Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
...ончился; и если я говорю, что он кончился
трагедией, то это прежде всего из-за количества человеческих жертв, которые
по влекла за собой наступившая социальная и хронологическая перемена. В
настоящей трагедии гибнет не герой - гибнет хор.
III
Хотя для человека, чей родной язык - русский, разговоры о политическом
зле столь же естественны, как пищеварение, я хотел бы теперь переменить
тему. Недостаток разговоров об очевидном в том, что они развращают сознание
своей легкостью, своим лег ко обретаемым ощущением правоты. В этом их
соблазн, сходный по своей природе с соблазном социального реформатора, зло
это порождающего. Осознание этого соблазна и отталкивание от него в
определенной степени ответственны за судьбы многих моих современнико в, не
говоря уже о собратьях по перу, ответственны за литературу, из-под их перьев
возникшую. Она, эта литература, не была бегством от истории, ни заглушением
памяти, как это может показаться со стороны. "Как можно сочинять музыку
после Аушвица?" - вопр ошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей,
может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, - повторить
его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в
сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгин увших в немецких. "А
как после Аушвица можно есть ланч?" - заметил на это как-то американский
поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае,
оказалось способным сочинить эту музыку.
Это поколение - поколение, родившееся именно тогда, когда крематории
Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените
богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной
власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически
должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах
сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось, - по крайней мере в
России, - есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд св оей к
нему принадлежностью не в меньшей мере, чем тем, что я стою здесь сегодня. И
тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения
перед культурой; вспоминая Мандельштама, я бы добавил - перед мировой
культурой. Оглядываясь наз ад, я могу сказать, что мы начинали на пустом -
точней, на пугающем своей опустошенностью месте, и что скорей интуитивно,
чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности
культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению
ее немногих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим
собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием.
Существовал, вероятно, другой путь - путь дальнейшей деформации, поэтики
осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от него
отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации,
или потому, что мы были ч резвычайно одушевлены идеей сохранения
наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в
нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него,
потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры - и выбор
этот был опять-таки эстетический, а не нравственный. Конечно же, человеку
естественнее рассуждать о себе не как об орудии культуры, но, наоборот, как
об ее творце и хранителе. Но если я сегодня утверждаю противоположное, то
это не потому, что есть опред еленное очарование в перефразировании на
исходе XX столетия Плотина, лорда Шефтсбери, Шеллинга или Новалиса, но
потому, что кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии
именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык являе
тся его инструментом, а он - средством языка к продолжению своего
существования. Язык же - даже если представить его как некое одушевленное
существо (что было бы только справедливым) - к этическому выбору не
способен.
Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям:
чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношени к окружающей
его реальности, будь то пейзаж или государсво, чтоб запечатлеть душевное
состояние, в котором он в
данный момент находится, чтоб оставить - как он думает в эту минуту -
след на земле. Он прибегает к этой форме - к стихотворению - по
соображениям, скорее всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный
сгусток слов посреди белого листа бума ги, видимо, напоминает человеку о его
собственном положении в мире, о пропорции пространствак его телу. Но
независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от
эффекта, производимого тем, что выходит из под его пера, на его аудиторию ,
сколь бы велика или мала она ни была, - немедленное последствие этого
предприятия - ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее -
ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем
уже высказано, написано, осуществ лено.
Зависимость эта - абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает.
Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной
центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом - то есть
всем лежащим впереди времен ем. И потенциал этот определяется не столько
количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько
качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов
греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте . Создаваемое
сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих
языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство
существования языка. Или, как сказал великий Оден, он - тот, кем язык жив.
Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на
котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому,
что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к
мутации.
Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает
на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его
переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что
язык ему подсказывает или просто
диктует следующую строчку. Начиная стихотворения, поэт, как правило, не
знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что
получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его
заходит дальше, чем он расчитывал. Эт о и есть тот момент, когда будущее
языка вмешивается в его настоящее. Существуют, как мы знаем, три метода
познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались
библейские пророки - посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм
лите ратуры в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея
преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с
помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться
там, где до него никто не бывал, - и дальш е, может быть, чем он сам бы
желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что
стихотворение - колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения.
Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от
повторения эт ого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как
впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в
подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.
1987
___
Речь в Шведской Королевской Академии при получении Нобелевской премии
Уважаемые члены Шведской академии, Ваши Величества, леди и джентльмены, я
родился и вырос на другом берегу Балтики, практически на ее противоположной
серой шелестящей странице. Иногда в ясные дни, особенно осенью, стоя на
пляже где-нибудь в Келломяки и вытянув палец на северо-запад над листом
воды, мой пр иятель говорил: "Видишь голубую полоску земли? Это Швеция".
Конечно, он шутил: поскольку угол был не тот, поскольку по законам оптики
человеческий глаз может охватить в открытом пространстве только двадцать
миль. Пространство, однако, открытым не было.
Тем не менее, мне приятно думать, леди и джентльмены, что мы дышали одним
воздухом, ели одну и ту же рыбу, мокли под одним - временами радиоактивным -
дождем, плавали в одном море, и нам прискучивала одна хвоя. В зависимости от
ветра облака', к оторые я видел в окне, уже видели вы, и наоборот. Мне
приятно думать, что у нас было что-то общее до того, как мы сошлись в этом
зале.
А что касается этого зала, я думаю, всего несколько часов назад он
пустовал и вновь опустеет несколько часов спустя. Наше присутствие в нем,
мое в особенности, совершенно случайно с точки зрения стен. Вообще, с точки
зрения пространства, любое пр исутствие в нем случайно, если оно не обладает
неизменной - и, как правило, неодушевленной - особенностью пейзажа: скажем,
морены, вершины холма, излучины реки. И именно появление чего-то или кого-то
непредсказуемого внутри пространства, вполне привыкш его к своему
содержимому, создает ощущение события.
Поэтому, выражая вам благодарность за решение присудить мне Нобелевскую
премию по литературе, я, в сущности, благодарю вас за признание в моей
работе черт неизменности, подобных ледниковым обломкам, скажем, в обширном
пейзаже литературы.
Я полностью сознаю, что это сравнение может показаться рискованным из-за
таящихся в нем холодности, бесполезности, длительной или быстрой эрозии. Но
если эти обломки содержат хоть одну жилу одушевленной руды - на что я
нескромно надеюсь, - то, возможно, сравнение это достаточно осторожное.
И коль скоро речь зашла об осторожности, я хотел бы добавить, что в
обозримом прошлом поэтическая аудитория редко насчитывала больше одного
процента населения. Вот почему поэты античности или Возрождения тяготели ко
дворам, центрам власти; вот по чему в наши дни поэты оседают в
университетах, центрах знания. Ваша академия представляется помесью обоих: и
если в будущем - где нас не будет - это процентное соотношение сохранится, в
немалой степени это произойдет благодаря вашим усилиям. В случае, если такое
ви'дение будущего кажется вам мрачным, я надеюсь, что мысль о
демографическом взрыве вас несколько приободрит. И четверть от этого
процента означала бы армию читателей, даже сегодня.
Так что моя благодарность вам, леди и джентльмены, не вполне эгоистична.
Я благодарен вам за тех, кого ваши решения побуждают и будут побуждать
читать стихи, сегодня и завтра. Я не так уверен, что человек восторжествует,
как однажды сказал мой ве ликий американский соотечественник, стоя, как я
полагаю, в этом самом зале; но я совершенно убежден, что над человеком,
читающим стихи, труднее восторжествовать, чем над тем, кто их не читает.
Конечно, это чертовски окольный путь из Санкт-Петербурга в Стокгольм, но
для человека моей профессии представление, что прямая линия - кратчайшее
расстояние между двумя точками, давно утратило свою привлекательность.
Поэтому мне приятно узнать, что в географии тоже есть своя высшая
справедливость. Спасибо.
* Перевод с английского Елены Касаткиной
* Перевод текста "Acceptance Speech" выполнен по изданию: Joseph Brodsky. On Grief and Reason. Essays. Farrar Straus uiroux, New York, 1995.
© Joseph Brodsky. Все тексты Иосифа Бродского публикуются с разрешения Наследства Иосифа Бродского.
© Елена Касаткина (перевод), 1997.
___
Состояние, которое мы называем изгнанием, или Попутного ретро
Коль скоро мы собрались здесь, в этом очаровательном светлом зале этим
холодным декабрьским вечером, чтобы обсудить невзгоды писателя в изгнании,
остановимся на минутку и подумаем о тех, кто совершенно естественно в этот
зал не попал. Вообразим, к примеру, турецких Gastarbeiter, бродящих по
улицам Западной Германии, с недоумением или завистью взирая на окружающую
действительность. Или вообразим вьетнамских беженцев, болтающихся на лодках
в открытом море или уже осевших где-нибудь на задворках Австралии. Вообразим
нелегальных иммигрантов из Мексики, ползущих по ущельям
Южной Калифорнии мимо пограничных патрулей на территорию Соединенных
Штатов. Или вообразим корабли, набитые пакистанцами, высаживающимися
где-нибудь в Кувейте или Саудовской Аравии в поисках черной работы, которую
разбогатевшие на нефти аборигены не жел ают делать. Вообразим толпы эфиопов,
бредущих через некую пустыню в сторону Сомали (а может быть, наоборот?),
спасаясь от голода. Давайте здесь остановимся, поскольку эта минута,
отданная воображению, уже прошла, хотя многих можно было бы добавить к этом
у списку. Никто никогда не считал этих людей, и никто, даже при поддержке
ООН, не сочтет: они исчисляются миллионами, ускользая от статистики, и
образуют то, что называется - за неимением лучшего термина или большего
сочувствия - миграцией.
Каково бы ни было правильное название для этого явления, чем бы ни
руководствовались эти люди, откуда и куда бы они ни перемещались, какими бы
ни были их воздействия на общества, которые они оставляют и в которые они
приходят, одно совершенно ясн о: они осложняют серьезный разговор о трудной
судьбе писателя в изгнании.
Однако говорить мы должны; не только потому, что литература, подобно
нищете, не оставляет своими заботами подопечных, но главным образом из-за
древнего и, возможно, пока необоснованного убеждения, что если бы мастеров
этого мира лучше читали, то дурное управление и горе, заставляющие миллионы
пуститься в путь, несколько бы уменьшились. Поскольку особых оснований
уповать на лучший мир нет и поскольку все остальное, по-видимому, в той или
иной мере оказывается недейственным, мы вынуждены настаиват ь на том, что
литература - единственная форма нравственного страхования, которая есть у
общества; что она неизменное противоядие принципу "человек человеку - волк";
что она приводит наилучший довод против любого массового, тотального
решения, хотя бы п отому, что вся она от начала и до конца - о человеческом
разнообразии и в этом ее raison d'etre. Мы должны говорить, потому что
должны настаивать на том, что литература есть величайший - безусловно, более
великий, чем любое вероучение, - учитель челов еческой тонкости и,
вмешиваясь в естественное существование литературы и мешая людям постигать
ее уроки, общество снижает свой потенциал, замедляет ход эволюции и в
конечном счете, возможно, подвергает опасности свое собственное устройство.
Если это озна чает, что мы должны говорить сами с собой, тем лучше: не для
нас, но, возможно, для литературы.
Нравится это изгнанному писателю или нет, но Gastarbeiter и беженцы
любого типа лишают его ореола исключительности. Перемещенные и неуместные -
суть общее место нашего столетия. А общее у нашего изгнанного писателя с
Gastarbeiter или политически м беженцем - то, что в обоих случаях человек
бежит от худшего к лучшему. Истина заключается в том, что из тирании
человека можно изгнать только в демократию. Ибо старое доброе изгнание -
нынче совсем не то, что раньше. Оно состоит не в том, чтобы отпра виться из
цивилизованного Рима в дикую Сарматию или выслать человека, скажем, из
Болгарии в Китай. Нет, теперь это, как правило, - переход от политического и
экономического болота в индустриально передовое общество с новейшим словом о
свободе личности н а устах. И следует добавить, что, возможно, дорога эта
для изгнанного писателя во многих отношениях подобна возвращению домой,
потому что он приближается к местонахождению идеалов, которыми все время
вдохновлялся.
Если бы мы захотели определить жанр жизни изгнанного писателя - это была
бы трагикомедия. Благодаря своему предыдущему воплощению, он способен
почувствовать социальные и материальные преимущества демократии гораздо
острее, чем ее уроженцы. Однак о точно по этой же причине (главным
сопутствующим результатом которой является языковой барьер) он оказывается
совершенно неспособным играть сколько-нибудь значительную роль в этом новом
обществе. Демократия, в которую он прибыл, дает ему физическую безо
пасность, но делает его социально незначительным. А именно отсутствие
значимости ни один писатель, будь он в изгнании или нет, не может принять.
Ибо стремление к значимости часто составляет основу его литературной
биографии. По крайней мере, значимость - частое биографии этой следствие. В
случае с изгнанным писателем она почти всегда является причиной изгнания. К
этому хочется добавить, что такое стремление в писателе есть условный
рефлекс на вертикальную структуру его прежнего общества. (Для писателя,
живущего в свободном обществе, наличие этого стремления выдает
атавистическую память о неконституционном прошлом, которой наделена любая
демократия.)
В этом отношении положение изгнанного писателя, в сущности, гораздо хуже
положения Gastarbeiter или среднего беженца. Его стремление к признанию
делает его беспокойным и заставляет позабыть о том, что его доход
преподавателя колледжа, лектора, ре дактора или просто сотрудника тонкого
журнала - ибо это наиболее частые занятия изгнанных авторов в наши дни -
превосходит заработок чернорабочего. То есть наш герой, можно сказать, по
определению, немного испорчен. Однако вид писателя, радующегося сво ей
незначительности, тому, что его оставили в покое, своей анонимности, почти
столь же редок, как зрелище какаду в Гренландии, даже при самых
благоприятных обстоятельствах. Среди изгнанных писателей это явление почти
совершенно отсутствует. По крайней ме ре, оно отсутствует в данном зале.
Конечно, это можно понять, но тем не менее это печально.
Печально, потому что изгнание учит нас смирению, и это лучшее, что в нем
есть. Можно даже сделать следующий шаг и предположить, что изгнание является
высшим уроком этой добродетели. И он особенно бесценен для писателя, потому
что дает ему наидлин нейшую перспективу. "И ты далеко в человечности", как
сказал Китс. Затеряться в человечестве, в толпе - толпе ли? - среди
миллиардов; стать пресловутой иголкой в этом стоге сена - но иголкой,
которую кто-то ищет, - вот к чему сводится изгнание. "Оста вь свое
тщеславие, - говорит оно, - ты всего лишь песчинка в пустыне. Соизмеряй себя
не со своими собратьями по перу, но с человеческой бесконечностью: она почти
такая же дурная, как и нечеловеческая. Ты должен говорить исходя из нее, а
не из своих зав исти и честолюбия".
Ясно, что этот призыв остается неуслышанным. Почему-то комментатор жизни
предпочитает предмету свое положение и, будучи в изгнании, считает его
достаточно жестоким, чтобы не отягощать его еще больше. Что касается
упомянутых призывов, то он находи т их неуместными. Возможно, он прав, хотя
призывы к смирению всегда своевременны. Ибо другая истина состоит в том, что
изгнание - состояние метафизическое. По крайней мере, оно имеет очень
сильное, очень четкое метафизическое измерение; игнорировать или
избегать его - значит обманываться относительно смысла того, что с вами
произошло, обречь себя на то, чтобы жизнь помыкала вами, окостенеть в позе
непонимающей жертвы.
Из-за отсутствия хороших примеров нельзя описать альтернативное поведение
(хотя приходят на ум Чеслав Милош и Роберт Музиль). Возможно, это и к
лучшему, поскольку мы здесь, очевидно, для того, чтобы говорить о реальности
изгнания, а не о его поте нциале. А реальность состоит в том, что изгнанный
писатель постоянно борется и интригует, чтобы вернуть себе значимость,
ведущую роль и авторитет. Его главная забота, конечно, - оставленный им
народ; но он также хочет быть первым парнем на злобствующей деревеньке
собратьев-эмигрантов. Выступая в роли страуса по отношению к метафизичности
своего положения, он сосредоточивается на немедленном и осязаемом. Это
означает поливание грязью коллег в сходном положении, желчную полемику с
публикациями соперников , бесчисленные интервью на ВВС, Немецкой волне, ORTF
(Французское радио и телевидение) и Голосе Америки, открытые письма,
заявления для прессы, посещение конференций - все что угодно. Энергия,
прежде расходовавшаяся в очередях за продуктами или в душных
приемных мелких чиновников, теперь высвобождена и неистовствует. Никем не
сдерживаемое, тем более родней (ибо сам он сейчас, так сказать, жена Цезаря
и вне подозрений - да и как могла бы его, возможно, грамотная, но стареющая
супруга возразить записном у мученику или поправить его?), эго нашего героя
быстро растет в диаметре и в конечном счете, наполнившись горячим СО2,
уносит его от действительности - особенно если он живет в Париже, где братья
Монгольфье создали прецедент.
Путешествие на воздушном шаре опасно и прежде всего непредсказуемо:
слишком легко стать игрушкой ветров, в данном случае ветров политических.
Поэтому неудивительно, что наш навигатор напряженно прислушивается ко всем
прогнозам и время от времени отваживается предсказывать погоду сам. Но не
погоду того места, откуда он стартует или которое попадается ему на пути, но
погоду в пункте назначения, ибо наш воздухоплаватель неизменно нацелен на
дом.
И, возможно, третья истина состоит в том, что писатель в изгнании, в
общем и целом, ретроспективное, глядящее вспять существо. Другими словами,
ретроспекция играет излишнюю (по сравнению с жизнями других людей) роль в
его существовании, заслоняя реальность и затуманивая и без того покрытое
мглой будущее. Подобно лжепророкам дантовского "Ада", его голова всегда
повернута назад, и слезы или слюни стекают у него между лопатками.
Элегический у него темперамент или нет - не так важно: обреченный за
границей на узкую аудиторию, он не может не тосковать по толпам, реальным
или воображаемым, оставшимся на родине. Тогда как первая наполняет его ядом,
последние разогревают воображение. Даже получив возможность путешествовать,
даже немного попутешествова в, в своих писаниях он будет держаться знакомого
материала из своего прошлого, производя, так сказать, продолжения своих
предыдущих опусов. Если заговорить с ним на эту тему, писатель-эмигрант,
весьма вероятно, вспомнит Рим Овидия, Флоренцию Данте и - п осле небольшой
паузы - Дублин Джойса.
В общем, мы имеем родословную, и гораздо более длинную, чем эта. При
желании мы можем проследить ее вплоть до Адама. И тем не менее мы должны
быть осторожны насчет того места, которое она стремится занять в сознании
аудитории и нашем собственном.
Все мы знаем, что случается со многими благородными семействами в
потомстве или во время революции. Фамильные дерева никогда не составляют и
не застят леса; а лес сейчас надвигается. Я смешиваю метафоры, но, возможно,
мне послужит оправданием то, что ож идать для себя такого будущего, которое
мы учреждаем для вышеупомянутых немногих, скорее неблагоразумно, нежели
нескромно. Конечно, писатель всегда смотрит на себя глазами потомков, а
изгнанный писатель - особенно, воодушевленный, между прочим, не столь ко
искусственным забвением, которому его предали в его бывшем государстве,
сколько тем, как армия свободнорыночных критиков превозносит его
современников. Однако следует быть осторожным с самоотстранением такого рода
единственно по той причине, что при д емографическом взрыве литература также
принимает размеры явления демографического. На одного читателя сегодня
просто слишком много писателей. Несколько десятилетий назад взрослый
человек, раздумывающий о том, какие книги или каких авторов еще предстоит п
рочесть, как правило, довольствовался тридцатью-сорока именами; сейчас эти
имена исчислялись бы тысячами. Сегодня мы заходим в книжный магазин так же,
как в магазин пластинок. Целой жизни не хватило бы на прослушивание всех
этих групп и солистов. И очень
немногие среди этих тысяч - изгнанники или просто хорошие писатели. Но
публика упорно читает их, а не вас, несмотря на весь ваш ореол, не потому,
что она извращена или дезориентирована, но потому, что статистически она на
стороне нормальности и макулат уры. Другими словами, она хочет читать о
самой себе. На любой улице любого города мира в любое время дня и ночи тех,
кто никогда не слышал о вас, больше, чем тех, кто слышал.
Нынешний интерес к литературе изгнанников связан, конечно, с ростом
тираний. Возможно, это дает надежду на будущего читателя, хотя лучше
обходиться без такого рода подстраховки. Отчасти из-за этого благородного
предостережения, но главным образом
потому, что он не может представить себе будущее иначе, как в блеске
своего триумфального возвращения, изгнанный писатель держится прежних
ориентиров. А почему бы и нет? Почему он должен пытаться искать новые,
почему он должен хлопотать о том, чтобы зон дировать будущее каким-то иным
образом, если оно все равно непредсказуемо? Старая добрая писанина сослужила
ему хорошую службу по крайней мере однажды: она заработала ему изгнание. А
изгнание в конечном счете - род успеха. Почему бы не попробовать еще р
...Закладка в соц.сетях
