Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
...d, he wandered in olive groves,
marveling at one-leggedness, the mother of immobility.
Learned to lie to himself, and turned it into an art
for want of a better company, also to check his sanity.
And he died fairly young — because his animal part
turned out to be less durable than his humanity.
___
Трансатлантическое
Последние двадцать лет были хороши, в общем, для всех,
кроме мертвых. А может, и для них тоже.
Может быть, сам Господь Всемогущий стал чуть-чуть буржуазен
и платит кредитной карточкой. Ибо иначе ход времени
лишается смысла. Отсюда — воспоминания, мемуары,
ценности, манеры. Надеешься лишь, что еще не растратил дотла
отца или мать, или их обоих, и горстку друзей,
когда они прекращают являться в снах. Сны,
в отличие от городов, становятся тем менее людными,
чем больше стареешь. Поэтому вечный покой
упраздняет анализ. Последние двадцать лет были хороши,
в общем, для всех, составив посмертную жизнь
для мертвых. О качестве жизни можно поспорить,
но не о длительности. Мертвые, видимо,
без возражений примут статус бездомных и будут спать в подворотнях
или глядеть, как брюхатые подлодки
приходят в родной загон из кругосветного плавания
без того, чтобы уничтожить жизнь на земле, и даже
без флага, достойного взвиться на мачте.
___
Transatlantic
The last twenty years were good for practically everybody
save the dead. But maybe for them as well.
Maybe the Almighty Himself has turned a bit bourgeois
and uses a credit card. For otherwise time's passage
makes no sense. Hence memories, recollections,
values, deportment. One hopes one hasn't
spent one's mother or father or both, or a handful of friends entirely
as they cease to hound one's dreams. One's dreams,
unlike the city, become less populous
the older one gets. That's why the eternal rest
cancels analysis. The last twenty years were good
for practically everybody and constituted
the afterlife for the dead. Its quality could be questioned
but not its duration. The dead, one assumes, would not
mind attaining a homeless status, and sleep in archways
or watch pregnant submarines returning
to their native pen after a worldwide journey
without destroying life on earth, without
even a proper flag to hoist.
1991
___
Ab ovo
Когда-нибудь должен возникнуть язык,
в котором слово "яйцо" сократится до "О",
и все. Итальянский почти у цели,
конечно, с его "uova". Потому Алигьери считал
его самой здоровой пищей, деля эту слабость
с сопрано и тенорами, чьи грушевидные торсы
в конечном итоге суть воплощение "оперы".
То же можно сказать и об истых поэтах-романтиках --
немцах, которые каждую строчку начинают, как завтрак,
и о столь же заносчивых математиках:
их удручает привычная партнерша — бесконечность,
чьи непорочные нули никогда ничего не снесут.
___
Ab ovo
Ultimately, there should be a language
in which the word "egg" is reduced to O
entirely. The Italian comes the closest,
naturally, with its [uova]. That's why Alighieri thought
it the healthiest food, sharing the predilection
with sopranos and tenors whose pear-like torsos
in the final analysis embody "opera".
The same pertains to the truly Romantic, that is,
German poets, with practically every line
starting the way they'd begin a breakfast,
or to the equally cocky mathematicians
brooding over their regularly laid infinity,
whose immaculate zeros won't ever hatch.
___
Открытка
Страна эта столь населена, что многоженцы и серийные убийцы
укрываются без труда, а авиакатастрофы
привлекают внимание (как правило, в вечерних новостях), только если они
случились в лесистой местности — труднодоступность
особенно горька, когда в ней есть нотка заботы о среде обитания.
Театры забиты — и залы и сцена.
Арию всегда поет не один тенор,
а как минимум шесть, а если — один, то жирный за шестерых.
То же — в правительстве, в чьих кабинетах не гаснет свет
всю ночь: работа посменно, как на заводах,
в силу демографии. Все — пандемия.
Что любимо одним, любимо всеми,
будь то спортсмен, духи или суп буйабес.
Поэтому что ни скажешь — все лояльно.
Природа тоже как будто учла общий знаменатель,
и когда идет дождь, что случается редко, дольше всего тучи висят
не над армейским стадионом, а над кладбищем.
___
A postcard
The country is so populous that polygamists and serial
killers get off scot-free and airplane crashes
are reported (usually on the evening news) only when they occur
in a wooded area — the difficulty of access
is most grievous if it's tinged with feelings for the environment.
Theaters are packed, both stalls and stage.
An aria is never sung by a single tenor,
normally they use six at once, or one that's as fat as six.
And the same goes for the government, whose offices stay lit up
through the night, working in shifts, like factories,
hostage to the census. Everything is pandemic.
What is loved by one is loved by many,
be it an athlete, a perfume, or bouillabaisse.
Therefore, no matter what you say or do [is] loyal.
Nature too seems to have taken note of the common denominator,
and whenever it rains, which is seldom, clouds linger longest over
not the army and navy stadium but the cemetery.
___
На лекции
Поскольку ошибки неизбежны, меня легко принять
за человека, стоящего перед вами в этом зале, заполненном
вами. Но примерно через час
эта ошибка будет исправлена за ваш и за мой счет,
и комнату вновь займут элементарные частицы,
свободные от скованности конкретной человеческой формы
и метода сборки. Какие-то частицы еще свободны. Не все — прах.
И мое нежелание признать, что это я
нахожусь сейчас перед вами, или наоборот,
родилось не столько из скромности или солипсизма,
сколько из уважения к близкому будущему данного зала,
равно как и к вышепомянутым частицам, в свободном парении
оседающим на блестящей поверхности
моего мозга. Недосягаемым для влажной тряпки, рвущейся их стереть.
Самое интересное в пустоте --
это то, что ей предшествует полнота.
Первыми, кто это понял, думаю, были греческие
боги, чьим forte было — отсутствие.
Тогда считайте, что вы репетируете, скажем, такой божественный бис,
а я, очевидно, работаю на галерку.
Все мы играем из тщеславия. Но я тороплюсь.
Когда знаешь будущее, можно ускорить
его приход. Как это делают статуи или мебель.
Самоустранение не добродетель,
а необходимость, чаще всего сознаваемая
под вечер. Хотя в смысле численном легче
не быть мной, чем не быть вами. Как лебедь признался
озеру: "Я не нравлюсь себе. Но, если хочешь, возьми мое отраженье".
___
At a lecture
Since mistakes are inevitable, I can easily be taken
for a man standing before you in this room filled
with yourselves. Yet in about one hour
this will be corrected, at your and at my expense,
and the place will be reclaimed by elemental particles
free from the rigidity of a particular human shape
or type of assembly. Some particles are still free. It's not all dust.
So my unwillingness to admit it's I
facing you now, or the other way around,
has less to do with my modesty or solipsism
than with my respect for the premises' instant future,
for those aforementioned free-floating particles
settling upon the shining surface
of my brain. Inaccesible to a wet cloth eager to wipe them off.
The most interesting thing about emptiness
is that it is preceded by fullness.
The first to understand this were, I believe, the Greek
gods, whose forte indeed was absence.
Regard, then, yourselves as rehearsing perhaps for the divine encore,
with me playing obviously to the gallery.
We all act out of vanity. But I am in a hurry.
Once you know the future, you can make it come
earlier. The way it's done by statues or by one's furniture.
Self-effacement is not a virtue
but a necessity, recognized most often
toward evening. Though numerically it is easier
not to be me than not to be you. As the swan confessed
to the lake: I don't like myself. But you are welcome to my reflection.
___
Моей дочери
Дайте мне еще одну жизнь, и я буду петь
в кафе "Рафаэлла". Или просто сидеть
там. Или стоять как мебель в углу,
если другая жизнь окажется менее щедрой, чем первая.
Все же, поскольку отныне ни одному веку не обойтись
без кофеина и джаза, я стерплю этот урон,
и сквозь свои щели и поры, покрытый лаком и пылью,
через двадцать лет я буду смотреть, как ты расцветаешь.
В общем, помни, что я буду рядом. И даже
что, может, отцом твоим был неодушевленный предмет,
в особенности если предметы старше тебя или больше.
Так что помни про них — они обязательно будут к тебе строги.
Все равно люби их — знакомых и незнакомых.
И еще — может быть, ты запомнишь некий силуэт или контур,
когда я их потеряю, вместе с остальным багажом.
Отсюда — эти чуть деревянные строки на нашем общем языке.
___
To my daughter
Give me another life, and I'll be singing
in Caffe` Rafaella. Or simply sitting
there. Or standing there, as furniture in the corner,
in case that life is a bit less generous than the former.
Yet partly because no century from now on will ever manage
without caffeine or jazz. I'll sustain this damage,
and through my cracks and pores, varnish and dust all over,
observe you, in twenty years, in your full flower.
On the whole, bear in mind that I'll be around. Or rather,
that an inanimate object might be your father,
especially if the objects are older than you, or larger.
So keep an eye on them always, for they no doubt will judge you.
Love those things anyway, encounter or no encounter.
Besides, you may still remember a silhouette, a contour,
while I'll lose even that, along with the other luggage.
Hence, these somewhat wooden lines in our common language.
* Перевод с английского Александра Сумеркина
___
История двадцатого века
* Текст опубликован также по адресу: http://www.jointnet.org.il/dialogue/iton/literature/ и http://www.geocities.com/Paris/Parc/9320/. Помещен с разрешения Е. Финкеля, как "перевод для домашнего чтения". — С. В.
Послесловие переводчика:
"Неоконченная" поэма И. Бродского "The History of Twentieth Century" до
сегодняшнего дня была известна лишь внимательным читателям
малотиражного журнала "The Partisan Review", соответствующий номер
которого нечаянно попал мне в руки лет десять назад в дебрях
Государственной Библиотеки Иностранной Литературы им. Рудомино. Поэма
любопытна уже хотя бы потому, что Бродский не отважился больше на
поэтические произведения подобного объема на английском языке. Решиться
на "вольный перевод для домашнего чтения" вынудило меня
высокообразованное московское окружение, предпочитавшее в ту пору
русский язык любому другому. Уважаемые почитатели таланта Мастера,
прошу простить мне эту вольность.
[Евгений Финкель]
"Что следовало бы сделать прежде всего, так это
переписать все учебники истории, выкинув из них всех
этих героев, генералов, вождей и прочих. Главное, что
следовало бы написать в учебниках, это то, что
человек по природе своей плох."
Иосиф Бродский, из интервью газете "New York Times" 1 октября 1972.
"Завтра менее привлекательно, чем вчера. Почему-то
прошлое не излучает такого удручающего однообразия,
как будущее."
Иосиф Бродский, "Less than one"
---
(Балаган)
Светило катится по кругу.
Строчу, зевая, письма другу.
Акт 1
Леди и дяди, спешите слышать!
Утро настало, желаю выжить!
Странно еще, что не едет крыша.
Что же, приступим, хотя едва ли
я не привру, так и вы б соврали:
драма есть драма; в ее финале
мы подоспеем к восьмидесятым.
Поровну срама и славы взято.
Вверим бумаге, - что было свято.
Люди спешат во прах, машины -
в металлолом. Хоть достичь вершины
прошлого просто, непостижимы
жизни сошедших со сцены. Вы здесь
вряд ли измените что-то, свыкшись
с фактом; из факта возможно вычесть,
но невозможно к нему прибавить.
Все это может влиять на память,
внешность, течение крови. А ведь
вы - только следствие, не причина.
Ваше рождение есть кончина.
Люди, сограждане! Быть кретином
можно. нельзя пренебречь предметом,
т.е. Историей. В ней ответа
можно искать, избежав при этом
многих соблазнов. На сцене - годы:
свадьбы и спальни, грехи, разводы,
войны, могилы, а также роды.
Занавес! Вот и маэстро. Что же,
вряд ли былое на рай похоже.
Мы прослезиться украдкой можем,
кстати замечу: слеза не в моде,
люди и годы в своем исходе
тихи. И солнце за край заходит,
как парусник за пароходик.
1900. Год неброский.
Мамки еще не суют вам соски.
Счет "по нулям" в метрике вашей.
Однако послушаем, что там дальше.
В Китае китайцы таят угрозу.
В России А. Чехов закончил прозу.
В Италии Флория Тоска стонет.
В Австрии Фрейд публикует сонник.
В Африке скальпы снимают буры
с белых (или белые - с бурых?).
Родену позировать лучше сидя.
В Штатах МакКинли - пока что лидер.
Четыре империи (обалденных),
три демократии. В мире денег -
ажиотаж вокруг велоспорта.
В театрах "Умберто" второго сорта.
Там кто-то кого-то прикончил сдуру.
(Не все, что на стенах, - литература).
И, отмечая новую эру,
Ницше почил, уступая негру
Луи Армстронгу, с пеленок что ли
спутавшему "Бог умер" с "Хэлло, Долли".
Представим теперь человека года:
конструктор, Браунинг, Джон.
Его безделушка лишь входит в моду.
А дальше - пусть скажет он.
(Джон Мозес Браунинг)
"Я взял календарь и увидел, что
на календаре что-то вроде "100".
Тогда мне припомнилось вдруг: сто бед
подчас причиняет мне мой сосед.
А если б соседей был целый взвод?
Какая работа? Кромешный ад!
Тогда я наморщил свой лоб. И вот,
я изобрел пистолет-автомат."
1901. Тихое лето.
Всего 10 центов - одна котлета.
Профиль аглицкой королевы
на австралийских марках слева,
увы, посмертно. Умаясь тискать,
Гоген малюет смуглые сиськи.
В Китае китайцам дали по морде.
Макс Планк на научной горит работе
(пока не сгорает). Верди помер.
Теперь миссис Дисней покажет номер:
родит младенца по имени Уолт.
Вот-вот мы прикрутим последний болт,
и оживет экран. На экране
подлодка впервые гребет в океане.
Всем также запомнился кекуок (танец).
В МакКинли стреляет один засранец
и попадает. У Стриндберга - пьеса.
Фрейд не теряет ко снам интереса.
Человек года - сеньор Маркони.
Он - итальянец, слегка - безумец.
Имя его рифмуется с "Сони".
Фирме стоит это обдумать.
(Гульельмо Маркони)
"В священном краю, под небом лазурным,
где каждое облачко - след херувима,
с предгорий доносится Слово безумным,
безмолвным посланьем, но ясным и зримым.
Под волнами этими вечные скалы
шлифуют свой профиль старательно.
Как миска спагетти есть мысль о спирали,
так жизнь стала мыслью о радио."
1902. Как всякий прочий.
Скальпель хирурга дошел до почки.
Наковыряли гормонов, только
не разберутся - к чему их столько.
С бурами кончено (десять тысяч
трупов). Однако Европа тычет
дымным прогрессом в иные дали.
Аист персидской капусте дарит
узел с записочкой "X.". Болгары,
греки, хорваты и сербы сварой
грезят. Моне мост рисует. В Штатах -
76 миллионов. Сжатый
по-бутербродно народ не дремлет,
в поте лица исполняя древний,
добрый обычай: в тепле плодиться.
См."Тэдди Рузвельт и др.лица".
Человек года - Артур Конан Дойл,
детективист. Персонажи страхов:
сыщик, лысеющий доктор, дом,
скрипка и, по ночам, собака.
(Сэр Артур Конан Дойл)
"Пляшем от худшего: ваши мозги
так же ленивы, как ваша совесть.
Лучшее средство от сытой тоски
это - моя небольшая повесть
о Баскервилль-холле. Загадка для
ваших умов до седьмого пота.
Так вам удастся убить полдня
или, быть может, еще кого-то."
1903. Легко заметить, --
тучи сгущаются. В Старом Свете
облачно. В Эссене смотрят тупо
в небо трубы заводов Круппа.
(Так виновато кастрат на бабу
смотрит). Однако умолкнем, дабы
слышать изгибы родимой речи
в Лондоне на большевистской встрече.
И, говоря о славянской проблеме:
сербский король сделал ход в королеве.
Вот вам Гоген, Писсаро и Уистлер!
С вас за проезд по каналу, мистер,
доллар. Забыв расплатиться с девкой,
Томми британское тащит древко
в кущи Нигерии: эта местность
нравится Томми. Любая мерзость
отмечена датой. Колонка войн.
Родился мой папа и Ивлин Во.
Человек года... позвольте, но
их, собственно, двое. Два брата. Пара
похожих мозгов, две пары ног
и рук столь похожих на крылья Икара.
(Братья Райт)
"Мы - братья, Орвилл и Уилбур Райт.
Нас часто рифмуют с английским "флайт"!
Вот почему в этот тихий год
мы подняли в небо наш самолет.
Сверху, куда вас закинет ветер,
Сити подобен свежей газете.
Англия - карте. Но замысел наш -
скорее бомба, чем пейзаж!"
1904. То, что лежало
в пыльных пакгаузах, в цель попало.
В этом японцы, как есть косые,
видят начало конца России.
Бритоголовым миланский опер
скулы массирует. Этот номер
лучше пройдет с безопасной бритвой.
Не потешаясь кровавой битвой,
месье Сезанн так увлекся горой
Сент-Виктуар, что иные порой
спорят: быть может и впрямь - не гора?
Спор Ватикану с богемой пора
сей разрешить, пока сэр Резерфорд
нянчится с атомом (лучший исход:
не потревожить). Родился Грэм Грин,
Чехов умер. Мисс Дитрих грим -
не промахнуться б - наносит на
кончик носа, - моя страна
в бурном экстазе. Джордж Баланчин
вслед за Роллс-Ройсом родился; чин -
балетоман. А в NY (нутро):
первый утробный вой метро.
Человек года - Готтентот.
Место жительства: Африка, Юго-Запад.
Хозяин - немец. В этом деле всегда прав тот,
кто - немец. Закидать - не хватит шапок.
(Готтентот)
"Немец для нас слишком белотел.
Бел средь бела дня, а тем паче ночью бел.
Плюс, даже если дела ваши - швах,
вы не назовете черное чучело "шварц".
"Шварц" даже хуже, чем "черномазый". Это то, с чем
катитесь вы к черту со своим поганым дойчем!
Уколовшись о стрелы мои, вы имеете шанс
излечиться от высокомерия, Ганс."
1905. Япония в сводке.
Русского ваню спасают лодки,
шлюпки, корыта, ошметки шлюпок;
urbi et orbi понятно: глупо
с хитрым Востоком играться в жмурки.
Игра проиграна. В Петербурге
те, у кого желудок пуст,
толпами валят на улицы. Пусть
их подравняет казачий строй.
Торговец "зингерами" в свой
черед у жены принимает роды:
еще одна девочка, ей породу
продолжить мною. Пабло Пикассо
("Мальчик с трубою") такого паса
не ожидал. Бледные тени
шведско-норвежские блекнут, с тем и
разбегаются; от чего, тем не менее
тени норвегов не стали темнее.
Говоря о том, что звучит странновато,
"E равно MC квадрату",
автор - Альберт Эйнштейн, фовисты
(в смысле искусства искусство чисто)
дали Матиссу carte blanche в Париже.
Ференц Легар рассмешил до грыжи
граждан "Веселой вдовой". Трансвааль
вводит законную власть. Вуаль
Греты Гарбо, la belle dame sans
merci, скользит. Неоновый вальс.
Человек года, скорей Никто -
не Уэллс, не Стриндберг - ни се, ни то -
не Уайльд, не Швейцер - никто иной -
так больше тайной еще одной.
(Камуфляж)
"Меня ты на войне оденешь вместо фрака,
и жизнь убережешь, когда начнется драка.
Я - мистер Камуфляж. Я - твой двойник, пожалуй,
со мной тебе смешны метели и пожары.
От выстрелов тебя спасут леса и топи.
Я - лучшая из всех немыслимых утопий.
Я в замысле Творца бывал еще в начале.
Нет повести моей прекраснее печали."
1906. Повисают стрелки.
Время устало. Устали стенки
суммой немых переплетов Фрейда
быть в знаменателе века. Кельты
вроде бы вновь отменили казни
в Африке... белых. Великий Кайзер
малость приврал о своем морфлоте,
в смысле, прибавил. Японцы, в поте
лиц цвета серы, поток товарных
наших составов к своим товарам
грубо плюсуют. Тем часом, в Альпах,
дырку изрядную в снежных скальпах
проковырял ааронов посох,
выгнув туннель, словно знак вопроса
в речи попутчицы: "Что это там?"
"Выход из жопы". Pardon madame.
Русским премьером - уже не Витте,
впрочем, и новому долго видно
не усидеть на пьедестале -
справка в магическом кристалле.
Дрейфус, лет десять отбывший в зоне
в роли шпиона и фармазона,
признан, хоть грех с пятым пунктом, честным.
Этот процесс послужил, в известной
степени, как бы рекламой "демо".
Янки впервые имеют дело
с островом Куба. Никто не зван.
Родился Беккет. Умер Сезанн.
Человек года - герр фон Пирке.
Коли, губи, руби
со шприцем Гамлета в руке:
Ту-Би о нот Ту-Би.
(Д-р Клеменс фон Пирке)
"Поверьте, аллергия -
не просто сыпь.
Коллеги, дорогие,
чужой красы
не жаль, но эти пятна -
печальный знак:
вам завтра безвозвратно
уйти во мрак.
Теперь, мой новый принцип:
своей иглой
ввожу, посредством шприца,
совсем иной,
но в то же время - вирус
(не надо слез);
но если вирус вырос -
туберкулез."
1907. Никакого движенья.
Родился Оден! Его рожденье -
в прологе века. В России Павлов
собачек режет: слюна и сало.
За дверью слева сидит в испуге
Д. Менделеев, его заслуги
в таблице мало, - сам был под мухой.
В делах кубистов пока что глухо,
как в Оклахоме, вошедшей в Штаты.
Новозеландские ребята
готовы к драке. Луи Люмьер
берет очередной барьер,
раскрасив пленку (ему - ура!).
О модернизме сказал "мура"
сам Папа Римский (два пальца в рот).
4:0 - победил "Детройт"
"Чикаго", восторженный вой толпы:
Gloria Mundi и стук копыт.
"Германский Кайзер и Николай
за чашкой чая" - статья мала,
как с самолета - Каламазу.
Карл Гагенбек на газон козу,
волка и зайца приладил. Сартр
сказал бы просто: "Звериный театр."
Человек года - ... откройте рот - ...
Иосиф Сталин. Еще не тот,
т.с., "не Байрон", ему за двадцать:
охота к славе, охота драться.
(Иосиф Джугашвили по кличке Сталин)
"Я рос без папаши, я жил в грязи.
Я взял этот банк, но не пер в ферзи.
Все эти четыре сотни кусков
для партии милой отдать я готов.
Да, это был величайший "экс"
с тех самых пор, как Христос воскрес.
И я - не жулик и не злодей,
я - лишь Нулище в толпе нулей."
1908. Действительно, скука.
Что позволяет, однако, слухам
о разрушеньях в Калабрии даже
повысить давление бабушкам нашим.
В мире искусства все эти раны
как бы врачуют рожденьем Яна
Флеминга, "Дворцом" Моне и до-ре
волшебной грации Айседоры;
"Чикаго" вновь - чемпионом мира:
"не сотворите себе кумира..."
Балканы: Босния c Герцеговиной
сделали выбор и стали львиной
долей австро-венгерской каши
(что там с эрцгерцогом будет дальше?).
В моде бюстгальтеры и авторучки.
Гелий в Голландии жиже и лучше,
нежели в Англии, что едва ли
поднимет Фландрию по вертикали
над уровнем моря, по уровню разума
последняя выше. В разделе "Разное":
убиты король и сынок в Португалии,
что сделало мир по-горизонтальнее.
Авто в переулках привычней конок.
Дело доходит уже до гонок.
Плюс в разделе "Новости дня":
Дженерал Моторс. Британия:
"Эдвард и Николай (второй)
с царственным видом обходят строй
ихних матросов", за кадром: германцы
кажут им кукиш. Республиканцы
сделали ставку на Уильяма Тафта
в Штатах, где нынче прописан автор.
Человек года - ученый-немец,
Пауль Эрлих. Он - крестный папа
иммунологии. Европеец
и янки идут на поклон к эскулапу.
(Пауль Эрлих)
"В мире, так же, как в тесном бараке
не застрахованы вы от драки,
тоже возможны сифак и порча,
не говоря уж о многом прочем.
Вот от чего нужен мой сальварсан.
Если не веришь, - попробуй сам,
на бабе, или на пару, сразу..."
"Д-р Эрлих. Звонить три раза."
1909 - рысцой по кругу.
Гертруда Стайн посвящает другу
"Три жизни" (на книжку такая мода,
что автору стать человеком года -
раз плюнуть). Помимо этого, - турки
(рифма приходит сама - придурки):
новый султан - три жены, три брата -
станет их жертвой; дело за датой.
Тем же грешит и Иран: пора ведь
Ахмед-шаху по праву править
(тринадцатый год сынку Али).
Дягилев блещет в Le grand Paris
своими "Сезонами". В Гондурасе
крови, как сытых клопов в матрасе,
что-то вроде желе из крестьян.
Зигмунд Фрейд пересек океан,
чтобы поведать о психоанализе
котам и Алисам, хотя едва ли все,
так же, как Дэвид сбежал от Мэри,
в кошмарных снах потекут из Америк.
Британцы, всерьез припугнув Ройял Датч
Шелл Компани, выиграли матч
за персидскую нефть. Той порой Рокфеллер,
словно дружок Малыша, пропеллер
к банку приладил (авось, спасет).
В гонках на санках стал первым тот,
в чьем паспорте значится "Роберт Пири",
больше известный в прохладном мире
полярных волков как "Борода".
Внимание, дамы и господа!
Прибавим льды покоренного полюса
к гордо сияющим звездам и полосам!
Так на пороге всей нашей жути
люди торчали на Абсолюте.
Человек года - простой цирюльник
с окраины Лондона. Этот умник,
не зная где бы добыть монет,
придумал завивку "перманент".
(Лондонский цирюльник)
"Этой империи не дождаться заката.
Прочие - угасали когда-то.
Распадались на части и погибали.
Ветер истории - шутка? Едва ли.
Пусть на волнах раскачает мой остров.
Пусть поштормит, потошним, это просто.
Только б блондинки, шатенки, брюнетки
клали на мой подзеркальник монетки!"
1910 - конец декады.
Скромный распас - по сему раскладу.
Всюду пришли демократы к власти.
Хоть временами, как прежде, страсти
перехлестнут и маньяк прикончит,
скажем, премьера Египта. Впрочем
массовка уже оттирает солистов.
(Хор узколобых албанских марксистов.)
Плюс португальский король без визы
мается в Сити, смирясь с сюрпризом -
он - не король. Англичане ж свято
чтут короля, и в Георге Пятом,
как и в покойном Эдварде, видят
чуть ли не Бога (себя же - в свите).
Не стало Толстого и Марка Твена.
Зато Карл Май Виннету на сцену
вывел. В Париже, спешите слышать,
(и видеть афишу) "Жар-птица", выше -
"Стравинский и Дягилев". Хаос нот
и ног. С аргентинским танго фокстрот
слиты, как хвост с кометой Галлея
(хвала небесам, мое поколенье
с ней не обнимется). Наш Конгресс
бдит и блюдет, скажем
...Закладка в соц.сетях
