Жанр: Драма
Избранные ходы
...жилища.
— Если влезешь, — бросила непонятно откуда появившаяся старуха. --
Больно печка мала. У моего покойничка и то ноги свисали до колен, хоть
ростом он был с сидячую собаку, не боле.
Нынкина передернуло оттого, что на облюбованном им месте спал покойник.
Но отступать было некуда.
— А какой мэсто нам? — всполошился Мурат. Он был горяч и нетерпелив,
и малейшее промедление мгновенно выводило его из себя.
— До вас по десятку жили, — отрезала бабка. — Поместитесь. — И,
чтобы не подумали, будто она бросает слова на ветер, юркнула в какую-то
каморку и принялась выбрасывать оттуда тюфяки, подушки, матрацы не первой и
даже не второй молодости. — Если мало, я еще от Марфы принесу, — сказала
она.
— Хватит, бабуся, достаточно! Тут и так полно, — унимал ее Рудик.
Под прямым руководством бабки возвели общее ложе, напоминающее яму для
прыжков в высоту с шестом.
— Будем спать, как Бубки, — оценил изворотливость старухи Артамонов.
— Мы пока умоемся, а вы, бабуль, подумайте над тем, что нам нужно
будет сделать по хозяйству, — предложил Рудик вариант взаимовыгодного
сожительства.
— Да что вы, внучики! И так замаетесь, по полям шатавшись.
— Ничего, справимся! — забодрились квартиросъемщики.
— Ну, разве что только картошку мою выкопать и снести в подвал да
дрова порубить и уложить в поленницы. А крышу и после можно будет
перекрыть... перед отъездом — к ней еще надо щепы заготовить да десятка два
жердей приволочь из леса.
— Нарвались на свою голову! — занегодовал Нынкин, когда вышли во двор
умываться из-под ведра. Он никогда не был в деревне и почти не знал слов
"копать" и "рубить".
— Н-да, влипли, — произнес Гриншпон, глядя на бесконечные бабкины
угодья и штабеля неразделанных дров.
Куратор подвез с фермы только что облупленного барана, выписанного на
ферме в расчете и надежде на то, что он будет отработан. Баран был настолько
хорошо упитан, что Замыкин тут же порекомендовал не делить тушу по постоялым
дворам, а взять водки и не мешкая отправиться вместе с бараном к речке на
шашлык.
Нашлась и проволока под шампуры, и лук, и помидоры, но главное --
появилось общее дело, которого так не хватало в первые дни занятий.
— А как же техника безопасности? — спросил Артамонов.
— Я же говорил: пить надо уметь, — сказал Замыкин.
— Вы говорили: научиться...
— Ну, это одно и то же.
Тропинка так плавно огибала бронзовые колонны сосен, что на поворотах
хотелось накрениться. Бор аккуратно переходил в луговину, а луговина — в
пойму с песчаными бляхами.
Причесанные стога не успели потемнеть от дождей и пахли земляникой. Еле
вытоптанная ленточка вилась между ними и, как все неприметные на земле
тропинки, вывела к самому красивому месту на берегу. Река здесь делала
изгиб, и вода, обласкав желтеющие ракиты, долго серебрилась под заходящим
солнцем, прежде чем скрыться за поворотом.
Первокурсники ликовали. Еще бы! Свободные от всевозможных запретов,
предвкушая новые дружбы и знакомства, шашлык, да еще и на природе, они и не
могли вести себя иначе. Казалось, вот здесь, среди классических стогов под
заходящим солнцем, присутствует сама юность, и молодые люди, ссылаясь на
нее, ведут себя непринужденно, словно извиняясь за то, что поначалу
осторожничали и переглядывались, высматривали что-то друг в друге. А сейчас
все желания показать себя не таким, какой ты есть, пропадали.
— А ну-ка, Бибилов, заделай нам какой-нибудь своей кавказской
мастурбы! — сказал куратор, потирая руки.
— Нэ мастурбы, а бастурмы, — не понял юмора Мурат.
— Какая разница, лишь бы побыстрей!
— Прынцыпэ, я могу взят кухну на сэба. Лычна сам я нэ дэлат их нэ
разу, но знаю рэцэпт, — существительные Мурат произносил в единственном
числе и именительном падеже, а глаголы в основном — в неопределенной форме.
Это делало речь до такой степени упрощенной, что его перестали слушать и
старались понять по глазам.
— Ну, раз никогда не делал, нечего и разговаривать, — осадила его
Татьяна и стала засучивать рукава. Когда она взяла в руки нож, за барана
сделалось страшно.
Все бросились подсказывать.
Суммарный рецепт оказался прост: развести костер побольше, а остальное
добавлять по вкусу.
Вскоре кушанье было готово. Шашлыком его можно было назвать только из
учтивости.
В четыре руки разливалось спиртное. Некоторые пили водку впервые и
впервые затягивались сигаретой, считая, что так нужно. Потом запели. Умеющих
играть оказалось больше чем достаточно, и гитара пошла по рукам.
Бернс, Высоцкий, Матвеева, Окуджава, Мориц, "Не жалею, не зову, не
плачу...".
Где-то в момент "утраченной свежести" невдалеке раздался ружейный
выстрел. Стайка ракитовых листочков, покружив над головами, спланировала в
костер. На огонек забрели двое деревенских парней.
— Пируем? — поинтересовался тот, что побойчее, в кепке. — Откуда
будете?
Куратор поднялся от костра с явным намерением растолковать охотникам,
что на дворе уже давно развитой социализм и что его полная победа
зафиксирована в отчетных документах Политбюро последнему съезду партии, а
потому наставлять ружье на живых людей не очень умно и выходит за рамки
комсомольской этики.
— Посиди, отец, — сказал второй пришелец. — Может, пригласите к
самобранке?
Все молчали в надежде, что местные пошутят немного и, сказав: "Ладно,
отдыхайте", уйдут, куда шли. Но пришельцы давали понять, что они шли не
куда-то, а именно сюда, и не просто так, а по делу. Вот только по какому,
они, видать, заранее не решили, а на экспромт были не горазды. Посему вышла
заминка.
— Может, все-таки нальете за приезд?
— Ребята, — Замыкин опять попытался мирно решить вопрос, — ну,
выпили немного, но надо же думать... а за баловство такими вещами...
Спустя секунду куратор получил прикладом по голове, а игравший у его
ног транзисторный приемник покатился под обрыв. Саша Усов, выглядевший не
опасней пятиклассника, бросился в воду спасать свою радиотехнику.
Рудик, осознавший старостовую ответственность за коллектив, попытался
помочь куратору. Началась потасовка.
Хулиганы успели несколько раз пнуть ногами близлежащих туристов, но в
основном получилась куча мала. Только Мурат повел себя более-менее
профессионально. Он встал в фехтовальную позу, и специфические движения
руками без сабли повергли врагов в смятение. Пока они соображали, что
означают выпады в пустоту и тыканье пальцем перед собой, их повязали.
Начался допрос.
— Почему вы развязали драку, ведь нас явно больше? — любопытствовал
Усов.
— Мы всегда бьем студентов.
— За что?
— Не знаем. Просто так.
Их отпустили с Богом, забрав ружье.
Вечер был сорван. Больше всех пинков досталось старосте и куратору.
— Я предупреждал, что любая пьянка неминуемо ведет к драке, --
проникновенно сказал Замыкин.
— Я буду говорить об этом в Лиге Наций! — пообещал Артамонов.
Пока остальные допрашивали "врагов", Татьяна пытала Рудика:
— Ну, куда он тебя ударил, куда?!
— Туда! Туда! Отвяжись! — кряхтел Сергей, зажимая руками место ниже
пояса и сгибаясь в три погибели.
Быстро свернули вещи и отправились по домам. Стройная Люда оказалась
рядом с Соколовым, Марина всплыла между Гриншпоном и Кравцовым. Татьяна,
ввиду некондиционности Рудика, утащила вперед маленького Усова с
транзистором, и они до самой деревни так и маячили впереди, как брошюра и
фолиант.
— А сколько тебе лет? — спрашивала Татьяна.
— Восемнадцать... будет... в следующем году, — отвечал ни о чем не
подозревающий Усов.
— Ты хорошо сохранился. Я подумала, ты какой-нибудь вундеркинд и тебя
зачислили в институт после пятого класса ради эксперимента...
Бабкины постояльцы беззвучно вошли в избу. Свет почему-то не включился.
Бабуся, как молодая, бессовестно храпела до утра. В шесть часов она
подняла всех на ноги прогорклым голосом:
— Вставайте, ребятки, завтракать! — И отправила сонных студентов за
дровами и водой.
Нынкин с Муратом поплелись в сарай за топливом, а остальные зашагали
семимильными шагами на ключи за водой.
Навстречу шла симпатичная деревенская девушка с полными ведрами на
коромысле. Она была в легкой косыночке, лаконичном платье и босиком. Платье
на ней прямо-таки трещало от сочности содержимого.
— Какие экземпляры фигурируют на местах! — воскликнул Рудик. Он не
выдержал и посмотрел ей вслед.
Спустившись к воде, друзья обмылись до пояса ледяной водой и решили
проделывать это каждое утро.
— А бабуся нам попалась ловкая, — сказал Рудик. — За это прекрасное
утро мы должны ее как-то отблагодарить.
— Да, не бабка, а золото! — поддакнул Гриншпон.
— Негде пробы ставить! — согласился Артамонов.
Когда возвращались, девушка встретилась опять, но уже с пустыми
ведрами, отчего движения ее бедер стали более умеренными.
Осень была к лицу деревеньке. Роща, обрамлявшая селение по околице,
горела безупречно желтым огнем. Облака, не спеша плывущие за окоем,
светились безукоризненной белизной, при виде которой гуси впадали в
ностальгию. Прикидываясь пораженными этой "канальей", они пытались поменять
на какой-то феерический юг родной чертополох и ссохшуюся в комья грязь.
Эмиграция постоянно срывалась — гуси большей частью впустую бегали по улице
из конца в конец, поднимая пыль бесполезными крыльями.
Поместные свиньи не могли оценить ни рощи, ни облаков. С неописуемым
увлечением и беспримерным энтузиазмом они исследовали и без того сто раз
знакомые помойки, чихая и фыркая, как при атрофическом рините.
Словом, все вокруг было таким, чтобы в полной мере ощутить себя как
есть — молодым и счастливым. Смотреть на эту осень и знать, что ничего
особенного в ближайшее время делать не надо, было приятно и трогательно.
Навстречу за водой шли и шли люди. Студентам было занятно чувствовать
себя приезжими и в то же время нуждающимися, как и эти люди, в ледяной воде
и картошке. Ощущая причастность к колхозным делам, к осени, к облакам,
первокурсники шагали легко и весело, неся по паре тяжеленных
пятнадцатилитровых бабкиных ведер.
Воду принесли вовремя. Печь полыхала вовсю. Нынкин и Мурат не давали ей
передохнуть, постоянно забивая топку до упора.
Картошка сварилась быстрее яйца.
Бабка вернулась от Марфы, когда студенты уже накрыли на стол.
— Вы что, с ума посходили?! — запричитала она с порога, почуяв
неладное. — На вас дров не напасешься! На два клубня такой пожар устроили!
В восемь ноль-ноль группа собралась у конторы. Студентов на тракторе
вывезли в поле, которое было настолько огромным, что Татьяна присела, подняв
глаза к горизонту:
— Неужели мы все это уберем?
— Надо же как-то за барана расплачиваться, — сказал Артамонов.
Замыкин приступил к разбивке группы по парам. Он шел по кромке поля и
говорил двум очередным первокурсникам:
— Это вам, становитесь сюда. Так, теперь вы двое, пожалуйста. — Со
стороны казалось, что он на самом деле формировал пары, но в
действительности все сами выстраивались так, что куратору оставалось только
показать рабочее место спонтанно образовавшейся чете. И сразу выяснилось,
кто к кому тяготел.
Татьяна объявила безраздельную монополию сама на себя, встав сразу на
две гряды. Соколов увлек на крайнюю гряду Люду. К незначительному Усову
пристроился квадратный Забелин — из них двоих получилось ровно две
человеческие силы. Гриншпон, Марина и Кравцов оказались втроем на какой-то
одной нестандартной полосе. Артамонов очутился в паре с Климцовым,
выделявшимся нерабочей одеждой.
— Куда ты так вырядился? — спросил Артамонов.
— Тебе перчатки нужны? У меня еще есть.
— Спасибо, мне тепло.
Группа приняла низкий старт и отчалила от края поля.
— Мы самые последние. Может, попробуем догнать? — предложил Артамонов
Климцову. — А то как-то неудобно.
— Неудобно козу на возу. Зачем догонять? Закончат — помогут. Куда
денутся — коллектив! — И Климцов многозначительно поднял вверх
указательный палец в грязной перчатке. Потом начал перебрасывать клубни на
соседнюю гряду или, наступая ногой, вгонять их обратно в землю.
— Ты что, парень, заболел? Лучше вообще не работай, чем так.
— Все равно всю картошку не подберешь, — отмахнулся Климцов. --
Думаешь, за тобой ничего не остается? — попытался он выкрутиться, скрывая
нарождавшуюся неприязнь. — Поле второй раз перепахивать будут.
Артамонов понял, что больше никогда не встанет с Климцовым на одну
гряду.
В конце дня на мотоцикле к работничкам подкатили вчерашние шутники с
бригадиром. Хулиганы были с похмелья и несколько поникшие.
— Отдайте нам ружье! — заявил первый. Его в деревне звали Борзым.
— Мы больше не будем, — довольно правдиво добавил второй, в кепке.
Ему от народа досталась менее агрессивная кличка — Левый.
— Такое каждый год творится, — вступился бригадир. — Сначала
выделываются, а как собьют гонор — и на танцы, и на охоту все вместе со
студентами.
— Гонор, гонорея, гонорар, — к чему-то сказал Артамонов.
Вернувшись с поля, разошлись по квартирам.
На лавке у бабкиной избы сидел опоздавший на электричку товарищ в
очках. Это был Пунтус. Нынкин, завидев его, трусцой поспешил навстречу. Они
разговорились, будто не виделись месяц. Пунтус спросил, куда бы ему податься
на ночлег.
— Наверное, можно у нас, — пожал плечами Нынкин и оглянулся на
остальных.
— Место хватат дэсят чэловэк, — кивнул головой Мурат.
— Вот только, если бабка... — засомневался Гриншпон.
— Что ты! Ей это на руку. За каждого постояльца колхоз платит по рублю
в день, — придал Мише уверенности Рудик.
Еще утром, уходя к Марфе посудачить, бабка дала понять, что готовить
пищу студентам придется самим.
— Пусть мне платят хоть по трояку, — заявила она соседке, — все
равно ничего не выйдет! Я ни на что не променяю своей свободы! Пусть сами за
собой ухаживают!
Решили изготовить еду на костре прямо у избы. Собралась вся группа,
уселись вокруг. Пока закипал компот, Гриншпон и Кравцов спели половину
репертуара "Битлз". Они засекли друг в друге гитаристов еще в электричке.
Кравцов освоил инструмент в ГДР, где служил его отец. Подрабатывая в местах
общественного пользования, Кравцов с друзьями сколотил деньжат и чуть не
сдернул в настоящую Европу. Батяню Кравцова успели то ли комиссовать, то ли
просто выпроводить в Нарофоминск за несоветское поведение сына. Со зла
"батон" — так величал отпрыск родителя — велел поступить именно в тот вуз,
где уже на четвертом курсе маялся дурью первенец, Эдик. Расходов меньше
будет, пояснил свою идею генерал.
Гриншпон научился бренчать на гитаре в Калинковичах, а в институт попал
тоже по дурочке. Его сосед получил распределение в Брянск и, чтобы
трехгодичный срок отбывать не в одиночку, уболтал Гриншпона поехать вместе.
Пока Миша ошивался на абитуре, дружбан по фамилии Ривкин успел не полюбить
слишком русский город и всеми правдами и неправдами перераспределился в
Минск. Так Гриншпон и оказался в турбинистах. По вине чужого беспокойства.
Судьбы групповых гитаристов явно перекликались, и поэтому Марина,
всегда находясь между ними, никак не могла сделать окончательный выбор.
Местные жители останавливались у костра послушать пение студентов.
Борзой с Левым не решались подойти и слушали из темноты.
Бабка, как призрак, тенью металась вокруг студентов. В конце концов не
выдержала и сказала:
— Хватит бересту жечь! Зимой нечем будет дрова подпалить.
Сказала она не со зла, от скуки. Ей надоело смотреть-наблюдать веселье
на улице через окно, а выйти и послушать бабка не отважилась — засмеют
односельчане, особенно Марфа и деверь, подумают, привязалась.
С неохотой стали расходиться по домам.
Старуха не засекла пополнения в лице Пунтуса. Как кошка, она умела
считать до одного. К полуночи бабка ударилась в воспоминания и долго
рассказывала уснувшим студентам про деревенскую старину. Потом она
вспомнила, что полученное на неделю мясо эти оглоеды извели на дурацкие
шашлыки, двухдневную порцию молока выпили не отрываясь, не приступили к
уборке картошки в ее огороде и сожгли кубометр дров. Попросив давно уснувших
парней болтать потише в ссылке на свой нездоровый сон, она отключилась до
рассвета.
На следующий день постояльцы решили поработать на хозяйском огороде.
Вернувшись от Марфы, бабка с радости чуть не бросилась варить щи. Ее
возбудили сдвиги в сознании квартирантов. Она на самом деле, наверное,
изготовила бы даже и голубцы, но у нее не оказалось капусты.
— Надо бы вам выписать капусты в колхозе, — сказала она. — До вас
так многие поступали... или... — она, вздохнув, посмотрела в сторону
соседских посадок.
Так и сделали. Ночью Нынкин и Пунтус ушли на промысел, решив, что
доставать овощ через бригадира — дело очень хлопотное.
Принесли целый мешок. Утром бабка пустилась в пляс и бросилась на
огород за морковью, чтобы сварить щи. Минуту спустя она, вся черная, влетела
назад в избу. Оказалось, капуста была добыта с ее приусадебных владений.
А вышло так. Добытчики отправились к соседям через бабкину усадьбу. Шли
долго, перелезли через забор и, решив, что началась чужая территория,
приступили к разбою. Перелезая назад, они опять не заметили калитку,
соединявшую два бабкиных участка: один — под картошку, другой — под
остальные огородные культуры.
Пометавшись по избе, старуха схватила мешок с капустой и утащила в
подвал, затаив обиду на все студенческое племя.
— Надо было все-таки выписать капусту в колхозе, — опомнился Рудик.
— Что ж вы наделали, парни! Теперь она нас вовсе голодом сморит! --
скис Артамонов. — И со свету сживет!
— Сходили бы сами! — в сердцах произнес Нынкин. — Откуда узнаешь,
где там чье! Кругом сплошные гектары!
— Да Бог с ней, — дипломатично произнес Пунтус.
— С кем? С бабкой или с капустой? — переспросил Рудик.
— На калхозные работы нада пасылат в Грузыя! — резанул слух Мурат. --
Там каждый дэн кушат баранына! Бэсплатна!
— Это не бабка, а анафема! — подвел итог Гриншпон, забыв, что три дня
назад говорил: это не бабка, а золото!
Вечером старуха как ни в чем не бывало опять мирно подкатила к
студентам. Она долго рассказывала, как неудачно у нее сложились отношения с
деверем и как много у него в этом сезоне гусей. И без конца пеняла, что зря,
конечно, все мясо в первый же день извели на шашлыки.
Ничего не поделаешь — ночью пришлось идти к деверю. В темноте гусям не
до ностальгии — они спят смирно и нечутко. Вранье, что они спасли Рим.
Деревенской тишины ничто не нарушило.
С принесенной живностью бабка разделалась очень ловко: ободрала птицу,
как кролика, а шкуру зарыла в огороде.
Утром в гости пришел деверь.
— Замучили лисицы, — сказал он родственнице, жалуясь на жизнь, --
пятого гуся тащат.
— Нет, милок, — возразила бабка раннему гостю, — это не лисицы.
Такого жирного гуся лиса не дотащит. Это волки.
Tеперь старуха стала сливочной. По вечерам она устраивала глазунью, а
первые блюда вообще не выводились круглосуточно. Веселясь, бабка беззубым
ртом выделывала непонятные шамканья, и на нее было жутко смотреть. Сила ее
логики и острота намеков стали пугать постояльцев. Бабка напрямик не просила
студентов сходить к соседям за продуктами, однако все ее легко понимали,
пусть даже и не всегда правильно.
А вот Гриншпона бабка боялась сама. Она ни о чем не просила его и
всегда отводила от него свои блудливые очи.
Но в тот вечер послала в сарай за яйцами почему-то именно его.
Гриншпон вернулся назад бледный и испуганный.
— А бабка где? — резко спросил он.
— Вышла на улицу вслед за тобой, — ответил Артамонов, ближе всех
стоявший к двери.
— Ну и напугала, ведьма! — выдохнул Гриншпон с заметным облегчением.
— Иду я, значит, в сарай и случайно оглядываюсь перед входом. Вижу, за мной
крадется бабка. В лунном свете она мне дико напомнила одну гоголевскую
старушенцию. У меня аж под ложечкой засосало от жути. Я и раньше всегда
чувствовал, что на меня она как-то косо смотрит, особенно после того, как я
случайно нарвался на спрятанное сало.
— Она на всех косо смотрит! — пропели в один голос Пунтус с Нынкиным.
— И что далше? — словно взял в руку саблю Мурат.
— Шарю я, значит, по гнездам, а сам оглядываюсь. Ну, думаю, вскочит
сейчас на спину и до пены заездит на своих небесных дорогах. Из сарая
выходить страшновато — цапнет, и все дела. Так и стою, трушу яйцами. Потом
все ж решился, вышел. А тут петух как даст во все горло! У меня и ноги
крестом! Чувствую, потеть начал.
— Н-да, — закурил Рудик, — с этой бабкой мы натерпимся.
Новость, что бабка нечиста на душу, молниеносно распространилась по
группе. От потерпевшего Гриншпона не отставали с расспросами. Пришлось
пересказать историю раз двадцать. В конце Гриншпон добавлял, что, в
принципе, ничего особенного не произошло — он как бы сам себе все
вообразил, но эту тонкость пропускали мимо ушей и сходились во мнении, что
перед отъездом бабку надо... того... проверить.
Предлагались сногсшибательные варианты.
В субботу, как и обещал бригадир, Левый с Борзым устроили танцы и
пригласили студентов. Начался культурный обмен девушками. Студенты из своих
подруг упустили только Татьяну. Рудик изменил ей, увлекшись загорелой Машей
в лапидарном платьице. Той самой, которая по утрам ходила за водой с
коромыслом через плечо. Магия двух полных оцинкованных посудин, ежеутренне
поднимаемых ею в гору, сделала свое дело — Рудик не устоял.
Татьяна, обидевшись, осмотрелась вокруг и нашла среди деревенских
парубков себе по росту. Сразу после знакомства они поторопились в стога на
прогулку и вернулись назад задумчивые и серьезные.
Уборка картофеля не шла. То картофелекопалка ломалась, то запивал ее
рулевой Борзой. То неделю женили кого-нибудь из местных, то девять дней
хоронили. Сами колхозники, за исключением Левого и Борзого, вообще не
выходили в поле.
Устроители работ стали опасаться насчет выполнения студентами условий
договора.
— Если так пойдет и дальше, — чесал репу бригадир, — то съеденных
баранов не отработать. И как бы вам вообще не пришлось доплачивать из
собственного кармана.
Чтобы как-то поправить дела, студентов расформировали по
вспомогательным объектам: на лесопилку, зерносклад и силосную яму.
Забелина поставили чинить комбайн в паре с Левым и Борзым. Механизаторы
никуда не торопились. В качестве грузовика комбайн использоваться мог, и
ладно, говорил Левый. Они с Борзым подъезжали к бурту, забивали бункер
комбайна картошкой и везли сдавать в магазин. Большой корысти в этом они не
видели, поскольку брали за сданный товар не деньгами, а коньяком и
сорокапятиградусной польской водкой, которую, как уверял Борзой, ни под
каким предлогом нельзя закусывать молочным супом. Лучше вообще не
закусывать, чтобы не переводить харчи.
— Вам не кажется, что магазин может перевыполнить план по заготовке?
— спросил как-то Забелин.
— Не перевыполнит, — успокоил его Борзой. — Хоть всю колхозную
картошку вместе с колхозниками запусти в оборот.
— Вот именно, колхозную...
— Э-э, парень, ты, видно, еще не скоро поймешь. Все поля вокруг
засадили и окучили мы с Леваком. Пахали день и ночь. Свои огороды
обрабатывать было некогда. Вот тут-то все и перепуталось. Не поймешь теперь,
где она, колхозная.
Климцов напросился на силос. Он решил, что там будет легче, но
просчитался. Разгребать по углам кузова колючую траву, летящую из жерла
косилки, было настолько противно, а покосы были настолько огромны, что за
три дня Климцов исчесался до горячки набивавшимися в одежду колючками.
Разделение труда дало свои результаты, дела пошли на поправку. Зато
весело теперь было только вечером, когда собирались потрепаться на крыльце
клуба или шли на речку с гитарами.
Как-то Замыкин сказал Рудику:
— Пора провести комплексное собрание. И комсомольское, и профсоюзное
заодно. По традиции первые собрания первокурсников проводятся в период
сельхозработ.
Вечером собрались в клубе. Куратор с трудом настроил подопечных на
серьезный лад:
— Вы уже долго находитесь вместе и наверняка присмотрелись друг к
другу. На посты нужно выдвинуть ответственных товарищей. От их активности в
дальнейшем будет зависеть авторитет группы на факультете и в институте. Я
предлагаю изменить обычный ход выборов. Не будем избирать голое бюро,
которое потом как бы распределит обязанности промеж себя. Будем выбирать
напрямую конкретно на должность. Чтобы кандидаты утверждались всей группой,
а не группой товарищей. — Ему понравилось, что он неожиданно скаламбурил.
Несмотря на увещевания, выборы проходили по системе прессинга. Староста
называл должность, кто-нибудь с места выкрикивал кандидатуру, а потом все
наперебой начинали бросать на стол президиума положительные моменты из жизни
пострадавшего. Если тот был не в силах выкрутиться из возносящего потока,
его быстренько утверждали голосованием без всяких против и воздержавшихся.
— Учебный сектор, — объявлял Рудик.
— Пунтус! — негромко шутил Нынкин.
И дальше неслось как под гору:
— Пойдет!
— У него самые большие очки!
— Он лобастый!
И Пунтус, не успев ничего сообразить, услышал:
...Закладка в соц.сетях
