Жанр: Драма
Полнолуние
...онце прошлого года он всеми правдами и неправдами
сумел приобрести контрольный пакет акций стремительно катящегося к банкротству
машиностроительного завода - единственного более или менее крупного
промышленного предприятия, кормившего испокон века многие семьи алпатовцев. В
невероятно короткие сроки сукин сын Виктоша умудрился провести реконструкцию и
расширил производство. Теперь завод работает на полную катушку, обеспечивая страну
качественными лицензионными кондиционерами, а алпатовцев - невероятно высокими,
даже по столичным меркам, заработками. Народ, естественно, радуется. Завидует, но
радуется. На на этом наш миллионер не остановился - энергии у него хоть отбавляй. Он
и дальше расширяет производство, а недавно модернизировал две городские
бензоколонки, и вот сейчас собирается строить небольшую птицефабрику и первый в
нашем городке супермаркет.
Нет, вы представляете - супермаркет в нашей деревне, мать его!
Еще он взял в аренду на сорок девять лет старую барскую усадьбу, где ещё не так
давно находился детдом. Тот самый детдом, в котором прошли его детство и юность. Взял
вместе с прилегающим парком. Отремонтировал здание, привел в идеальный порядок сад
и парк. И сейчас в бывшем детдоме заканчиваются отделочные работы и завозится
обстановка - мебель там всякая, пальмы, ковры. Я его заведение ещё не навещал. А надо
будет. Потому что все это предназначено отнюдь не для нового детского дома -
Гуртовой реалист и прагматик: он хочет превратить некогда ветхое и полузаброшенное
здание в суперпрестижный загородный пансионат и закрытый деловой клуб.
И чует мое сердце, у него получится!
Последние недели две, по моим данным, он дневал и ночевал у себя в усадьбе,
одним своим присутствием подгоняя и так изо всех сил старающихся рабочих и прорабов
генподрядчика - московского совместного предприятия.
Таких же жуликов, как и он сам.
В общем, Гуртовой постепенно становится подлинным хозяином Алпатова, и все
это прекрасно понимают. Я - тоже. Впрочем, большинство алпатовцев такое положение
дел более чем устраивает - никуда не денешься: он создает рабочие места, капиталист
сраный.
Вопрос, откуда у Гуртового такие огромные средства, - никого особенно не
волнует. Хотя слухов ходит много. Говорят, что он нажил их в Москве на экспорте нефти
и на торговле иномарками. В общем, всякое болтают. Но я-то хорошо знаю, откуда у
Гуртового деньги. С небольшим, но весьма "%-2"занимательным досье на Виктошу мне
любезно позволил ознакомиться один мой старинный московский друган, коллега из
ФСБ. Увы, теперь я четко знаю: Гуртовой никогда не сидел и с областными и
московскими бандитами вроде бы не якшался. По крайней мере, напрямую. Он чист как
ангел. Только крылышек не хватает для полноты картины. Раньше у его многочисленных
контор были крыши, а сейчас он настолько развернулся, что ему бандиты до фени. У него
своя мощная служба безопасности. К тому же у меня есть ощущение, что его оберегает и
сама ФСБ. Но это - вне пределов моей компетенции. Пока Гуртовой по моей епархии не
проходит, мне на его дела наплевать. Тем более что и местное начальство, а с недавних
пор и милиция хотя и негласно, но на его стороне. Что-что, но Гуртовой явно не дурак и
прекрасно знал, зачем заново оснащает наш ОВД.
Хитер бобер, в общем.
Мысль об этом окончательно вывела меня из себя. Я посмотрел на своих бойцов: в
лощине Коля все ещё возился с фотоаппаратом. Я шепотом выругался.
В кустах весело защебетала какая-то пичужка. Небо было безоблачным, солнце
весело поднималось над верхушками деревьев - день обещал быть жарким.
Я отвернулся и стал преувеличенно внимательно рассматривать старый след
протектора, сохранившийся на обочине дороги. Глядел я на него так, словно это был след
ноги преступника. Меня мучали поганые предчувствия.
К тому же опять заныло под ложечкой и изжога подкатила. Знакомые ощущения:
незалеченный гастрит, который рано или поздно - я это знал - перейдет в язву желудка.
Конечно, надо было с утра пить не навиган и тем более не кофе, а махнуть стакан теплого
молока. Или съесть тарелку овсянки, как обычно заставляет меня делать Катя. Но что
теперь говорить. К тому же овсянку я на дух не переношу.
Сразу по приезде на место преступления я быстро, но тщательно осмотрел берег
ручья и тропинку, ведущую наверх. Ходил молча, ни на кого не обращая внимания.
Осмотрел я и то, что ещё несколько часов тому назад было Иваном Пахомовичем
Пахомовым, - бывший егерь, затем пенсионер, шестидесяти семи лет, несудимый,
состоял, вдовец и так далее, - а теперь называлось коротко: "труп гражданина
Пахомова". Все сведения об убитом мне сразу же по приезде четко и ясно изложил
Михайлишин. Вид лежащего в ручье почти обезглавленного, синюшного трупа не
прибавил мне хорошего настроения. Бесцельно, на взгляд неискушенного зрителя,
побродив ещё немного вокруг места преступления, я поднялся к машинам. Ничего
особенного возле трупа я не обнаружил. И поэтому стал ждать: вдруг ребята что-нибудь
нароют. Сейчас дело было за судмедэкспертом и собакой. Которой по-прежнему не было.
Но я понимал, что на собаку надежды маловато: если и были какие следы, то их смыл
ночной проливной дождь. А может быть, и не смыл.
Вот такие дела.
Все это тоже не радовало. Не попадем мы сразу в цвет, как пить дать, не попадем.
Возле меня давно топтался Михайлишин - он подошел сразу, как я вылез из
лощины. Но я делал вид, что в упор его не вижу. Старший лейтенант был "пустой". Это я
понял с первого же взгляда, как только выскочил из джипа и увидел на обочине его
пришибленную фигуру. Парень коротко доложил мне обстановку. Но к сказанному по
телефону ничего существенного кроме биографических данных покойного он добавить не
мог. Если бы что-то новенькое обнаружилось, то Михайлишин давно бы сказал. Это же
его участок. Да уж, Михайлишин постарался бы ничего не упустить. Но участковый был
"пустой". И обсуждать с ним вероятные версии было бессмысленно. Надо сначала
спокойно обмозговать ситуацию. Тем более что, как я уже говорил, собаки до сих пор не
было.
Именно поэтому я не остался возле трупа, а поднялся к машинам и теперь вот
размышлял, машинально переминаясь с ноги на ногу и уставившись на след протектора.
И, естественно, молчал. А что тут скажешь? В этом году по району совершено пятое
убийство. И все пять - не в академпоселке, а в райцентре. Три - обычные бытовухи по
пьяному делу, и ребята из моего отдела быстро и без особых усилий раскрыли их по
горячим следам. Убийцами, как и следовало ожидать, оказались местные. С четвертым
пока не получалось. И, судя по странным обстоятельствам убийства, как-то: отсутствие
явных мотивов и орудия преступления (жертва была застрелена из ТТ, гильзы остались на
месте убийства, но пистолета так и не нашли), - быть ему "висяком", то бишь оставаться
нераскрытым - слишком мало данных, а следовательно, и надежды на то, что мы найдем
убийцу. Который, судя по всему, был залетным. И скрылся без следа. Потому что
пристрелили (четыре пули в грудь легли на редкость кучно) приехавшего в охотхозяйство
на кабана одного московского функционера-демократа. Чрезвычайно шустрого и
активного, если судить по публикациям.
Пристрелили голубя прямо на охоте, он и "Хайль Гайдар" вякнуть не успел.
Невелика шишка, но все равно убийство зависло. Дело взяла под контроль область.
Потому как прихлопнули не Бог весть какую, но шишку. И мне время от времени
устраивали головомойку по поводу этого "висяка". Как вспомню - на душе муторно.
И теперь новое - зверское убийство. Прав Михайлишин: не похоже оно ни на что.
Хотя бы по способу убийства. По крайней мере, я ни с чем подобным не сталкивался. Он
тоже. Но он - просто участковый, а я - сыщик. Разные весовые категории. Но не в этом
дело: все когда-нибудь бывает в первый раз. И не стоит по этому поводу метать икру. Мой
участковый, молодчик, старался не метать. Так что, следуя этому золотому правилу,
старший лейтенант Антон Михайлишин тихонько стоял рядом со мной и вроде как
спокойно смотрел на копошившихся в лощине Колю и доктора Вардунаса.
Я покосился на старлея. Крепкие нервы у парня. Не зря я его хочу забрать к себе.
Единственное, что выдавало его волнение, - это моторика, как любит выражаться наш
высокоученый доктор. То есть жесты. Со времени моего приезда Михайлишин уже
дважды снимал форменную фуражку и приглаживал и без того аккуратно причесанные
короткие темно-русые волосы. Я его понимаю: он чувствовал себя не в своей тарелке -
убийство, а тем более такое вот, нечеловечески жестокое, для академпоселка - событие
экстраординарное. Да ещё не где-нибудь, а на его участке. Первое в этом году убийство на
его территории, поэтому старлей явно чувствовал себя виноватым. Хотя какая может быть
вина - убийство всегда происходит неожиданно.
Слышу - Михайлишин тихонько вздохнул. Потом он быстро посмотрел на меня:
ждал от начальства указаний. Но начальство мрачно молчало. И поэтому Михайлишин
тоже не произносил ни слова, время от времени искоса поглядывая на меня с высоты
своего роста - участковый был под метр девяносто. Здоровый парень, накачанный.
Насколько я знаю, он давно и серьезно занимается карате. Лицо у Михайлишина
загорелое, крупно вылепленное. Гладко выбритое. Интересно, когда это он успел?
Наверняка с вечера брился - сегодня утром у него времени не было. Хорошее лицо,
подвижное. Но сейчас оно ничего не выражало и казалось даже безмятежным. Но я-то
видел: светло-серые глаза старшего лейтенанта были прищурены и в них - по крайней
мере для меня - легко читалось скрытое напряжение. И на лбу у него выступили мелкие
капельки пота. А ведь было ещё не жарко.
Я полез в карман плаща и вытащил пачку "Мальборо". Достал сигарету и прикурил
от почти невидимого в утреннем свете огонька "зиппо".
Надо было с чего-то начинать.
Глава 3. МИХАЙЛИШИН
- Что молчишь, сынок? - повернувшись ко мне, резко спросил Терехин. Я чуть
не подпрыгнул от неожиданности.
- Доброе молчанье лучше худого ворчанья? - продолжал он. - Мысли-то есть?
Это очень похоже на нашего майора: может вот молчать, как бирюк, хоть час, хоть
два, а потом вдруг шарах - вопрос на засыпку. С ним не замечтаешься. Я искоса
посмотрел на него. Он стоял, выдвинув вперед квадратную челюсть. Стоял жутко
мрачный в своей знаменитой кепке, тень от козырька которой падала ему на глаза.
Поэтому их выражения мне не было видно. Но коли обращается: "сынок" - значит, злой
он сейчас как собака. А поговорками он сыплет, когда совсем злой. Но в любом случае -
злой или добрый - Терехину лучше не врать: он на лжи любого поймает за пару секунд.
На то он и Волкодав. Я его почти всегда так называю, за глаза конечно. И не я один. Он
такой. Ему палец в рот не клади - мигом отхватит, и "мама" вымолвить не успеешь.
Поэтому я честно ответил:
- Нет, товарищ майор.
При других обстоятельствах я обязательно обратился бы к нему по имени-отчеству:
Петр Петрович. Он не очень любит официальные обращения. Но сейчас был
неподходящий момент для задушевной беседы.
Он угрюмо посмотрел на меня:
- Ни одной?
- Ни одной, - признался я.
- Ничего не нашел? Орудие убийства?
- Нет. Я все тут облазил, товарищ майор, - сказал я.
- Следы не затоптал?
Я даже обиделся - что он меня, за пацана держит, который только позавчера из
школы милиции вылупился? А ещё к себе перетащить хочет. Об этом мне один мой
дружок из его отдела по большому секрету шепнул. Правда, с Терехиным я упорно
прикидываюсь, будто ничего про это не знаю. Но, честно говоря, жду не дождусь, когда
это произойдет. Думаю, в самое ближайшее время. Особенно если я хоть как-то помогу
ему распутать это убийство. Так что пахать я готов не за страх, а за совесть. А он мне про
следы.
Но обиды я не то что не высказал, даже глазом не моргнул в ответ на его реплику:
Терехин таких дел на дух не выносит. Я только коротко ответил:
- Я был осторожен.
- И?..
- Пусто. Да вы ж сами смотрели.
- Я-то смотрел, - проворчал он. - Какие-нибудь необычные детали?
- Ничего подозрительного. Все, как обычно. К тому же ночью гроза была, вы же
знаете. Так что следы... - Я пожал плечами и добавил: - Надо ждать собаку, товарищ
майор.
- Собаку. Я сам её жду, собаку. Как любимую барышню. Долго ждут, да больно
бьют...
Терехин ожесточенно сплюнул, не глядя на меня:
- Слушай, сынок, а ты выяснил, что он тут делал?
- Кто? - не понял я его. - Убитый?
- Да нет, старикан твой, который труп обнаружил.
- А-а, Бутурлин... Понимаете, товарищ майор, он бежал.
- От кого?
- Ни от кого. Он джоггингом занимается.
- Чем-чем? - Он повернулся ко мне неуловимо быстрым движением.
Я мысленно себя обматерил. Лучше его сейчас не раздражать. Дело в том, что
Терехин терпеть не может, когда в разговоре употребляют всякие новомодные, особенно
американские словечки и выражения. Хотя готов поставить на кон свою месячную
зарплату: он прекрасно знает, что такое джоггинг.
- Ну, то есть он бегает трусцой, товарищ майор, - сказал я. - Он пенсионер и на
здоровье слегка зациклился. Встает ни свет ни заря каждое утро и делает пробежку...
Всегда по одному и тому же маршруту. В том числе через этот овраг и обратно.
- Это он тебе сказал?
- Нет. Я и раньше это знал.
Он что-то невнятно пробурчал себе под нос. Я терпеливо ждал новых вопросов.
- Он тебе домой позвонил?
- Да.
- Тебе, а не дежурному? Почему?
- Он меня хорошо знает.
- Откуда он звонил?
Я указал рукой в сторону видневшегося неподалеку дома под зеленой крышей:
- Вон оттуда, от Скоковых. Они хорошо знакомы. Сразу же после его звонка я
позвонил дежурному, а сам сюда поехал.
Терехин помолчал. Потом спросил с эдакой ленцой в голосе, которая могла
обмануть кого угодно, но только не меня:
- А где этот твой Бутурлин сейчас, сынок?
Вопрос явно не предвещал ничего хорошего.
- Я его подробно опросил и... и отпустил, товарищ майор, - сказал я. -
Временно.
- Ишь ты... Отпустил, значит?
- Я не хотел его здесь держать, товарищ майор, - попытался объяснить я. - Но
Николай Сергеич, то есть Бутурлин...
- Ты мне уже говорил, как его зовут, - в голосе Терехина послышались стальные
нотки. Волкодав - он и есть Волкодав.
- Бутурлин одет был легко, а утро прохладное после дождя... И вообще, он
человек старый...
- Хм, старый, - неодобрительно буркнул Терехин. - А я по-твоему, что,
молодой?..
Я промолчал.
- Мда-а-а... - протянул он. - Ну, ты даешь, сынок. Надо же, вместо того чтобы
придержать единственного свидетеля, он его спокойненько отпускает. Из милосердия. Ты
что - мать Тереза? Может, у тебя в машине печка не работает, или бензина стало жалко?
Так я тебе денег одолжу. На бензин. Получается, вместо того чтобы душегуба ловить, я
тебя азам работы должен учить, сынок? Забыл, что торопыга обувшись парится?
Я по-прежнему молчал.
Да Терехин и не нуждался в моих оправданиях. Он занимался другим: вставлял
мне, как он сам любит выражаться, "в мягкой французской манере". Но вставлял по
полной программе.
Волкодав, конечно, был прав на все сто - свидетеля нельзя было отпускать до
приезда опергруппы. Но я помнил, как расспрашивал Николая Сергеевича, когда
примчался сюда первым. И как потом он, считая, что я не вижу его манипуляций, сунул
под язык таблетку валидола. Я ведь знаю, что без лекарства он из дома не выходит.
Вот тогда-то я его и отпустил.
А теперь вот чувствую себя перед Волкодавом как щенок, бесстыдно нагадивший в
чужой гостиной на персидский ковер. Как будто взял - и специально отпустил
настоящего преступника, замочившего невинного егеря. Хотя в отличие от майора
Терехина я не первый год знаю старого Бутурлина и, хоть застрели ты меня, представить
его в роли хладнокровного убийцы ну никак не могу.
- Струхнул твой Бутурлин, когда труп обнаружил? - без улыбки спросил
Терехин, но тон при этом слегка сбавил.
- Наверняка испугался. Но по его виду я бы не сказал. Он хорошо держался.
- Ладушки, Михайлишин. Потрясем твоего старикана, хоть ты его и отпустил...
Попозже. У тебя все?
- Нет, не все. Вот что я выяснил у Бутурлина, товарищ майор. Покойный Пахомов
ведь из гостей шел. А в гостях-то он вчера был как раз у Бутурлина. Они старинные
приятели.
Терехин внимательно посмотрел на меня. Задумался.
- А это ты тоже самостоятельно выяснил, сынок? - тихо спросил он, выделив
слово "самостоятельно".
- Нет. Это мне сам Бутурлин сказал.
- Без нажима?
- Сам. Сразу же. Это было первое, что он мне сказал, когда я сюда приехал.
- А ты говоришь, сынок, мыслей нет, - удовлетворенно сказал Терехин, оскалив
белоснежные, как у двадцатилетнего, зубы. - Вот тебе и первая зацепка. Обязательно
потрясем твоего бегуна. Время смерти определили?
- Доктор Вардунас как раз этим занимается. Я ему сказал, чтобы тело на берег не
вытаскивали, пока вы не приедете и сами не осмотрите.
- Тело, сынок, я уже осмотрел, - ворчливо сказал Терехин. - Тело как тело,
ничего особенного.
А вот тут он слукавил.
Способ убийства был необычен, и он это прекрасно понимал. Просто сейчас
Волкодав зол на весь свет, потому и лается. Я знаю: он всегда злится, когда какое-нибудь
серьезное дело, особенно убийство, начинает раскручивать. Не любит Волкодав убийц.
Ох, не любит. Не завидую я тому, кто егерю горло перерезал.
Он достал из кармана плаща плоскую металлическую баночку. Открыл её, загасил
окурок о дно баночки и спрятал его туда же. Сунул баночку обратно в карман. И тут же
закурил новую сигарету.
Я услышал торопливые шаги и обернулся.
- Да, вот, кстати и сам доктор, - сказал я Терехину.
Из лощины, на ходу стягивая медицинские перчатки, поднимался высокий,
невероятно худой человек с длинным костистым лицом, на котором выделялся
крючковатый нос. Человек был дочерна загорелый и напоминал индейца племени сиу, по
ошибке надевшего элегантный костюм и модные круглые очки в роговой коричневой
оправе. Это и был наш судмедэксперт - знаменитый доктор Вардунас, которого
Волкодав всегда вытаскивает на убийства.
- Доброе утро, Петрович, - весело обратился индейский вождь к Терехину,
засовывая перчатки в пластиковый пакет. - Пришел полюбоваться на кровавое зрелище?
- Да нет, я вообще-то по грибы отправился, - огрызнулся Терехин. - Народ
говорит, белый на Касьяновой пустоши косяком пошел.
- Ну что ж, Бог в помощь, Петрович, - невозмутимо парировал доктор.
- Когда предположительно он умер, доктор? - спросил Терехин, глядя мимо
Вардунаса в сторону ручья. Увидев, что Терехин разговаривает с доктором, к нам
немедленно подошли и остальные члены опергруппы.
- Думаю, что не более шести-семи часов назад, - сказал Вардунас.
- Значит, где-то в районе полуночи?
- Вроде того. Точнее сейчас трудно определить - труп всю ночь пролежал в
холодной воде.
- Причина смерти?
- Шок. Потеря крови. Практически мгновенная остановка сердца. Точнее скажет
патологоанатом. Дай сигарету, Петрович, - попросил он Терехина.
- Ты ж вроде как бросил?
- Бросил. И начал.
Терехин молча протянул ему пачку. На меня они не обращали ни малейшего
внимания - словно я был не человек, а клен на обочине.
- Да-а, - медленно протянул доктор, прикуривая от зажигалки Терехина. -
Много я повидал, но такого...
В ответ Терехин только хмыкнул:
- А чего особенного-то? Ну, полоснул душегуб ножичком по горлу.
- Нет, Петрович. Не ножичком, - серьезно сказал доктор. - Четыре разреза.
Чрезвычайно глубокие, идеально ровные и параллельно расположенные разрезы.
Совершены они явно одновременно. Такое ощущение, что это было сделано каким-то
специальным приспособлением. Каким - я понятия не имею.
- Маньяк?
- Не уверен. Ничего необычного, кроме способа убийства, нет. Никаких, по
крайней мере при внешнем осмотре, следов изнасилования. Дополнительных травм,
членовредительства - тоже. Хотя совсем не исключено, что и маньяк. Но первое
впечатление у меня такое, Петрович, что к убийству тщательно подготовились. А я,
знаешь ли, дорогой Петр Петрович, доверяю своим первым впечатлениям.
- Ладушки, ладушки, Глеб Алексеич, - ворчливо прервал доктора Терехин. -
Впечатления можешь оставить для мемуаров. Когда бригада закончит осмотр,
вытаскивайте жмура из ручья - и быстренько в морилку, на вскрытие. Вряд ли на нем
пальчики остались. Наверняка водой смыло.
Последняя фраза была сказана специально для поднявшегося из лощины Коли
Бабочкина. Тот в ответ только хмыкнул.
- Если патологоанатом обнаружит что-нибудь экстраординарное, немедленно
звони мне в отдел, - велел Волкодав светловолосому оперу Саше Поливалову и,
повернувшись, хмуро взглянул на меня. - А ты вот что, сынок... К завтрашнему утру
чтобы нарисовал мне всю картинку по академпоселку и железнодорожной станции: ну,
шпана, малолетки, алкаши. Кто чем вчера занимался, есть ли у кого связи с Москвой. Кто
от "хозяина" недавно вернулся. Понял?
Ничего себе, сказанул! По всему поселку? Это называется отработка
криминогенной зоны. А говоря нормальным языком - это ж сколько мне придется за
один день перелопатить всякого дерьма? Я подумал, может, он даст мне хотя бы ещё
сутки? И решил поклянчить:
- Но, товарищ майор...
Даже закончить фразу он мне не дал.
- Что - "но"? - свирепо уставился он на меня. - Жмурик на твоей территории,
Михайлишин?
- Да, обнаружен на моем участке.
- Вот и рой носом землю, чтоб аж дым пошел. А к старикану своему свозишь
меня сегодня... Самолично. В обед, в пятнадцать ноль-ноль. Из уважения к старческим
сединам не буду его в отдел таскать, на месте у него объяснение возьму. Но смотри, не
ляпни ему, что я с тобой приеду. Ладушки?
- Понял, товарищ майор.
Послышалось надрывное завывание двигателя. Мы дружно обернулись. Визжа
покрышками, у лощины затормозил потрепанный милицейский газик. Из него выскочил
молодой сержант-кинолог со здоровенной овчаркой на брезентовом поводке. Он чертом
подлетел к Терехину, но вякнуть ничего не успел, потому что Волкодав ледяным тоном
осведомился:
- Ты где это, Митьков, шляешься? Лычки мешают?
- Товарищ майор, бак пустой, вчера столько мотались, всю горючку сожгли, -
испуганно затараторил сержант. - Я к завгару, а он говорит: мол, все лимиты исчерпаны
на бензин... А я ему говорю...
И тут Волкодава наконец прорвало - все раздражение, накопившееся за это
злосчастное утро, вылилось на враз сбледнувшего сержанта.
- Чтоб у твоего завгара хрен на лбу вырос! - рявкнул он. - Вот я ему сегодня
устрою лимит! На всю оставшуюся жизнь. И тебе тоже! Марш работать, Митьков!
Парень поспешно козырнул и помчался следом за рвущейся с поводка псиной вниз,
к ручью. Мы молча наблюдали за его действиями. Они подбежали к мосткам через ручей.
У кромки берега овчарка шумно обнюхала траву. Труп все ещё лежал в ручье, и она
не могла до него добраться. Потом уткнулась носом в землю и завертелась, засопела, как
пылесос.
И вдруг она глухо зарычала. Шерсть на загривке встала дыбом, собака попятилась
и так резко прижалась к сапогам сержанта, что едва не сбила его с ног.
- Джина! - прикрикнул проводник. - Ты что?.. След!
Но овчарка закинула морду к безоблачному утреннему небу и жалобно, протяжно
завыла, не отходя от хозяина.
Она выла так, что меня мороз по коже продрал.
И вот тогда я понял, что это странное убийство - не последнее.
Будут и другие.
Минут через тридцать после приезда кинолога с собакой, которая так и не взяла
след, я уехал с места убийства. Но прежде чем отправиться к себе в райотдел, решил
заскочить домой и перекусить: боль в желудке не проходила. Правда, и не усиливалась. И
на том спасибо.
Машину я не отпустил.
Катя была уже дома, и на кухне меня ждал горячий завтрак. Меня всегда изумляло
то обстоятельство, что, как правило, жена буквально с точностью до минуты
предугадывает мой приход. Даже когда я не звоню и не предупреждаю. Телепатирует она,
что ли?
Услышав мои шаги, Катя с улыбкой повернулась ко мне, а сама продолжала
накрывать на стол. Вид у неё был невозмутимо-спокойный. Но я точно знал: она уже
поняла, что у меня проблемы по службе.
Потому, едва переступив порог кухни, я ей сразу же объявил:
- Знаешь, у меня убийство. И похоже, так просто с этим делом не разберешься.
Поэтому если я чего не так ляпну - не обращай внимания. И заранее прости.
Она подошла ко мне. Обняла и нежно погладила по щеке.
- Хорошо. Я не обижусь, Петя.
Я заглянул ей в глаза. Петей она меня называла в минуты близости. Обычно я для
нее, впрочем как и для всех остальных, был просто Терехиным. Или товарищем майором.
Или иногда - как, например, в разговоре с тем же Гуртовым - господином майором. В
лучшем варианте - Петром Петровичем. А вот, гляди ж ты! Значит, действительно она
все поняла. Впрочем, я и не сомневался.
Катя поставила передо мной паровые котлеты с пюре, яйца всмятку и салат.
Помидоры и огурцы в салате были с нашего огорода.
- Желудок болит? - полуутвердительно проговорила она.
Я молча кивнул и принялся за котлеты, время от времени поглядывая на
хлопотавшую у плиты жену.
Мы с ней женаты уже почти два десятка лет. Катя - коренная москвичка. Но
настырный лейтенант Терехин, родом из Смоленска, когда-то чуть ли не с защиты
диплома уволок её в ЗАГС. И больше не отпустил. Сейчас она преподает английский язык
в алпатовском техникуме, вбивает иноземную премудрость в головы местных балбесов.
Екатерина моложе меня на семь лет - недавно ей стукнуло сорок два. Она у меня
статная, высокая, со спокойным русским лицом и широко расставленными светлыми
глазами. И выглядит по меньшей мере лет на десять моложе своего возраста. А ещё с
девичьих времен она носит роскошную, почти до пояса, толстенную косу. Она часто
укладывает её в корону. Это выглядит немного старомодно, но мне нравится. Видимо
потому, что я и сам, наверное, человек не особенно современный, иногда не
вписывающийся в это новое, сумасшедшее время.
Детей у нас нет из-за тяжелой операции, которую Катя перенесла ещё в молодости.
Но я давно уже, хотя и с трудом, свыкся с тем, что у нас в доме не слышно детского ора. И
всю свою нерастраченную отцовскую любовь я постепенно перенес на Катю. Хотя не
часто проявляю её
...Закладка в соц.сетях
