Жанр: Драма
Избранные ходы
...осольство.
Макарон коллекционировал предложения.
— Поехали! — сказал он в заключение. — Чуть что — пойдем на таран.
— И понесся по шоссе, превышая скорость. На дороге велся ремонт. Машину
трясло. Груз едва не слетал с багажника. "Волгу" заносило то на обочину, то
на встречную полосу. В узких местах ожидали разбоя. Справа по курсу
замаячили фигуры.
— Кажется, они! — испугался Давликан.
— А ну-ка, парни, выпишите-ка мне порубочный билет на эту братву, --
рявкнул Макарон и утопил педаль газа до упора. — Прижмите уши, господа,
возможно, будет столкновение.
— Только не соверши безвизовый въезд в дерево!
Стремительно приближалась точка встречи. По коже пробегало легкое
покалывание. Напряженно ожидали знака остановиться.
— Тормоза придумали трусы! — кричал Макарон.
Стоявшие на обочине люди не обратили на "Волгу" никакого внимания. Они
писали. Так же проникновенно, как Давликан.
— Это не те.
"Волга" миновала Берлинское кольцо и ушла на Амстердам.
К искомой галерее на Бемольдсбеланг, 14, подъехали под вечер. Законное
пространство для стоянки, прилегающее к тротуарам, было занято.
Припарковались на проезжей части, надеясь, что ненадолго. Жилье галерейщика
соседствовало с галереей. Но ни дома, ни "на работе" хозяина не оказалось.
— Может, по кабакам таскается? — предположил Давликан.
— Не возводите на человека напраслину! Вы не в Твери!
Принялись ждать. От безделья выпили "Русской", закусили морской
капустой из банки и с устатку задремали. Проснулись оттого, что кто-то
барабанил в окно. Продрав глаза, увидели полицейских.
— Вас ист дас? Аусвайс! — тыкали форменные люди дубинками в стекло.
— Галерея! — Макарон бросился показывать пальцами на светящийся зал.
— Галерея! Русский картина... выставка приглашать... ангеботтен нах
аустелунг. Приехали поздно, ждем морген, так сказать, когда откроется.
— Дринк водка, пенальти, — заворковал старший наряда. — Ху из
драйвер бисайдс ю? — полисмен перешел на английский.
— Как это — кто поведет машину, поскольку я пьян?! — возмутился
Макарон. — Орехов поведет! Он в рот не брал! — и, вылезая из-под руля,
добавил: — С детства!
— В кандалы затягиваешь, пятачок, — буркнул Орехов.
— Орэхоу? О'кей! — возрадовались полисмены.
Орехов никогда не водил машину. Не то чтобы не имел водительского
удостоверения, а на самом деле ни разу в жизни не садился за руль. Однако
сделал вид, что совершенно трезв, и даже успел спросить:
— Как скорости переключать?
— На набалдашнике нарисовано, — шепнул Макарон, покидая насиженное
место.
— Фоллоу ми, — сказал полисмен и сел в свою машину.
Орехов тронулся. Непонятно как, но поехал. На бесплатную стоянку
неподалеку, как уверяли полицейские. И все было бы хорошо, и простили бы они
этих русиш свиней, но Орехов, заруливая задом и пытаясь с размаху вписаться
между двумя BMW, явно не попадал куда надо.
— Стой! — заорал Макарон и едва успел перевести дух, как "Волга"
заглохла и больше не завелась. Лист бумаги пролезал между задним бампером
"Волги" и BMW цвета маренго, а вот ладонь уже нет.
— О'кей! — сказали полисмены. — Но ты, — указали они на Макарона,
— не должен садиться за руль до самого утра. Слишком запах. Пусть машина
стоит, как встала. Заплатите двадцать гульденов за неверную парковку и
будьте здоровы.
Получив плату за нарушение, полицаи скрылись.
— Ну вас на фиг! — бросил им вслед Макарон. — Надо поставить машину
как положено! А то зацепят. — И сел за руль.
Из-за угла с сиренами и мигалками вновь выскочила полицейская машина.
Оказалось, полицаи следили, стоя за поворотом. Они подбежали к Макарону,
кинули его лицом на капот, руки — за спину и в наручники.
— Мы привезли картины! Нас брать нельзя! Это достояние России! Вы
ответите перед нашим действующим Президентом! — кричал Макарон, но это мало
помогало. Давликан со страху полез под автомобиль.
Полицаи притащили трубку для дутья и, предвкушая, как Макарону пришьют
два года за пьянку вблизи руля, были неторопливы и фундаментальны. Макарон
дунул. Полицейские и не могли предположить, что дуть в трубку можно и на
вдохе — в себя. Прибор показал, что до посадочной нормы в крови не хватает
нескольких промилле. Полицаи скуксились. Как они бросились извиняться!
Завертелись, будто на вертеле! Стали предлагать ночлег на удобных койках.
— Ни в какой участок мы не пойдем! Мы сейчас сообщим консулу! --
заорал Макарон.
— Давайте так, — предложил полицаям Орехов, — вы оставляете нас в
покое, а мы... мы спокойно выпиваем еще пузырь и спим в машине часиков до
десяти!
Полицаи ретировались. В воздухе запахло адреналином.
— Ну и мастак! Как ты умудрился? — бросились расспрашивать Макарона
члены экипажа.
— Амстердам — просто! — сказал Макарон.
Бесплатная стоянка оказалась кстати, поскольку ни завтра, ни на
следующий день галерейщик не явился. С валютой была напряженка, продуктов
оставалось на пару дней, злотые не меняли.
— Где же галерейщик? Как же так?! — негодовал Давликан. — Ведь
договаривались на конкретное число! Может, это вообще не та галерея?!
— Да не волнуйся, приедет. Куда он денется? Может, у него свадьба
какая, — успокаивал его Орехов, собирая в радиусе ста метров все приличные
окурки. — Зажрались голландцы, — говорил он, поднимая очередной удачный
"бычок". — Выбрасывают больше целой.
Чертовски хотелось "Хванчкары". Артамонов с Ореховым разыгрывали в
шахматы, кому спать справа. Макарон за пятаки добывал из автоматов
презервативы и дарил Давликану. Художник складывал их в мольберт. На почве
затянувшейся неизвестности у Давликана начались помрачения. Он погружался в
сумеречное состояние и кликал галерейщика среди ночи, чтобы затем проклинать
белым днем. Двойственность переживаний на фоне алеутской депрессии выбила
его из колеи. Он поминутно выкрикивал непонятное заклятье "Айнтвах магнум!",
метался по тротуарам и без конца повторял:
— Смотрите, это он. Я узнал его по профилю!
— Слушай, ты, силуэтист, успокойся! — гладил его по голове жесткой
щеткой Макарон. — Как ты можешь в темноте узнать человека, которого никогда
не видел?!
Завтракали как топ-модели — дизентерийное яблочко с ветки,
панированное сухарной пылью, а на обед и ужин — кильки-классик. Дух в
салоне сделался таким, что "Волгу" стали обходить прохожие и облетать птицы.
Пытаясь сбить запах, Давликан надушился до того едким парфюмом, что рой
шершней без передыху обрамлял его голову. Насекомые висели, как атомы вокруг
молекулы, и переходили с орбиты на орбиту.
— Найдите мне теплой воды! — плакал Давликан. — Я не могу жить с
грязной головой! У меня там шершни!
Чтобы предотвратить появление опоясывающего лишая, Давликана отвезли на
вокзал в Красный Крест, помыли и выдали последние двадцать гульденов на
карманные расходы.
После санитарной обработки Давликан как в воду канул и не явился даже
на вечернюю перекличку. Отыскали его в стриптиз-баре "Лулу".
— Что это ты в рабочее время разлагаешься? — возмутился Макарон.
— Да я вот тут... — покраснел Давликан.
После бара он стал ручным, как выжатый лосось, зато перестал
выкрикивать во сне непонятное выражение "Айнтвах магнум". Позже, вчитавшись
в плакат, все увидели, что оно было во всю стену написано на щите,
рекламирующем мороженое.
На седьмое утро дверь в галерею оказалась отверзтой. Галерейщик в
дробноклетчатом пиджаке приехал. Вопреки ожиданиям он оказался не
кодловатым, а совсем наоборот. Счастью не было конца. Давликан сидел в
ванной неприлично долго. Веселились без всякого стеснения и едва не устроили
коккуй. Потом были армеритры с йогуртом.
— Вот это еда так еда! — блаженствовал Макарон. — Съел его, этот
йогурт, с булкой, запил кофе с колбасой и сыром — и все. Положил поверх
супу тарелку — и сыт. Вот йогурт! Продукт так продукт!
Упрекать галерейщика в непунктуальности не было никакого смысла. Слава
Богу, что он вообще появился. Причины его опоздания так и не узнали.
Вывешивая работы, Давликан путался в названиях своих творений.
— Слышь, Орехов, у тебя, вроде, список был? Не могу вспомнить, где
"Камера-обскура", а где — "Любовь к трем апельсинам".
— Мне кажется, я уже где-то слышал эти названия, — заметил Орехов.
— Это мое ноу-хау, — перешел на полушепот Давликан. — Я называю
картины именами известных романов, фильмов, песен...
— Неплохо придумано, сынок! — поощрил его Орехов и возмутился: --
Неужели ты и в самом деле не помнишь?!
— Видишь ли, они все — одинакового формата.
— Понятно. Тогда посчитай считалочкой: ни на эту, ни на ту — на какую
попаду! Вот тебе камера твоя, вот апельсины... Или брось монету... У тебя
такие работы, что любое название подойдет.
— Это вы, журналисты, относитесь к заголовкам серьезно. А я сначала
ловлю чувство и уж потом — как-нибудь называю.
— Причуда художника! — подвел черту Макарон.
— Как же мне обозначить вот эту, последнюю? — переживал Давликан. --
Через полчаса презентация!
— Назови — "Целенаправленное движение свиней", — предложил Орехов.
— Будет очень ловко!
— А что, есть такой фильм?
— Нет, есть такое движение.
Выставка проходила шумно. С помощью специальных уловок горстку
представителей культурного Амстердама собрать удалось.
— Самородки еще будут попадаться, — умело комментировал работы
Давликана галерейщик, отрабатывая свой прокол, — но драгу никто никогда не
отменит. — "Самородки" и "драгу" перевести не получилось и пришлось
воспользоваться ритмической походкой Владимира Ильича — арбайтен, арбайтен
и еще раз — арбайтен. — Ферштейн?
Продали почти все картины. И даже получили заказ. Один посетитель,
осмотрев пластмассовые волосы, возжелал такое же произведение, но мужского
рода. Чтобы настроением подходило к ковру.
— С заплаткой делать? — спросил Давликан.
— О, конечно!
— Выйдет подороже. Раза в три, — заломил цену Артамонов.
— Нет проблем.
— Договорились.
— А вы не могли бы поехать ко мне домой подобрать цветовую гамму? --
пригласил иноземец Давликана. — Можно прекрасно провести вечер.
— Не мог бы! — Артамонов еле успевал вырабатывать антитела за
подопечного. — Никаких интимных мужских вечеров! Никаких блатхат! Рисуем
прямо здесь и спешно отбываем! Нах фатерлянд.
Но клиент оказался еще тем жуликом. Он не отставал и нордически ломился
напропалую.
— Я хочу купить вашу машину, — продолжал он прямо-таки дранг нах
остен. — За двадцать тысяч. Я коллекционирую антик. Какого она года
выпуска?
— Сошла с конвейера... — чуть не испортил дело Давликан.
— Восстановлена на спецзаводе в прошлом году, — обрезал его
Артамонов. — Мы ее выиграли в лотерею. Макарон не даст соврать.
— Не дам, — кивнул головой Макарон.
— Я давно подыскиваю что-нибудь из России, — продолжал иностранец.
— Ради такого случая мы готовы уступить, — согласился Артамонов, --
несколько гульденов.
— Это есть карашо.
— Но есть одно "но". Машина продается в паре с медвежьей накидкой --
антик требует стилевого единства. Кстати, шкура повышает потенцию. --
Артамонов раскинул руки как можно шире. — Тысяча гульденов.
— О! Карашо есть.
— И, разумеется, в комплекте с дорожным примусом. Пятьсот.
— Я согласен. О'кей!
— Ты смотри, все понимает.
За ночь Давликан, подгоняемый вдохновенным Макароном, состряпал
заказанную работу. Он писал ее по сырому, не дожидаясь подсыхания красок, и
закончил за один сеанс — по методу "алла прима". Макарон помог приделать
провода и заплатку. Заказчик онемел от восторга и захотел получить картину
тут же. Но ему вручили ее после оформления сделки с машиной.
На вырученные гульдены купили "Форд-Скорпио" с прицепом, уложили в него
купленную на распродаже компьютерную технику и отбыли на родину с ощущением,
будто выпал какой-то грант.
Пока бригада рабочей гарантии проходила Польшу в обратном направлении,
Орехов дослал в адрес Валенсы короткую эпистолу:
"Уважаемый Лех! До сих пор мы так и не получили от Вас никакого ответа.
Это навело нас на мысль, что Вас, по большому счету, нет и что страна Ваша
несет свою предменструальную вахту сама. Стремясь к Вашей восточной границе,
мы играем в "барана" — обгоняем "Полонез" с таким расчетом, чтобы
обиженному захотелось восстановить статус-кво. После этого мы наседаем сзади
и загоняем товарища под знак. Пока штрафуют, а мы делаем ручкой.
Уважаемый Лех! Признаться, мы наказали Ваших полицейских за рвачество.
Непристегнутый ремень они оценили в двадцать марок, представляете?! Откуда,
спрашивается, у нас марки, если мы были в Амстердаме? А на границе мы сами
пообещали панам по сто условных единиц, если пройдем вне очереди. Нами
занимались исключительно офицеры. А когда бумаги были оформлены, мы просто
взяли и поехали к русским полосатым столбикам. "А марки?" — спросили паны.
Представьте, уважаемый Лех, высоту и степень нашей сдержанности! Мы ничего
не сказали в ответ. Тверь — просто, говорит ваш тезка Давликан и жмет Вашу
руку..."
Глава 7. ГАЗЕТА БУДУЩЕГО
"Смена" не выдержала темпа, предложенного "Ренталлом". Отношения с
редакцией окончательно забрели в тупик и пошли горлом. Смесь молочнокислых
томатов и хозяйственного мыла. Да такой бурной струей — прямо залповый
выброс. Пик волнений пришелся на завершение галерейного вояжа в Голландию.
Варшавский, находившийся в пекле переворота, повел себя как лишенец.
"Смена" выставила его за порог, а он возникшему нюансу никакого значения не
придал. Не попытался предотвратить его или хотя бы затянуть время. Ну, ушла
и ушла газета к другому — подумаешь... Свет клином сошелся, что ли?!
Варшавский перетащил компьютеры назад в гостиницу и с легкой душой занялся
представительской полиграфией, посчитав, что в отношениях со "Сменой" можно
поставить точку.
Когда, вернувшись из поездки, вояжеры вошли в так называемый кабинет
директора "Ренталла" в гостинице, Галка вязала карпетку, Нидворай принимал
на работу курьера, удивляясь, почему у того нет трудовой книжки, а
Варшавский разговаривал с клиентом и не торопился встать навстречу. Он
настолько плотно отдавался общему делу, будто клиент собирался заказать
целый вагон визиток, бланков и прочей деловой мишуры.
— Да ты не ждешь нас, сам-Артур! — раскинул руки Макарон. — Мы тебе
техники пригнали, а ты и усом не ведешь!
— Не видите — с человеком разбираюсь! — отмахнулся Варшавский.
— А что здесь делает наш комплекс? — удивился Артамонов.
— Подождите пять минут! — сказал Варшавский, не поворачивая головы.
— Ты что! Какие пять минут?! Мы месяц без новостей!
— Я же сказал: обслужу заказчика и поговорим, — произнес Варшавский
через губу и принялся с нажимом выпроваживать друзей в коридор. — Клиент
налом платит. Черным. А вы вваливаетесь без звонка. — По натуре Артур был
дипломатом и в большинстве случаев умудрялся упрятывать до лучших времен
глубинные бомбы эмоций и истинных намерений, а тут взял, да и показал язык
на парламентских слушаниях. Руководитель в нем проклюнулся со спины так
откровенно, что поверг всех в угар неловкости.
Так вот — к моменту возвращения Артамонова, Орехова и Макарона со
"Сменой" уже сотрудничала другая фирма. Среди полного здоровья газета вошла
с ней в сговор, подписала параллельный издательский договор и установила
рядом с ренталловским еще один компьютерный комплекс.
В чем нельзя было отказать Фаддею, так это в чутье. Чисто этнически он
всегда чуял холода и аккурат за неделю до самых лютых успевал пододеть
кальсоны под свои демисезонные брюки.
На каких условиях и зачем конкурент ввязался в распрю, угадать было
невозможно. За рекламу? Вряд ли — "Смена" в этом плане интереса не
представляла. Для куражу? Это вообще не вписывалось в ситуацию.
Забегая вперед, следует заметить, что фирму-перехватчика некоторое
время спустя Фаддей отправил в синхронное с "Ренталлом" плавание, вымогнув
рублей и времени. Но все это фразы для другого отчета... А что касается
нашего, то в один погожий банковский день Фаддей объявил Варшавскому, что
теперь верстать газету редакция будет своими силами и на другом
оборудовании. "Ренталлу" указали на порог. Обычай делового оборота был
нарушен, права издателя попраны. Деньги и мозги, вложенные в газету,
плакали. И еще — было обидно. В голове не укладывалось, что официальная
контора может кинуть так же просто, как вокзальные наперсточники.
— Я же говорил, структура мозга у Фаддея — годичными кольцами, --
оправдывался Варшавский. — С ним сразу было все ясно.
— Так они что, совсем спрыгнули? — никак не мог поверить в
случившееся Орехов.
— Похоже.
— Неужели ты не мог тормознуть вандею до нашего приезда? — пытался
устроить разбор полетов Артамонов.
— Тормознуть до приезда... — повторил Варшавский участок вопроса. --
Интересно, каким образом?
— Сделал бы Фаддею предупредительную маркировку на морде.
— Или лучше выключку влево! А потом поставил бы лицом к себе, надломил
бы в локте толчковую руку и сказал: "Vidal Sosуn?!" И добавил бы через
паузу: "Вошь! And Go отсюда!" А тут, глядишь, и мы подтянулись бы, --
набросал Артамонов сценарий разборки, от которой увильнул Варшавский в
отсутствие друзей.
— Это бы не спасло.
— Ну тогда бы взял Фаддея за декольте! — Две-три верхние пуговки у
редактора "Смены" были всегда оторваны, поэтому за грудки его было не взять,
получалось — за декольте.
— И это бы не спасло.
— Как сказать. Если бы ты устроил тут хорошую дратву, может быть, и
спасло бы. Я одного не пойму — где логика? — продолжил допрос Артамонов.
— Сначала ты придумал идею безбумажной технологии, мы, как дураки,
согласились, потом велел срочно организовать персональные рабочие места, а
сам спустил все за неделю...
— Спустил за неделю... Не за неделю! Свой побег от нас "Смена"
задумала гораздо раньше и выжидала момент. Редакция раздобыла партнера,
ничего не смыслящего в журналистике. Чтобы не доставал правилами русского
языка, — обнародовал свои давнишние мысли Артур. — Вы замотали их ценными
указаниями!
— Получается, Артур, ты как бы на их стороне? Это очень поучительно.
Значит, удобной для противника является ситуация, когда ты здесь, а мы
отсутствуем. Правильно я мыслю?
— Не знаю.
— А ты знай. И ставь перед собою какой-нибудь артикль, желательно
определенный... А то тебя фиг поймешь, — сказал Артамонов. — Что касается
указаний, то именно ты и советовал Фаддею всякую муру!
— Советовал всякую муру... Ничего я не советовал! Я сокращал
невозвратные вложения!
— И досокращался!
— Ничего страшного не произошло. Даже наоборот — меньше расходов! А
чтобы не простаивал комплекс, можно заняться выпуском визиток! Очень даже
неплохо идут, — попытался свернуть в сторону Артур.
— Визитки пусть шьет швейная фабрика! — перебил его Артамонов.
— Фабрика... А жить на что прикажешь повседневно?
— Мелкобюджетной ерундой мы заниматься не планировали! А "Смена" хоть
и глупая была, но все же газета!
— Газета... Не желают они с нами сотрудничать, неужели не ясно?
Ненавидят они нас! Терпеть не могут! — убеждал сам себя Артур.
— А за что нас любить? За то, что мы их содержали? За то, что правили
за ними тексты?! За то, что заставляли их быть в матерьяле?! — загибал
пальцы Артамонов. — За это не любят. Ты не мог этого не знать! За это
ненавидят! Причем не только у нас, но и там... — махнул Артамонов в ту
степь, из которой только что вернулся, — но и там, где правит чистоган! Все
полезное для народа можно ввести только силой. Ты же читал старика Нерона!
— Ну, и скатертью им перо! Пусть катятся! — заходил петухом
Варшавский.
— Это мы катимся, они-то остаются, — не мог успокоиться Артамонов и
запустил в Варшавского набор слов грубого помола. — Развел тут гондонарий!
Курьеров каких-то понабрал!
— А что, мне самому по городу бегать?!
— Ведешь себя, как двухвалютная облигация!
— А ты — как последний бланкист!
— От андердога слышу!
— Не раздражай мою слизистую!
— А ты не делай из меня истероида! — произнес Артамонов на полном
взводе. Он заводился редко, зато на полную катушку. Декремент затухания его
вспышек был невелик, поэтому выбег из темы в таких случаях мог продолжаться
сутками.
Галка выскочила в коридор с мотком пряжи, курьер, боясь попасть под
горячую руку, свернулся клубком в кресле, а Нидворай, сказавшись больным,
отправился в поликлинику. На шум потянулись гостиничные служащие и ничего
лучшего, как поминутно заглядывать в дверь, не придумали. Соседи выключили
телевизоры и замерли, вслушиваясь в перепалку.
— Мне, конечно, все по гипофизу, — признался Макарон, — но это юмор
низкого разбора, господа. — Он решил взять контроль над зрелищами и
протиснулся между Варшавским и Артамоновым. — Предлагаю тормознуть войну
Алой и Белой розы. Давайте будем жить дружно и умрем в один день. Иначе на
хрена мы сюда съехались?! — И сам себе ответил: — Чтобы помогать, а не
вместе печалиться.
— Печалиться... Это ведь твоя мысль — присосаться к "Смене"! --
обвинил Макарона Варшавский и бросил на него укоризненный взгляд. — Ты
придумал весь этот саксаул!
— Все правильно, — согласился Макарон. — Но из "Cмены" можно было бы
высечь лишнее.
— Высечь лишнее...
— Или просто высечь! На площади Славы! Связать вместе Фаддея и
Кинолога и высечь у Музея Лизы Чайкиной! Разложить на тротуарной плитке и --
по чреслам, по чреслам! Получилось бы очень даже кинематографично! А город
бы подумал, что имажинисты медитируют.
— Хорошо, хоть технику вернули, — сказал Орехов. — И то дело.
— Не всю, — сообщил Варшавский. — Сканер зажали. Обещали отдать
через неделю.
— Уроды! Дегенетические сосальщики! — выругал "сменщиков" Макарон. --
Без нас им действительно будет лучше!
— Ну, и картридж им в руки! — искал, где поставить точку в разговоре
Орехов, которому стала надоедать перебранка. По его мнению, уже давно можно
было идти в "Старый чикен" и приступать к омовению горя. — Что ни делается
— все к лучшему. Откроем свою газету!
— Конечно! Откроем свою газету! — Варшавский почувствовал поддержку
Орехова и облегченно вздохнул. — Какие проблемы?!
— Газета газетой, понятно, мы ее откроем. Но мы упустили время! — не
унимался Артамонов. Он острее других ощущал четвертое измерение, словно был
горловиной колбы, через которую сыпался песок, отпущенный на всю компанию.
— Какой дядя вернет нам вложенное?! Ты понимаешь, Артур, что в твоем лице
наша фирма имеет брешь?! Через нее можно проникнуть вовнутрь и разрушить!
— Кто поедет за сканером? — спросил Орехов, чтобы сбить темп беседы.
— Могу я, — согласился Макарон. — Хочется посмотреть, на кого этот
негораздок Фаддей похож при жизни.
— И передай ему воздушно-капельным путем, что он — чмо!
— От кого передать?
— От лица и других поверхностей общественности! — заговорил Орехов
голосом председателя комиссии по похоронам. — И пусть это еще раз напомнит
нам о том, что информационную бдительность нельзя терять ни на миг... Мы
надеемся, ты нас понимаешь, сам-Артур...
Варшавский не понимал или не хотел понимать. Вопрос о том, кто в
дальнейшем будет директором "Ренталла", больше не поднимался. Варшавский
помалкивал. Покинуть кресло ему никто не предлагал. И он его не покидал.
Артамонову было не по себе. Он вынашивал идеи, добывал деньги, а платежки
подписывал Варшавский. Орехов старался чаще курить. Что происходит, понимал
даже Нидворай. Но никто не подавал виду. Не думалось раньше, что и в
"Ренталле" придется заводить министерство внутренних дел. Из дасовской
закалки вытекало, что компании ничего не грозит и что для решения проблем
достаточно ведомства внешних сношений, а внутри все так и останется --
дружественно и взаимообразно. Но в кожу треуголки уже втыкались колья
какой-то новой человеческой геометрии.
— На "Смену" нужно подать в суд, — предложил Варшавский. — И
привлечь Фаддея с Кинологом к субсидиарной ответственности.
— Цивилист из меня, как из Нидворая шпагоглотатель, — дал понять
Орехов, — но подавать в суд, по-моему, не имеет никакого смысла. И тем
более не имеет смысла — выиграть его. Ну, докажет Нидворай документально,
что "Смена" — это контора, какую мало где встретишь, и что заправляет там
паноптикум старьевщиков с чердачной страстью к нафталину. Ну и что? К такому
выводу можно прийти и без апелляционных инстанций.
— В этой стране, похоже, и впрямь, — произнес, затихая, Артамонов, --
чтобы сказать вслух, надо заводить свой личный орган речи.
Газету надлежало регистрировать в Инспекции по защите печати, которая
была создана на базе отдела обкома после кончины КПСС и отмены шестой статьи
Конституции. Инструктор обкома по нежнейшим вопросам печати Давид Позорькин
сориентировался и стал начальником инспекции по защите. Он сменил на
кабинете табличку и, чтобы пристальнее всматриваться в портреты трудников на
Доске почета напротив партийных чертогов, добавил к распорядку еще один
неприемный день. Переждав его, ходоки отправились на дело. Вахтер на
проходной был безучастен к персоналиям c улицы, а вот секретарша встала
грудью.
— К нему нельзя!
...Закладка в соц.сетях
