуть. Мятежный сонм
Мечется в парке, заносит пруд,
Злые крылья по честным устам
Хлещут немой монумент, скребут
Благородное имя. На пустырях
Смятость, скрученность в жгут, рванье
Наших газет представляет крах
Всего, что мы думали, чье вранье
Мы поглотили. Пускаясь в пляс,
К пяткам патрульных вся эта мразь
Липнет. Так снег кулаками тряс
Бронзе копыт, превращаясь в грязь,
В злобе бессильной металл кляня.
Когда ж, очнувшись от забытья,
Вспорет морозную пленку дня
Голос диктора, ты и я --
Мы к жизни вернемся сквозь пасть метро
От смуты сердечной и дел пустых
С газетой, вышедшей поутру,
В парк, где похожие на святых
Люди с мешками, склонившись ниц,
Вонзают копья в отживший сор,
И шум их шагов превращает птиц,
На ветках общественных спящих, в хор.
___
Голос из-под стола
Роберту и Джейн Брукс
Как жен познать, как поглощать вино?
Наш мир неплох; но я взалкал, узрев
Графином солнце как поглощено,
Познать иной, чья норма — перегрев.
Мой тост искрист за птиц в огне древес,
Столь искренне поющих, что пьяны;
Весь фосфор моря выхлебав, я весь
На дно печали свергнут с вышины.
Ты не забыл, прямоходящий люд,
Когда любовь гнала нас из лесов,
Как ветр взывал "О вы!", от скорби лют,
И подкосил мне ноги этот зов.
И в жажде сей преодолеть испуг
Я окунулся в речевой родник.
Но и святых прикосновенья рук
К моей спине усугубляли крик.
Затем богиня и решилась всплыть
И над волной бутылочной восстать,
Чтоб вкусом тайны жажду утолить
И к Югу жар любви адресовать.
И зрел я деву подле этих вод,
Чья кожа точно влажный сердолик,
И моря зеленеющий живот,
Приблизясь к ней, воспламенялся вмиг.
"В прозрачных пальцах миртовый росток
И зыбкой тенью волосы до плеч..."
Не создан ли был вызвавший восторг
Тот свет из тьмы, нас жаждущей облечь?
Не бормотал ли Архилох спьяна?
Не жажда ли возвысила слова?
Все это так; но ясно, что она
Была прекрасна, а теперь мертва.
Елена столь абстрактной не была,
О чем скрипят в симпозиумах, но
Из тех она беглянок, чьи тела
Пленить мужским орудьем не дано.
Кусай же ногти, Трою не круши,
Но жажда вечно превышает дно.
А что до краха чувств или души,
Они, по мысли дьявола, одно.
Оставь же дурнем, Господи. В дыму,
Средь грязных луж. Смиренью не учи.
Я — мученик, терпенью Твоему
Горизонтальный памятник в ночи.
Полупомеркший возвышая взгляд
И пол залитый пальцами скребя,
Я ляжек подавальщиц зрю парад.
О мир тщеты! — я возвращусь в тебя.
___center
Животные
Животные, благодаря своей
Свободе, ночью мирно дремлют. Чайке
На камне грезится гладь моря в лунном свете,
И рыба лунная лицом на камне спит,
Внимая водяную песню,
Чьей музыке созвучен всплеск
Не оставляющих следов копыт оленьих,
Писк мыши вспоротой, в когтях совы парящей
Над лунной гладью. Ибо нет здесь той
Кромешной темноты и боли,
Чьи маски эта самая луна,
Дробясь в окошках, зрит, усугубляя
Терзанья оборотня, впившегося в мокрый
Диванный валик, дабы вспомнить, что
Он чувствовал в мужском обличьи.
Но вспоминанье переходит в сон;
И, ткнувшись в жесткий для лица, но мягкий
Для морды мех, он острым слухом внемлет
Стенанье ветра, панику листвы,
Гул затихающего водопада.
В плену стекла тем временем, вдали
От логов, падей, чащ, жрецы искусства
Томятся бдением. Но, воссоздать пытаясь
Красу небес щемящую, лучи
Луны, таящегося зверолова,
Ужасные они лелеют для
Сердец виденья, воронье сажая
На темя статуям, вводя в дома чудовищ
И рыбам скармливая целые флоты
В глухих пучинах.
___center
Барочный фонтан в стене на Вилла-Скьяра
Из-под бронзы венца,
Столь громоздкой для мраморных мелких кудрей
Херувима, чьи пятки прожорливый змей
Поглощает, струя, щебеча и залив до конца
Чашу первую, из
Этой чаши стремится в другую, но, бросив пустой,
Низвергается вниз
Шумной прядью в массивную третью; из той,
Перепрыгнувши чрез
Край зубчатый, дробится на нити, и вот, невесом,
Плещет летний навес
Над семейкою фавнов и их одиноким гусем.
И счастливый, о да,
В этом щебете, блеске и плеске, и пляске воды,
Как герой чехарды,
Козлоногий божок без труда
Подпирает собой
Пирамиду из раковин, слушая визг
Увлеченных борьбой
Своих отпрысков в отблесках брызг.
А фавнесса его,
Теплой плотью мерцая и впав в забытье,
Созерцает бегущего кружева бликов почти волшебство,
И улыбка ее
Преломляется на
Дне песчаном, где сеть из рябящих теней сплетена,
Что хмельнее вина
Для сетчатки зрачка, а для мысли она
Бесконечней нулей,
Наслажденья являющих сумму. Но раз
Этот пир пузырей
Лишь одно наслажденье, не лучше ли нас
Воплощает иной
Заурядный фонтан, что Мадерны воздвигла рука
У Святого Петра — ибо там главный столб водяной
Рвется к небу, пока,
Успокоенный фактом движения ввысь,
Сам не склонит чело.
Это — тяжесть, рожденная, чтоб вознестись
К небесам, где светло
Преломиться, слепя
Глаз, и вниз шелковистой скользнуть бахромой,
Продолжая себя
И в камнях аплодируя щедро себе же самой.
Если в этой черте,
Если в этих святых водяных наша цель и итог,
Образец arete' *(1),
Что тогда эти мокрые фавны и весь их чертог?
То — сама полнота,
Непрерывность желанья того, что дано.
Не томит их жара, ни назойливых струй суета,
Ни морщинами — дно.
Нашей скуки отврат
Ненасытностью к жизни в бессменном кругу
Порицают они. Так Франциск, у пресыщенных врат
Замерзая в снегу
И хваля вместе с тем
Небеса, в этом был бы увидеть готов
Не безделье, но тень
Благодати — ту землю терпимых цветов,
Обетованный край,
Где глаза стоят солнца и пальцы — воды,
Куда сердце стремится и где невзначай
Оставляет следы.
* 1. Доблесть, добродетель (греч.).
___center
Черный индюк
Отряд из девяти цыплят --
Все молоды, белы, как на подбор --
Бредет через засыпанный мякиной
И стружкой двор.
И поднятая ими пыль,
Поскольку полдень солнечен и сух,
Расцвечивает всей палитрой спектра
Их нежный пух.
Не ярок и не тускл,
Во двор индюк вступает в этот миг,
Таинственный, величественный, словно
Туз пик.
Сам собственный кортеж,
Чтоб не застала смерть его врасплох,
Он репетирует дрожащим зобом
Последний вздох.
Сопровождая плеск
Хвоста и старых перьев взмах
Тем хладным шумом, с коим ветер гонит
Бумажный прах,
Над кривизною ног
Огромный, черный движется живот,
Как туча над кустом, как бриг поверх
Мятежных вод.
Костистая глава
На шее, отдающей синевой,
Как маска, снятая с лица святого, тусклый
И суетности чуждый свой
Взор устремляет на
Весь этот кукарекающий сброд.
Чьи вопли, день за днем, с вульгарным пылом
Творят восход.
___
Шпион
С глухим гуденьем первая волна
уже проходит за его спиною
над городом, который навсегда
покинул на рассвете он в казенном
рыдване, всеми шинами его
лобзая мокрый от дождя булыжник;
и скрип часов на ратуше у врат
Сент-Безила, ронявший наземь время,
исторг слезу. В их глуховатом гуле
ему в тот миг почудились гудки
и лязг бегущих по равнинам мира
составов, пароходные сирены,
гром цепи выбираемой — вся эта
сжимающая внутренности гамма
отбытия, прощанья... Но сейчас,
здесь, в этой роще, в месте рандеву,
мундир навечно зарывая в листья
акации, застегивая свой
жилет крестьянский, он спокоен.
Небо
над рощей набухает мерным гулом
бомбардировки, самолеты строем
плывут сквозь тучи, городок трясется
от взрывов, вспышек; и огонь в одном
из окон ратуши гласит, что садик
с фонтанами, где он по вечерам
тянул коньяк и созерцал толпу,
засыпан щебнем и стволы пылают.
Но он — он смотрит именно туда.
В его глазах не столько жалость, сколько
внезапная растерянность, которой
он вовсе не испытывал, когда
он прибывал сюда, когда над полем,
как одуванчик легкий, парашют,
качаясь, плыл к мерцавшему украдкой
фонарику, и залитое лунным
сияньем поле шло ему навстречу.
Тогда, ночуя в погребе, среди
каких-то бочек, ведер, он не пекся
о деле, не страшился, что погрешность
в его бумагах иль в одежде вдруг
предаст его, но наслаждался, лежа,
сырым дыханием корней, земли
и древности; а утром, прячась в сене,
он на возу внимал бренчанью сбруи
и скрежету ободьев, а потом --
потом тот поезд! Все купе битком
забиты возвращающимся с празднеств
веселым людом, говорящим о
прыжках через костер, венках смолы
и танцах. Словно знающий на память
все каталоги коллекционер,
найдя на чердаке иль в пыльной лавке
кулон от Фаберже или тет-беш
с Мартиники, он с жадностью вбирал,
оценивая точно, блеск их полу-
восточных глаз, заглатыванье гласных,
оборки, складки, запах брюк и кожи,
телепатические пожиманья
плечами, заменявшие им речи.
Укачиваем поездом, согретый
телами, смехом, местной акватинтой,
он ощущал, как подлинные жесты
овладевают пальцами: он впредь
из правой в левую не перекинет вилку,
крестясь, не станет уж креститься справа
налево. Возмужавший не в культуре,
но в ветреных краях, не тяготясь
поэтому привычками, легко
усвоит он все племенные нравы
и ритуалы их страны, к столице
которой он в то утро подъезжал,
чтоб вызнать и предать.
Но рваный рокот,
как хриплый кашель в горле василиска,
прокатывается над пограничным полем:
громады танков раздвигают рожь,
за ними — цепью — темная пехота.
И, узнавая тусклый цвет их глаз
и поступь тел, тяжелых от домашней
мучной еды, он вспоминает свой
дом, сад, площадку с гравием и посвист
ночного ветра. Скверно быть изъятым,
он думает, из собственной судьбы,
из недр patria, и оказаться
чужим для всех подкидышем. И тут
он вздрагивает от неуютной мысли:
что, если по ошибке иль случайно
солдатам неизвестно ни о нем,
ни о его заданье? Как солдаты
его воспримут — нервный человек,
в крестьянском платье, говорящий с местным
акцентом, неспособный вспомнить улиц
родного городка? Поставив к стенке,
не будут ли они в итоге правы?
Он прижимается к стволу и ждет.
___
Из Хаима Плуцика
Фрагменты поэмы "Горацио"
II. Конюх
Тяжелый стук подков разрушил полночь
и замер возле Везерской таверны.
И Ричард, конюх, выскочил во двор,
держа над головой фонарь, заливший
кромешной темнотой его глазницы
и яму рта.
"Привет! Ну что, слыхал?"
"Держи-ка лошадь,-- буркнул я. — О чем ты?"
"Да все насчет дворца. Вот это штучка!
Да-да, та сучка, в чьей лоханке наш
прелестный принц плескался, как приспичит.
А он был похотлив, как сотни наших
козлов соседских... Что ж, теперь он мертв.
Хотя король и королева — тоже".
"Послушай, что ты мелешь?"
"Я мелю?
Ты прибыл с севера и ничего не знаешь?
Безумный Гамлет, прошлый год убив
отца, на этот раз прикончил сразу
двоих: беднягу Клавдия и мать --
во время сна он влил им в уши яду
(а яд ему всучил какой-то призрак).
Но родич их норвежский Фортинбрас
покончил с этим дьяволом удачным
движеньем шпаги наконец. И ныне
он наш король, храни его Господь".
Фонарь качнулся у него в руке.
"Послушай,-- начал я, — я прибыл прямо
из Эльсинора. И меня зовут
Горацио, который..."
"Полно врать-то!
Я знаю, кто ты. Ты — школяр и едешь
к своим пьянчужкам в Виттенберг зубрить
Плутона, Гарри Стотеля и прочих.
Горацио здесь был на той неделе
(мы разминулись). Да, шикарный тип.
Все пальцы в перстнях — истый царедворец.
Он, кстати, первый, кто разоблачил
делишки принца. Этот самый Гамлет
завел себе щебечущую курву,
по имени Оливия, и с ней
играл в очко и в двухэтажный домик --
ты понимаешь, что хочу сказать.
У нас тут тоже кое-кто найдется,
и, если у тебя есть лишний пенни,
все будет в лучшем виде и, заметь,
без насморка. Сейчас поставлю лошадь,
и мы вас познакомим... Но скажи
(раз ты придворный), правда, будто принц
так доходил, что набивал себе
солому в ноздри и клохтал, как кура?
И будто он мочился прямо в ров
из окон замка? Правда, будто в кости
играл он с Гогом и Магогом? Правда,
что вместо шляпы он носил горшок
и заводил беседы с мертвецами,
и с рыбами в воде, и просто с ветром?
Подробностей не знаешь?"
Отвернувшись,
я сделал несколько шагов к забору
и обнаружил звезды. Постояв,
я все-таки решил вернуться снова
туда, где силуэты трех огромных
и медленно жующих корм животных
маячили, как контрфорсы тьмы,
и на гнезде в углу фонарь курился.
"Со временем,-- я начал, — ты поймешь,
что это — ложь". И замолчал, припомнив
неповторимый голос, призывавший
Горацио --
и никого другого! --
хранить от посягательств честь и имя.
"Поверь,-- воскликнул я, — меня зовут
действительно Горацио. И я
был верным другом дорогого принца..."
"Как дорогого, если он убил
отца?"
Я продолжал как мог спокойно:
"Отца убил не он, а дядя Клавдий,
впоследствии король. Пока тот спал,
он налил в ухо яд".
"Но точно так же
и Гамлет отравил нам короля
и королеву!"
"Он не отравлял их".
(Спокойствие — не вечный спутник правды.)
"Да. Клавдия он просто заколол...
Ха!"
"... Как убийцу своего отца".
"Смотри, как просто! Ну, а королеву?"
"Она и вправду умерла от яда".
"Который в ухо залил ей сынок?"
"Нет, выпив тот, что приготовил Клавдий,
чтоб..."
Он докончил: "Отравить жену?"
"Нет, Гамлета, на случай, если плохо
сработает отравленная шпага".
"Какая шпага?"
"Та,-- уже сквозь зубы
я процедил, — которую вручили
Лаэрту для дуэли с принцем".
"Стоп!
Что за дуэль и кто такой Лаэрт?"
"Сын канцлера Полония".
"Ну, здесь ты
попался! Сына звали Розенкранцем!"
"Нет,-- возразил я, тяжело вздохнув. --
Нет, Розенкранц — то был приятель принца,
с которым он учился".
Тут в глазах
его сверкнуло дикое злорадство:
"Нет! Ты ошибся! То был Гильденстерн!
И объясни уж, как могло случиться,
что Гамлет короля проткнул той шпагой,
которая была в руках Лаэрта?"
"Они с Лаэртом просто обменялись
оружием во время поединка".
"Что, и Лаэрт такой же псих, как Гамлет?
И почему вообще, скажи, король
(как ты здесь утверждаешь) так стремился
прикончить принца?"
"Потому что принц
открыл, что он убил его отца".
Я замолчал, обдумывая бегство
от жалкого врага и жалкой битвы,
но клятва, данная на смертном ложе --
негнущийся металл, и я промолвил:
"Послушай, я — Горацио. Я друг
честнейшего, прекраснейшего принца,
какого только видел этот мир --
друг молодого Гамлета. Однажды
в полночный час ему явился призрак..."
"Имевший при себе флакончик с ядом?"
"... явился призрак мертвого отца,
и он поведал принцу, что отравлен
был Клавдием, отнявшим у него
трон вместе с королевою. И призрак
потребовал отмщенья".
"И тогда-то
принц, наконец, прикончил короля?"
"Нет, не тогда. Принц не был убежден,
что призрак был реален и слова
его правдивы (были и другие
сомнения, потоньше). Но когда
во время представленья Клавдий начал
бледнеть и шепотом читать молитвы,
тогда-то принц и понял: вот он, Каин".
"И только? И поэтому твой принц
решил, что тот виновен?! Но послушай!
Я тоже, слушая тебя, бледнею.
Выходит, я убийца? Боже правый!
Того гляди, ты станешь утверждать,
что эта дрянь, Оливия, на весь
дворец оравшая похабства, целка!
Что Гамлет не безумец, а философ!
Как Гарри Стотель и Плутон... Постой-ка!
Ведь он убил Полония. За что же?"
"Нечаянно. Приняв его за крысу".
"Катись отсюда прочь! Не то я сам
приму тебя за мышь! Катись отсюда!
И спи один! Ты не получишь девку".
III. Фауст
"Werden und Sein" *(1), старинная дилемма!
Плесните мне еще германской жижи,
ужасной нТбу, помнящему вкус
священных, сочных италийских гроздий!.."
Спустя двенадцать лет, как умер принц,
пожалованный добрым Фортинбрасом
в лорд-канцлеры, имея земли и
все, что предполагает оный титул,
я — возвращаясь из посольства к Папе --
заехал в старый милый Виттенберг
и вот сидел в знакомом кабинете
с остробородым Доктором, когда-то
любимым мной, да и не только мной.
Увы, с тех пор, отрекшись от Х
...Закладка в соц.сетях
