Жанр: Драма
Избранные ходы
...о осмотреть
кастрюлю с двумя черными пятнами на дне.
— Наверное, с колхоза не стирал, — втянув носом воздух, предположил
Артамонов.
— Тебе, Фельдман, надо ноги ампутировать, чтобы не потели, --
посоветовал Решетнев.
— А я тебя за друга считал, — попенял Мучкин.
— Его надо, так сказать, одним словом, на хутор куда-нибудь, --
сказал, как заглотил медицинскую кишку, Матвеенков.
— Такой топлый наски был, — словно о пропаже ягненка заговорил Мурат,
ударяя себя ладонями по бедрам.
— Нужно устраивать панихиду, — решительно предложил Рудик.
— Не на что, — удрученно ответил Фельдман.
Рудик взял обгоревшую кастрюлю и прошелся по кругу. По тому, что
средств собралось выше края, можно было заключить, что Фельдман выступил
неплохо. Матвеенков сгреб пожертвования и полетел в "Науку" за семьдесят
вторым портвейном.
К "общаге" моментально присоединились люди с воли — Соколов,
Кочегаров, Усов, Климцов и Марина с Людой. Каждый из них случайно оказался
неподалеку от пожара. Они дружно вызвались пособить фельдмановскому горю.
Повод был более чем мотивированным — в преддверии бала без всякого риска
обкатать различные возможности: одеваться, выглядеть, вызывать интерес,
нравиться, острить, быть лидером, симпатизировать, а также принять на душу
пробный объем портвейна.
Портвейн измерялся сетками. Когда обсуждался масштаб посиделок, обычно
говорили:
— Две сетки, думается, будет как раз.
— Да нет, лучше сброситься еще и взять три. Чтоб потом не бегать.
— Ну хорошо, берем три. Тогда надо сразу запастись пивом.
Скоро разогретой компании содействия Фельдману уже требовался
магнитофон для танцев. В поисках катушечника Артамонов с Матвеенковым
забрели в жилищный сектор парней с промышленного факультета. В открытой
настежь комнате они обнаружили "Юпитер-210". Он спокойно доигрывал
популярный "Дом восходящего солнца".
— Ну что, берем? — спросил для приличия Артамонов у Матвеенкова.
— И ждать никого не будем?
— Завтра объяснимся — скажем, что девочки, мол, были теплыми, ну, и
чтоб не упустить случая...
В момент сговора вошел хозяин.
— Мы вот тут это... — попытался оправдаться Матвеенков.
— Поставьте на место! — ожесточился "промышленник" в очках.
— Видишь ли, у нас вечеринка...
— Вы хотели украсть!
— А вот этого не надо! Мы хотели спросить...
— Я подниму своих, если не поставите на место!
— Ты ведь нас не знаешь? Мы с соседнего этажа — "энергетики", --
сказал Артамонов в последней надежде.
— Я сказал: нет!
— Так значит, ты в любом случае не дал бы?
— Может быть.
— Так дал бы или нет?
— Нет! — поставил точку владелец катушечника. — Он стоит пять
стипендий. — И стал вырывать аппарат из рук Артамонова.
— Тогда заполучи скандал! — выкрикнул Артамонов и протаранил лбом
подбородок хозяина. Потерпевший распластался по стене и с рассеченными
губами сполз на кровать. В горячке Артамонов не заметил, что раскроил
пополам и свой роговой отсек.
— Зря ты, — сказал Матвеенков.
— Жмот он!
— Бросаем все и уходим!
Через полчаса ребята с промышленного факультета стали заполнять коридор
"энергетиков". Кто-то вбежал на этаж и крикнул:
— Они пришли!
О ком шла речь, все поняли сразу. "Промышленники" в институте держались
кучно и славились крутостью характеров. У них даже учебная программа была
другой — изысканных наук типа "динамики и прочности машин" там не
проходили.
Неминуемо назревало то, что называется стенкой на стенку. Мстители
захватывали поудобнее замотанные в вафельные полотенца тяжелые предметы.
Владелец магнитофона, весь в крови, был выдвинут вперед как причина
тотального прихода на чужой этаж. "Энергетики" выползали из комнат и
выстраивались вдоль плинтусов. Стороны было уже не развести даже с помощью
дипломатического корпуса — проблема лежала слишком на поверхности. Не
отомстить — означало признать за "энергетиками" все общежитие.
Стороны начали сходиться плотнее. Закоперщики примерялись друг к другу
и вычисляли, сколько времени продлится схватка, высматривали, куда бить
сразу и как — добивать. На левом фланге началась легкая потасовка. По
цепной реакции мандраж пронесся из одного конца коридора в другой. Еще
мгновение — и стороны сошлись окончательно. Они задергались по всей длине,
как две сцепившиеся конечностями сороконожки. Затрещали двери, зазвенели
битые плафоны, и в коридоре погас свет. Удары наносились молча и вслепую,
изредка раздавались вскрики.
В разгар схватки с первого этажа поступило экстренное сообщение:
— Полундра! На вахте милиция!
Служители порядка прибыли более чем кстати — факультеты "метелили"
друг друга до умопомрачения и не могли остановиться. От возгласа "полундра!"
созревший чирей драки лопнул и стал вытекать наружу. Бойцы, продолжая пинать
друг друга, рванули кто куда — на пожарную лестницу, в туалеты и
умывальники, на кухню и по ближайшим комнатам. Милицейскому наряду удалось
скрутить и препроводить в участок горстку зазевавшихся зрителей, никакого
отношения к драке не имевших.
Чтобы замять инцидент, Рудик обратился к старосте "промышленников" с
ящиком кальвадоса. Потерпевшие в качестве откупного потребовали в свое
ведение "красный уголок", ключами от которого распоряжался Фельдман. В
"красном уголке" было удобно проводить "огоньки", а через окна
беспрепятственно проникать в общежитие в любое время суток.
На следующий день, сдав бутылки, Фельдман отхватил себе прекрасные, в
клеточку, синтетические носки.
Татьяна по-своему готовилась к балу. Как все уже успели заметить, ее
очередной жертвой и надеждой стал Мучкин. В 540-ю комнату она входить не
решалась, не в силах придумать подходящий предлог. Справки наводила через
Решетнева. Она опасалась, что Борис не придет на бал или явится с
какой-нибудь девушкой, и тогда она, Татьяна, останется не у дел.
— А что, все вместе будут, весь институт? — спрашивала она,
прикидываясь не очень осведомленной в деталях.
— Как же иначе? — беседовал с ней Решетнев. — Права у всех
одинаковые.
— И где же сможет уместиться столько народу?
— В спортзале, — встревал Гриншпон, хотя никто его об этом не просил.
— Дизелисты, конечно, явятся на все сто процентов, — не слыша Мишу,
продолжала допрос Татьяна. — У нас в группе, наверное, не все пойдут.
— С чего ты взяла? — поинтересовался Рудик.
— Говорили, — неопределенно отвечала Черемисина.
— Нет, мы на все сто, — заверил Решетнев. — Семьдесят шесть дэ один
по этой части самая показательная группа. И Мучкин, и все остальные придут
обязательно.
— И, конечно же, с девочками? — попыталась угадать Татьяна.
— Боже, какие у нас девочки?! — утешительно произнес Решетнев. --
Одна Наташечкина, вернее, Алешечкина, но Борис на нее даже и не смотрит.
Впрочем, как и все остальные.
— Почему? — удивилась Татьяна. — Внешне она очень даже ничего.
— Потому.
Решетневу лень было рассказывать, как с самых первых дней Алешечкина
Наташа, единственная дама в группе 76-Д1, заявила: "Прошу относиться ко мне
как к парню! Никаких ухаживаний, никаких специфических знаков внимания,
никаких запретов на вольные темы в моем присутствии!" И она все это так
серьезно обосновала и повела себя согласно декларации, что вскоре ее
действительно перестали считать девушкой. Особенно в этом смысле она
проявила себя в колхозе, где ни в чем не отставала от парней, будь то
праздник или будни, день или ночь, крепленое или самогон, с фильтром или без
фильтра. И Мучкин стал называть ее не Алешечкиной Наташей, а Наташечкиной
Алешей.
— А почему именно Мучкин? — Татьяна выдавала себя с головой.
— Такая у него конституция, — загадочно отвечал Решетнев.
— А-а, — Татьяна понимающе кивала головой и уходила прочь, чтобы
завтра снова заявиться в 535-ю и выяснить, не нашел ли себе Мучкин девушку
за истекшие сутки.
— Кажется, ваша Таня поступила в институт, чтобы сделать партию, --
сказал как-то Решетнев своим сожителям.
— Не кажется, а так оно и есть. Прознала, что вуз более-менее
машиностроительный, парней предостаточно... — поддержал его Гриншпон.
— Просто у человека необычная психология, вот и все, — возразил
Рудик. — Вот ты, — обратился он к Решетневу, — выдержал бы со своим
здравым смыслом столько подколов? Нет. А ей — как об стенку горох.
— Но, согласись, в ее систематических стремлениях кого-нибудь иметь
есть что-то патологическое, — сказал Гриншпон.
— Татьяне надо прощать, она действует чисто. — Рудик никак не мог
натянуть простыню одновременно и на ноги, и на плечи. — Посмотрите на
других — хитрят, мудрят, играют, а Татьяна идет на сближение, как рыцарь, с
поднятым забралом. Что ж в этом нездорового? Скорее, мы больные.
— Побыстрей бы уж она сыскала свой верный шанс, — произнес, уходя в
себя, Артамонов. — Она даже несколько осунулась в последнее время.
Ошибается тот, кто думает, что точить лясы — это удел женщин. Мужчины
и здесь далеко обошли слабый пол, но, чтобы окончательно запутать мир,
пустили утку, что женщины — сплетницы.
Бал, как и обещал Татьяне Гриншпон, состоялся в спортивном зале. 535-я
комната пришла на праздник с некоторым опозданием, но в полном составе.
Публика толпилась у стен и танцевала прямо там, где заставала музыка.
В углу, на эстраде, сооруженной из спортивных скамеек в несколько
ярусов, громыхали "Спазмы". 76-Т3 с гордостью следила за игрой ансамбля,
ведь в нем, считай, половина была своих. Через колонки, подвешенные к
баскетбольным щитам, струились звуки. В них угадывался голос Марины.
— Она может стать второй Пугачевой, — сказал Климцов.
— Лучше бы стала первой Коротиной, — выказал нелюбовь к торным
дорогам Забелин. По заказу деканата он готовил стенд "Учимся. Работаем.
Отдыхаем". Ползая вокруг эстрады, он пытался увековечить наиболее
характерные жесты "Спазмов", но всякий раз ему в кадр попадался прикорнувший
у барабанов Нынкин. Пунтус оставил его, променяв на угловатую победительницу
олимпиады. Забелин долго портил пленку, наконец подошел к спящему Нынкину и
сказал:
— Послушай, Сань, пересядь куда-нибудь в тень, а то ты мне всю малину
портишь! Куда ни сунусь, все ты да ты.
Нынкин был невздорным и перебрался к брусьям, где после танца его с
трудом отыскал Пунтус.
— Ты что, лунатиком стал? С открытыми глазами спишь! — поправил он
под головой друга гимнастический мат. — Меня сегодня не жди — дела. Ну
давай, я полетел.
Рудик смотрел на бледные ноги танцующих и с грустью вспоминал загорелую
Машу.
Татьяне везло. Мучкин пригласил ее три раза подряд. По просьбе
Решетнева. "Тебе все равно, а ей приятно", — сказал ему Решетнев перед
балом. Татьяна возомнила себя звездой осеннего мероприятия.
Решетнев не сводил глаз с девушки, стоявшей в одиночестве у шведской
стенки, и все не решался пригласить ее на танец. Словно чего-то боялся.
"Если мне открыть забрало, — думал он, вспомнив слова Рудика, — то от
такой открытости партнер может упасть в обморок". Из-за испещренного прыщами
лица Решетнев относился к себе излишне критично.
Воздух настолько наэлектризовался стараниями "Спазмов", что у Решетнева
возникала дрожь, но желание пригласить наполнялось решимостью, когда девушку
уже кто-то занимал. Она была явно не первокурсницей, и, похоже, именно это
тормозило Решетнева.
Несколько раз он направлялся к ней — но как будто что-то не
срабатывало, и он приглашал первую попавшуюся. Танцевал с другой и таращил
глаза в сторону шведской стенки: как там одинокая, с кленовым листочком в
руке? В этот момент Решетневу вспоминались географические карты крупного
масштаба. Отдельно стоящее дерево, обозначаемое очень правдоподобным
грустным значком.
Он откладывал, откладывал — успею, мол, еще пригласить, успею, но не
успел. "Спазмы" доиграли последние ноты, и бал стал вываливаться на
Студенческий бульвар.
Отклеив от вспотевшей стены пару желтых листьев, Решетнев вышел вслед
за девушкой. Она уходила с праздника одна. "Проводить ее, что ли, без всякой
подготовки?" — прикинул он и тут же забраковал мысль. Выражение "в жизни
надо срываться" он узнал позднее, от Бирюка, а сейчас смотрел вслед уходящей
в темень непоправимо одинокой девушке и клял себя за нерешительность.
Откуда ему было знать, что это была Ирина Рязанова, которая в скором
времени выиграет конкурс "Мисс института".
— Ну что, домой? — подошли к нему Мурат с Артамоновым в качестве
переводчика. — Толчея ужасная на этом дурацком балу!
— Да, сплошной базар, — согласился Решетнев, глядя в конец бульвара.
Теснота подавляла его больше других.
— Устроили бы этот осенний бал раздельно, по курсам, — поразмыслил
вслух Артамонов. — Было бы лучше!
— Видишь ли, бал — это такая штука, которую нельзя дробить, --
отклонил идею Решетнев.
— Тогда бы устроили на натуре, посреди бульвара, и стены оформлять не
надо.
— И то верно, — согласился Решетнев. В эту минуту он мог бы
согласиться даже с геоцентричностью солнечной системы — настолько был занят
неудачей.
— Я буду говорить об этом в четвертой Государственной думе!
Докурив пачку "Примы", Решетнев ушел в постель. Сквозь сон донеслось,
как в комнату сначала забрел Нынкин в поисках ключа, потом с грохотом вошел
Гриншпон, праздничный и довольный, и уже среди ночи влетел Пунтус в поисках
Нынкина.
Чтобы познать жизнь,
нужно сломать ногу
Ежегодное отчетно-перевыборное профсоюзное собрание проходило в
спортзале. Отчитались, как положено, как подобает: переизбрали, а потом
заместитель ректора по административно-хозяйственной части занудил про
какую-то новую систему эксплуатации жилищных помещений. После речи он
опрометчиво обратился к профсоюзному братству:
— Может быть, кто-то желает выступить?
По опыту лет он знал, что выступить не пожелает никто. Но в этот раз с
последней скамьи поднялся пухлый от природы Фельдман и, пробравшись сквозь
тесные ряды профсоюзов, вскарабкался на трибуну. Он не прочил себя в
профсоюзные деятели — в ораторы его вывела постоянная сырость в 540-й
комнате. Фельдман был едва заметен из-за трибуны, и для нормального контакта
с залом ему не хватало одного только вставания на цыпочки, так что
приходилось постоянно подпрыгивать. За время учебы Фельдман обнаружил
столько несовершенств в бытовом секторе, что никак не мог остановиться. За
какой-то баррель воды, просочившейся в потолочную щель, он полчаса крыл
замректора по АХЧ и прочих причастных к промоине. Инвектива получилась
настолько убойной, что исключала прения.
Наконец Фельдман взглянул на президиум. По опущенным взорам он понял,
что надолго зарекомендовал себя в профсоюзной среде. Осадив свое негодование
на самом экстремуме, Фельдман покинул сцену. В Риме за такие речи возводили
в консулы — Фельдмана взяли в профбюро института дополнительным членом.
— Нам такие нужны, — пояснил замректора, то ли радуясь, то ли
улыбаясь. — Пусть борются!
Фельдман не замедлил воспользоваться служебным положением и выбил для
себя полставки сантехника, чтобы лично заняться прорехой. Заделать ее до
конца учебы Фельдману не удалось, поскольку рабочее время уходило на рейды
по проверке комнат на предмет несданной посуды и чрезмерной перенаселенности
приживалами.
Комиссия, в которую входил Фельдман, трясла жилища денно и нощно.
Непогожим вечером в 540-й комнате спетая компания гоняла бледные чаи по
банкам из-под майонеза. Слабо обставленное чаепитие позволяло участникам
пялиться на стены и рассматривать портреты, на которых были широко
представлены мерины и мулы. Коллекция репродуктивных полотен принадлежала
Фельдману. Он говорил, что мечтает стать конезаводчиком. Скорее всего, врал.
— Хоть бы какой кусок халвы или лимон, что ли, — всосал в себя теплую
струю Матвеенков. — А то живот раздуло.
— На днях я обнаружил под кроватью Фельдмана какой-то ящик, — сообщил
Мучкин. — Наверное, кто-то комнаты перепутал.
Компания замерла и перестала хлюпать.
— Показывай, — сказал Пунтус.
— Я давно слежу за этим ящиком, — продолжил Мучкин. — Уже месяц
стоит. Никто не трогает.
— Полностью закрытый? — спросил Нынкин.
— Да нет, там есть щель для руки.
— Давай сюда!
— Рукополагаем тебя — открывай!
В ящике оказалось множество пакетиков. После встряски из него
покатились всевозможные орехи и сухофрукты. Очищенные грецкие, похожие на
человеческий мозг, жареный арахис, кешью, мексиканские орешки — все в
приятной и удобной пропорции. В бумажных кулечках — ломтики сушеной дыни,
бананов, цельный инжир, курага.
— Ничего себе живем! Полна коробушка, а мы пустой чай распиваем! --
промурчал Матвеенков.
— При таких запасах издеваемся над собой!
Слово за слово — разметали больше половины.
— Ай да Мучкин, так сказать, ай да молодец! Тебе бы, собственно
говоря, в сыскном бюро работать, а ты, по сути, в слесари все норовишь.
Заниженная самооценка, однозначно! — на редкость явственно поощрил друга
Матвеенков.
В комнату постучали. Дверь открыли подростки с подготовительного
отделения и впустили председателя комиссии Фельдмана.
— Проверка! — по-деловому коротко сказал он. — Предъявите тумбочки и
шкафы! — начал он сам лично все открывать и проверять. — Отлично. Ничего
лишнего. Запасных матрацев и раскладушек в шкафах не вижу, значит, никто из
залетных тут не ночует. Так, стены — все пристойно, все в рамочках.
Фельдман выказывал абсолютную непредвзятость. Проскочив по опорным
точкам, он начал уводить комиссию, давая понять, что в комнате полный
порядок и пора двигать дальше. И тут его взгляд упал на растерзанные кулечки
и пакетики от экзотических яств.
— А это где взяли? — спросил он у компании, обомлев.
— Под кроватью нашли. В ящике. Наверное, кто-то комнаты перепутал, --
озвучил версию Мучкина Пунтус.
— Под какой кроватью?
— Под этой, — указал Мучкин на кровать Фельдмана, — рядом с
чемоданом.
— Вот именно! — взвинтился Фельдман. — Под этой, а не под той! --
пнул он ногой удлиненную с помощью чертежной доски лежанку Бориса.
— Да вы присаживайтесь, попейте чаю, — предложил Нынкин. — Этого
добра еще пол-ящика!
— Запакуйте все назад! — потребовал Фельдман. — Это мне прислали,
чтобы я передал знакомым.
— Предупреждать надо, — сказал Мучкин. — Откуда мы знали! Целый
месяц под кроватью стоит. Весь в пыли.
— Я же говорю: попросили передать.
— Так и надо было передать! — произнес Мучкин.
— А ты вообще молчи! Все! Комнате ставится двойка за полный
беспорядок! Завтра поголовно на студсовет! Будем разбираться. Комиссия
проследовала в 535-ю, которая располагалась через коридор.
— Весь этот коллаж надо убрать! — сказал Фельдман, обозревая
аппликации. — Обклеивать стены запрещено!
— И жить, как в тюрьме?! — возник Решетнев, надеясь на поддержку
одногруппника, но тот сделал вид, что впервые видит всю эту голытьбу и
сейчас исключительно по долгу службы неотрывно рассматривает ее без всякого
интереса.
— В оформлении интерьера нужно брать пример с 540-й, — сквозь зубы и
как бы между прочим сказал Фельдман. — Комната тематическая, вся выдержана
в стиле конюшни, то есть имеется какая-то идея.
Выпал долгожданный снег. Первокурсники оказались перед ним сущими
детьми. Под окнами общаги кто-то вылепил похожего на Пунтуса снеговика: в
руках тубус, вместо глаз очки, на шее, наудавку, красный шарф из несписанной
шторы.
К обеду снега набралось по колено. Один немолодой и нетрезвый человек
впал в незадачу. Без пальто, в светлом, почти маскировочном костюме он
барахтался в свежем снегу неподалеку от снежной бабы и, тщетно пытаясь
встать, кричал, словно кого-то передразнивая:
— Парниковый эффект! Парниковый эффект! Окись углерода! Экран!
Всемирное потепление! Нобелевские премии пополучали, а тут леднику впору!
Они теории толкают, а ты мерзни тут! — Товарищ, явно не угадав погоды, ушел
с утра в гости и, возвращаясь, попал в полное распоряжение стихии.
Эскортируя девушек, Решетнев, Фельдман и Матвеенков залюбовались
снеговиком. Мысль Решетнева, оттолкнувшись от скульптуры, устремилась... Но
тут все заметили плавающего в снегу бедолагу. Помогли встать. Тот в знак
благодарности начал выдавать соображения насчет состояния атмосферы за
последние сто веков.
— Кандидат какой-нибудь, — небрежно бросила проходящая мимо старуха.
Укрепив товарища в вертикальном положении, компания нацелила его на
первый подъезд "китайской стены", куда тот время от времени и порывался.
Поборник честной погоды побрел домой синусоидальной походкой.
Мысль Решетнева, повторно оттолкнувшись от снеговика, устремилась по
особым ассоциативным каналам и взошла к тому, что провожатым во что бы то ни
стало, несмотря на поздний час и лютую вахтершу, необходимо проникнуть на
ночь в женский корпус вслед за девушками.
— Иначе весь вечер пойдет насмарку, — дооформил мысль Решетнев.
— Может, попытаться уговорить дежурную? — замялся Фельдман,
осматривая недоступный пожарный выход на втором этаже. — Вдруг пропустит?
— Бабка, мг-м, того... не молодая — не уговоришь, так сказать, --
Матвеенков словно зачерпнул пригоршню из личного опыта. — Будем, ну, это...
пробиваться здесь. — На удивление легко воспрянув телом, откормленным по
беконному методу, с прослоечкой, Леша вмиг оказался на козырьке балкона.
Решетнев безошибочно повторил трюк. У Фельдмана сноровки не хватило. Он
метался под балконом, как лиса под виноградом, и шепотом умолял друзей
придумать что-либо. Ему подсказали найти какой-нибудь ящик. Фельдман не
поспешил бы на поиски с такой прытью, поучаствуй он в последнем субботнике,
во время которого все нужные и ненужные предметы были собраны в кучу и
сожжены. Прочувствовав невыполнимость затеи, Фельдман вспомнил, что он член
профкома, и отправился восвояси. "А ну их, этих девочек!" — решил он уже в
постели.
Выходя утром из женского общежития, друзья напоролись на вахтершу.
— Стойте! Как вы здесь оказались? — запричитала она, схватив
Матвеенкова за рукав.
— Да я... в смысле... безо всякого, так сказать, — побрел Леша в свои
обычные в подобных случаях речевые дебри.
— Ты мне не умничай! Корчишь из себя ненормального! Я двадцать лет тут
сижу и все ваши иностранные языки выучила! Разбираюсь, когда "ноль один"
звонить, когда "ноль два"!
Решетнев под шумок развернулся к балкону. Вчерашний пожарный маршрут
показался ему безопасней.
Спустя полчаса Решетнев возлежал в травмпункте.
— Где это вы так? — отвлекал его разговорами хирург, ощупывая больную
ногу.
— Антенну с друзьями устанавливали.
— Лучше бы к девушкам сходили, чем по крышам в такую погоду лазать, --
поглумился врач и что есть мочи дернул за пятку.
— А-а! — заорал Решетнев.
— Ну вот, кажется, все. У вас трещина плюсны.
— Серьезно?!
— Шучу, у вас перелом, — улыбнулся хирург.
535-я комната превратилась в палату. Посетители шли и шли. Даже в
понедельник, когда никто никуда не ходит.
— Эк тебя угораздило, — соболезновали они Решетневу. — Жил же, как
человек, и на тебе — по женским покоям понесло.
— В жизни надо срываться, — оправдывался Решетнев, используя любимое
выражение Бирюка.
Прихожане выражали потерпевшему соболезнование и попутно выметали из
тумбочек все продукты. Вместо того, чтобы, как подобает, приносить их
больному. Запасы 535-й таяли на глазах.
— Как долго у тебя срастается кость, Решетнев! — говорили сожители.
— Похоже, она у тебя без всякого костного мозга! Ты нас по миру пустишь!
Самым методичным гостем был Матвеенков. Он являлся, сидел для приличия
минуты две-три у изголовья больного, а потом, жестикулируя сосисочками
пальцев, начинал элегию:
— Я, так сказать, в смысле, одним словом, в крайнем случае, --
произносил он, словно пораженный моторной афазией.
— В шкафу! — обрывал его Гриншпон. — От тебя ничего не скроешь!
Леша брал пять своих почти законных клубней и, заведя сложный
благодарственный монолог, исчезал за дверью.
— Ты допускаешь потраву угодьев, Решетнев! — негодовал Артамонов. --
За это раньше сажали!
— Зачэм обижат чэловэк? — защищал Решетнева Мурат. — Тыбылыс лубой
гост надо отдать всо! Панравилса кинжял — отдай кинжял, спросыли время --
отдай часы!
— Понимаешь, брат, — оттеснял Мурата Гриншпон, — наш равнинный лабаз
не вынесет твоих высокогорных обычаев! И когда, наконец, тебе придет
денежный перевод от родителей на очередную помолвку?
Оставалось одно — погрузочно-разгрузочные работы без использования
подъемно-транспортных средств.
Дабы не вымереть, 535-я комната была вынуждена устремиться на заработки
и, чтобы не попрошайничали, прихватила за компанию 540-ю, хотя Фельдман
обещал всем своим одногруппникам материальную помощь. Да еще почти силком
заставили отправиться с собой Пунтуса с Нынкиным, которые уже неделю
пытались впасть в спячку.
Город засыпал. Он долго ворочался — искал удобную позу. То здесь гасло
и вновь вспыхивало окно, то там. Потом город долго вздрагивал во сне то
сиреной "скорой помощи", то запоздалым скрипом тормозов на перекрестке.
— Хорошо зверям, — говорил по дороге Нынкин, — чуть гол
...Закладка в соц.сетях
