Жанр: Драма
Избранные ходы
...зать осведомленность в языках, сделал вольный перевод идиомы. --
Арендуем все! Я правильно понял? И что же вы хотите взять в аренду у нас?
— Нет, вы поняли неправильно. Это переводится как "все схвачено".
— И, тем не менее, премного наслышан...
— Нет, это мы о вас премного наслышаны! — перешел в наступление
Артамонов. — Ссорятся с учредителями, остаются без денег, а жить хочется...
— Гм... — откашлялся Фаддей.
— Но это — детали. Вообще мы планируем из кого-нибудь в регионе
сделать что-нибудь удобоваримое.
— Вот как?
— И не только на русском, но и на немецком, английском, французском...
— А на карельском? — спросил Фаддей.
— Откровенно говоря, не думали.
— Мы демократы, — объявил Фаддей. — У нас нет денег, но мы --
единственная газета, которая не опубликовала обращение ГКЧП.
— А зря. Среди обнаженной натуры оно бы неплохо смотрелось, — пожалел
Орехов.
— Это наша позиция. Мы работаем вне политики.
— Вы можете прославиться, — посулил Артамонов.
— В смысле?
— Если мы договоримся. Впервые комсомольскую газету будет издавать
частная структура.
— Мы это переживем, мы демократы, у нас подвижный коллектив.
— А вы не могли бы показать Устав газеты? — попросил Орехов при
очередной стыковке. — Интересно посмотреть на вас как на документ.
— Устав? — переспросил Фаддей.
— Ну да, или учредительный договор. Все равно.
— Нет вопросов, — сказал Фаддей и полез в шкаф. Оттуда хлынула лавина
бутылок и заполнила комнату по колено. — Здесь, похоже, Устава нет...
Помнится, я видел его в бухгалтерии. А деньги у вас есть?
— Нет. Но мы умеем их зарабатывать.
— Вы полагаете оформить отношения надолго или вам нужна временная
пристежка? — полюбопытствовал Фаддей.
— Мы намерены заключить издательский договор. Лет эдак на сорок
девять, — продолжил пробную дискуссию Орехов. — Все как у взрослых.
— А потом уволите всех, кто не понравится, — догадался заместитель
редактора Кинолог.
— Может быть. Но такой цели мы не ставим. Наша цель, я повторюсь,
сделать приличной хотя бы одну газету в регионе, — признался Артамонов.
— А что это значит — приличной?
— Ну, чтобы газету читали, чтобы рос тираж.
— Да, тираж — это наша самая больная панацея, — пожаловался фотокор
Шерипо в солнцезащитных очках.
— А какой у вас тираж? — спросил Артамонов.
— Три тысячи, — сообщил зашедший на шум спортивный обозреватель
Потак, который для цельности образа посещал работу в тренировочном костюме и
слаксах. — Три тысячи или около того, — повторил он.
— Вы нас неправильно дезинформируете, — поправил его Орехов, — тираж
у вас меньше. Это число, близкое к кончине.
Переговоры велись в режиме консультаций. Период узнавания длился
недолго. Пустота расчетного счета "Смены" не замедлила сказаться на скорости
взаимопонимания. Чтобы соблюсти политес, "Ренталл" снял кабину в "Старом
чикене" и склонил коренной народ "Смены" к неформальному общению. По такому
случаю стол в подвальчике был накрыт моющейся скатертью.
Путем встреч, усиленно обставленных исходящим реквизитом, вырабатывали
форму сближения. Фотокор Шерипо учуял, что из всех доброжелателей Орехов
наиболее сведущ в подборе "мази", и попросил его председательствовать на
толковище.
Как потомственная ворожея, Орехов впроброс прошелся по безутешному
будущему "Смены", которое наступит, если Фаддей со товарищи не передаст
газету в перспективные руки. Далее Орехов расписал, как пореформенная
"Смена" обретет вторую жизнь и с компьютерной версткой наперевес взовьется
над местной прессой, потом приспустится, прижмет к груди тысячи новых
подписчиков, и те, счастливые и информированные, заплачут навзрыд. Деньги от
рекламы и продаж потекут рекой.
— А если договоренность с редакцией не будет достигнута, тогда... не
обессудьте, — завершил безотвальную обработку Артамонов. Манера говорить у
него была абразивной, а переговорные методы самые обычные — пиявки, воды,
кровопускание...
Музыка в "Старом чикене" была приглушена. Взяв тайм-аут, чтобы
осмыслить предложение, "сменщики" потягивали растворимый суп дня. Официант
по первому зову обносил желающих куриными окорочками и излюбленными
напитками из-под полы. От остальных посетителей "Старого чикена" "сменщиков"
отличали вялый слог и сморщенные землистые лица, которые походили на ассорти
из сухофруктов. Шерипо пил без закуси, три дня назад он объявил голодовку --
Фаддей мурыжил его с квартирой. Со стороны редакции переговоры велись по
очереди то Кинологом, то самим Фаддеем. Решающее слово оставалось за тем из
них, кто на момент ответа был в состоянии говорить, а не тщился удержать
лицо над курганом трубчатых костей. Добиться от "Смены" чего-то конкретного
долго не удавалось.
— Мы хотели бы получить откат, — намекнул Кинолог.
— Сбей пепел, паренек, — притормозил его Артамонов. — Какой, к
черту, откат?! Это если б вы нас покупали...
— Но хоть что-то мы должны получить лично?
— Я вижу, вы вообще поплыли! — лечил пациентов Артамонов. — Издание
не ваше, оно принадлежит общественной организации!
— Но какой нам тогда смысл? — пожимал плечами Фаддей.
— Газета станет краше, — увещевал Орехов.
— А на кой ляд она нам сперлась, красивая?! — заявил Кинолог,
закуривая сигарету Орехова. — Нам и такая нравится.
— Что-то у вас с дальномером неладно, не видите перспектив, --
продолжал окучивать Артамонов.
— А зачем они нам, перспективы?
— Логично.
— Ну вот, вы и сами с этим согласны.
— Хорошо, — сдался Артамонов. — Денег мы вам дадим, но не в руки, а
на развитие.
— На развитие нам не надо, — стоял на своем Фаддей.
Дебаты шли по конусу нарастания, темы становились все круче и круче.
— Ведете себя, как необеспеченная интеллигенция, — попирал
"сменщиков" Орехов. — Ни себе, ни людям!
— Не мы же к вам пришли, — резал правду-матку Кинолог.
— Абдериты вы! — сорвался Орехов.
— Кто-кто?
— Провинциалы с ограниченными понятиями.
— Ну, это уже слишком! — Кинолог картинно привстал из-за стола.
— Это не редакция, а место компактного прозябания! — продолжал
Макарон поносить пациентов. — Сидите тут, как почетные сорняки!
Если бы не смазка, дело дошло бы и до кулаков.
— Ну хорошо, а кто станет редактором? — пошел на попятную Фаддей.
— По Уставу, который мы сочиним вместе, редактор будет избираться
коллективом, — терпеливо разъяснял Артамонов.
— Понятно. А кто будет распоряжаться финансами?
— Директор, которого назначит издатель.
— Ясно.
Разделить будущее с учетом интересов обеих сторон не получалось --
остаток зависал бесконечной десятичной дробью с нулем в периоде. Публичная
контроферта "Смены" выглядела приблизительно так: "Давайте деньги и идите на
фиг!"
Промежуточные итоги переговоров сбрасывались Варшавскому, который
настраивал комплекс у себя в номере. Галка оттачивала компьютерную верстку.
Рекламные блоки, над которыми она корпела в Page Maker 4.0, выгодно
отличались от надгробий, выходивших из-под рук метранпажей высокой печати.
— С консенсусом или на консенсусе? — спрашивал с порога Варшавский.
— А то техника уже копытом бьет, работать хочет.
— Все никак не сподобятся, — отвечал Орехов.
— Боятся, что ли?
— Понимают, что мы сделаем чистку и полный перенаем людей, — отвечал
Артамонов.
— Неужели понимают?
— Может, и не понимают, но задницей чувствуют.
— Там такой паноптикум, в этой "Смене", cтрашно делается! — брюзжал
Орехов.
— Что верно, то верно, — не возражал Артамонов.
— А я вот слушаю вас и думаю, — проявила сметку Галка, — если вы
воткнете свои арбузы в этот саксаул, то, действительно, кроме мочи...
— Да, поработать придется.
До консенсуса со "Сменой" все же дозаседались. Слово за слово --
набросали "рыбу" договора. Сошлись на том, что половина денег со скрипом
передается Фаддею, а развитие начнется после регистрации отношений.
Нидвораю поручили проект нового Устава. От юриста требовалось
завуалировать в тексте полную финансовую зависимость редакции и
безоговорочное концептуальное подчинение по принципу "я тебя ужинаю — я
тебя и танцую".
Условились в понедельник с утра встретиться у нотариуса, но на
фундаментальную стрелку никто из "Смены" не явился. То ли они внимательно
вчитались в договор, что было невероятным, то ли залпом спустили задаток и
ввиду отсутствия абсента не смогли добраться до местечка Крупский-айленд на
окраине города, где находилась нотариальная контора. На три дня "сменщики" с
правом подписи выпали из оборота. Разыскивая их, издатели обзвонили все
диспетчерские службы, дежурные части и морги. Нашли Фаддея, Шерипо и
Кинолога в гостях у Асбеста и сутки отпаивали сбитнем.
— Вы уж, пожалуйста, поаккуратней, товарищ Фаддей, а то когда еще
свидимся, — слезно просил редактора Артамонов.
— Держитесь, Кинолог, держитесь, — уповал на заместителя Орехов. --
Всего-то и осталось...
Издательский договор был подписан при большом стечении обстоятельств.
Несмотря на то, что в народе газету не особенно почитали, "ренталловцы"
были счастливы — наконец-то у них появилось стоящее дело. Им открывались
дали, и слияние с редакцией виделось деловым и радужным. Можно было начинать
серьезно работать. Из помеси бульварного и боевого листков следовало
сварганить газету, которую стали бы покупать не только из-за телепрограммы.
Фаддей имел оседлый образ мышления, отчего "Смена" смахивала на
вывеску. Ее информационное поле простиралось вдоль трамвайных путей. Во
дворы никто из корреспондентов шагу не ступал.
Кинолог свою последнюю статью сдал в набор год назад. Он комплексовал
из-за малорослости и искал себя в феерической сфере — кино. Таскался по
фестивалям, не вылезал из видеоклубов. Лишь бы не заниматься газетой.
Публично его величали Евгением Ивановичем, а кулуарно — Кинологом, ласково
и с сочувствием. На планерках он был невыразителен, и никто не мог понять,
принимает он идеологию "Ренталла" или нет. Как-то раз, в момент обсуждения
— обзаводиться собственной фотолабораторией или нет, он предложил вообще
отказаться от снимков в газете.
Обыкновенно Кинолог покидал кабинет, чтобы пострелять сигарет. Уже
зная, зачем он вышел в коридор, курильшики сразу протягивали ему свои пачки:
"Пожалуйста!"
Кинолог напрашивался на дежурства по номеру и, повиснув на телефоне
доверия, по мере надобности выслушивал неуравновешенных читательниц. А в
нормированное время, сидя в кабинете, подслушивал телефонные разговоры
девушек из машбюро — брал и не клал на место параллельную трубку. Девушкам
без конца звонили парни с улицы. Это подтверждало догадку Орехова, что
внутренний резерв редакции не удовлетворяет прекрасную половину и ей ничего
не остается, как дружить за пределами рабочей территории.
Иногда машинистка побойчее говорила:
— Привет, Евгений Иванович!
Он сразу бросал трубку. В телефоне щелкало, а парень на том конце
провода спрашивал:
— Кому это ты, милая, приветы передаешь?
— Да так, знакомый один... Кинолог.
На редакционных площадях квартировала фотолаборатория. Пестовал ее
фотоискусник Шерипо. Пытаясь скрыть синяки, он носил солнцезащитные очки при
любых показаниях экспонометра. За неимением времени все репортажные снимки в
номер он делал с чертова колеса в горсаду, а по утрам занимался самолечением
— вводил пару уколов клюквенной, чтобы прийти в норму, а потом в потемках
проявочной комнаты весь день совершал таинство допивания начатой бутылки и
сильно нервничал, если кто-нибудь это таинство нарушал.
Так называемый начальник так называемого отдела информации по фамилии
Дзскуя — кудрявый, в толстых очках человек — работал на органы. Он
"находил в трамвае" документы и под видом информационных сообщений проводил
заказные материалы.
— Если эта смесь негра с козой не перестанет таскать к нам всякий
дерибас, — воодушевлялся Орехов, — то, ей-Богу, я начну жить на гонорары!
В этот момент в дверь всовывалась сама "смесь":
— Я по финансовому вопросу...
— Не рвите сердце, Дзскуя, рассупоньтесь!
— Нельзя ли, наконец, получить причитающееся?
— Деньги за такого рода материалы надо сдавать в кассу, а не класть в
карман, — дал Орехов исчерпывающий ответ.
— Так вы еще не опубликовали?
— Идите и впаривайте свою халтуру Шимингуэю! Нам дерибаса не надо!
— Какого дерибаса? — вскинул глаза Дзскуя.
— Никакого! — втолковывал ему Орехов. — Нельзя быть журналистом с
такой фамилией. Порой так и хочется спросить: какого Дзскуя? Но жизнь
вынуждает сдерживаться и говорить: какого переляка?! Надо или фамилию
менять, или профессию. И ладно бы вы владели ею — была бы одна напасть. Или
не впаривали нам левые исследования в области подпольной торговли! Но вы
одновременно и Дзскуя, и не умеете писать, и пытаетесь публиковать лозунги с
чужого плеча! Ублюдок в кубе! Идите и больше не таскайтесь сюда! И передайте
остальным, что мы только с виду дураки. И что Артамонов — не шофер, а я --
не муж якутянки, хотя нас часто видят вместе.
— Купите себе немножечко ОЛБИ, валух! — посоветовал ему вдогонку
Макарон.
Культурой в "Смене" ведала потомственная журналистка Огурцова. На
вопросы, почему она не пишет в номер и где ее материалы, она сообщала: "Я
должна отвечать за картинку на полосе". Потомственность Огурцовой
заключалась в том, что ее отец — невысокий семенной огурец на каблуках --
бессменно руководил радио, а мать — цокающий бычок с развивающимся нутряным
баском — присматривала за телевидением. Огурцова-старшая выходила в эфир,
как за околицу. Говорить и думать одновременно она не умела и лепила в
прямом эфире такие мазанки, что киты, если речь шла о них, массово
выбрасывались на берег, а поморы, помянутые в передаче, наоборот,
отказывались возвращаться на материк.
Огурцова-старшая частенько забывалась перед камерой и заводила волосы
эдак рукой за ухо. Неожиданно открывался огромный до несправедливости левый
орган слуха и забирал на себя все внимание телезрителей. Опешивший оператор
замирал и, как в ступоре, долго держал ухо в кадре. Огурцова-старшая
продолжала молоть такое, что хотелось назад, к Гоголю. "Сегодня очень важно,
чтобы врачи были в курсе всего, что составляет передовой слой медиков", --
произносила она с умным, как у Помпиду, видом, опасаясь лишь одного --
сорваться с наигранного велеречивого журчания на будничный кухонный баритон.
Тем временем оператор, очарованный неестественно большим информационным
поводом, продолжал держать ухо во весь экран, как в передаче "Сам себе
режиссер".
Огурцовы-родители посчитали, что с них пошла есть журналистская
потомственность, и, чтобы семейству окончательно укрепиться на поприще,
столкнули чадо в "Смену", как в воду. А девочку сводили с ума вагоны. Над
юными горожанами, в смысле выбора пути, довлело градообразующее предприятие
— вагонный завод. Детки ходили в хореографические кружки, литературные
студии, занимались языками в спецшколах, но в конце концов становились
вагонниками.
Дочка быстро усвоила родительские нелепости и потащила их дальше.
Рецензия на выступление рок-группы у нее начиналась так: "Музыка сделалась
ритмичней, в текстах стало появляться больше разных слов". В интервью с
Фоминатом она превзошла маманю: "Большой вред лосям принесли сухие годы
последних лет и браконьерство". Готовя телеанонсы, Огурцова-младшая
выпестовала выражение: "Предлагаем посмотреть вашему вниманию". С ее подачи
в обиход вошло словосочетание "это достаточно обездоленные люди", по ее
милости обрели жизнь самые крутые солецизмы — "таковы они есть" и "это не
влияет значения".
Как и говорил Фаддей, коллектив "Смены" оказался подвижен и пестр.
Стало понятно, что с каждым его членом придется разбираться отдельно.
За три ходки на "Волге" перевезли в редакцию компьютерный комплекс.
Когда его несли по коридору, работники стояли вдоль стен по стойке "смирно",
а потом столпились в комнате посмотреть на чудо.
— Не переживайте, — снимал с них мандраж Варшавский. — Обучим.
— Ну, Ясурова, что вытянулась, как бестужевка?! — веселился Орехов.
— Проходи, не бойся. А то козленочком станешь. И можешь даже потрогать --
это сканер. — А потом обратился к Варшавскому: — Слышь, Артур, подготовь
девушку к печати, а то сам я боюсь обсвинюжиться. У меня даже руки трясутся
от предвкушения новизны. — Орехов даже и не пытался скрыть, что положил на
Ясурову глаз.
— И Галке будет веселей, — потер руки Варшавский, радуясь, что теперь
есть на кого оперативно спихнуть якутянку.
Приступили к работе над ошибками. Создавалось впечатление, что редакция
гоняла чай из одной чашки. Отовсюду только и доносилось:
— Вы не одолжите посуды — чаю попить?
— Только помойте за собой, а то после вашего чая она всегда портвейном
пахнет, — отвечал Артамонов, если просители нарывались на него.
Поэтому прежде всего купили сервизы и сделали обширную кадровую
зачистку. И только после этого создали рекламную службу. Затем утолстили
тетрадку и поэтапно вывели газету на ежедневный режим. Разработали новый
логотип и убрали с первой полосы обнаженную натуру. Но самое главное --
компьютерная верстка ускорила подготовку макета. Теперь "Смена" быстрее
других поступала в типографию, раньше печаталась и утром первой попадала в
киоски. Вследствие этих пертурбаций ажиотажного спроса на газету не
возникло, но тираж пополз вверх.
С приходом "Ренталла" коллектив разделился на молодежь и старперов,
которые, в свою очередь, раскололись на творческих и технических. Творческие
посматривали на новоиспеченных издателей свысока, а технари — наборщики,
корректоры, монтажистки — выказывали уважение.
Пределом мечтаний Варшавского была безбумажная технология. Для этого
требовалось докупить сервер и десятка два компьютеров для персональных
рабочих мест. Сам-Артур планировал выжечь каленым железом понятие рукописи,
потому что корреспонденты сдавали их в набор как при заполнении анкеты:
ненужное вычеркнуть. А когда набираешь сам, лишнего не попишешь.
Ответственный секретарь Упертова отказывалась познавать компьютерный
подсчет строк и составлять макет под электронные шрифты и кегли. Она так и
не смогла просчитать, сколько компьютерных строк умещается на полосе.
— Вы мне дайте перечень расстояний между буквами и строками, и тогда я
нарисую оригинал-макет, — оправдывалась Упертова.
— Понимаете, — втолковывал ей сам-Артур, — эти расстояния выбираются
автоматически и могут быть любыми. При ручном наборе — да, это возможно,
при компьютерном — нет, поскольку вариантов — бесконечное множество.
— Понимаю, — отвечала Упертова, но продолжала требовать перечень.
— Что это у вас такой заголовок мелкий? — спрашивали у нее.
— Так кегль же двенадцатый, — отвечала она, не въезжая в новый смысл
верстки. Слово "интерлиньяж" повергло ее в шок окончательно, и она
возглавила оппозицию. Пошли казусы. Кинолог развязался и состряпал колонку о
выставке живописи.
— Это мы не пропускаем, — тормознул заметку Артамонов. — Материал
должен быть оплачен как рекламный. Или снят с выплатой гонорара автору.
Впредь мы составим перечень тем, которые нельзя будет разрабатывать без
санкции.
— Вы не имеете права вмешиваться в работу редакции! — вспылил
Кинолог.
— Мы оплачиваем ваш труд!
Упертова разместила заметку Кинолога на первой полосе. Это следовало
понимать так, что свою волю редакция может излить несмотря ни на какие
условности. В подтверждение после особенно тяжелой ночи Шерипо поместил
снимок "Хороши у нас рассветы!". Грязное пятно символизировало наступление
нового дня.
После нескольких концептуальных склок Артамонов сказал:
— Эту журналистику надо корчевать! До последнего пня! Выкашивать, как
борщевик Сосновского! До последнего ствола! Надежда только на отаву.
— Плюрализм мнений в одной голове — это первая стадия, — согласился
Орехов.
"Ренталл" потребовал от Фаддея, чтобы Шерипо съехал с этажа. Следом за
ним была отпущена на волю Огурцова-младшая. За несоответствие ее выставили
на улицу Горького и нацелили на вагонный завод без выходного пособия.
Товарищ Дзскуя, чтобы не прерывался стаж, был отправлен на фиг переводом.
Проведя чистку, выработали и подписали с редакцией концепцию газеты,
отклонение от которой каралось. Но язык текстов — самомнительный, поучающий
— оставался бичом редакции. Никакие уговоры и угрозы со стороны издателей
не помогали. Журналисты продолжали демонстрировать превосходство над
читателями. Обхаивание всего, что попадалось под руку, считалось основой
демократии.
С возрастом стало понятно, что местная журналистика — явление
чрезвычайно узкое и ограничено кадровыми рамками. Перетекание кадров из
одной редакции в другую и дальше, в вышестоящие органы, подтверждало теорию
Орехова о тараканьей миграции в тверской печатной среде. Кадры панически
покидали пастбища, на которые попадал дуст. Дуст перемен и высоких
профессиональных требований. Отраслевой переток кадров был повальным. Люди
родственных структур терлись друг о друга десятилетиями, появляясь то с
одной, то с другой стороны, то в качестве творца, то в обличье цензора, то
внештатником, то на самом верху отары. Давид Позорькин, например, отсучил
ножками из районки в инструкторы обкома, а Ужакова, наоборот, в заместители
Шимингуэя. Замес, что называется, густел. Изнанкина вытянулась за лето в
наместника губернатора по многотиражкам. Альберт Смирный оставил без
присмотра слесарню в захолустье и залег в освободившееся типографское ложе,
еще теплое. Все журналисты хотя бы по разу — а то по два и по три --
поработали в каждом из средств массовой информации. Выгонит, бывало,
кого-нибудь поганец Фаддей, а пишущий раз — и к Асбесту, напоет ему песен и
бальзамчику на душу Шимингуэю кап-кап — мол, о вашей газете уже давно
раздумывал долгими летними ночами. Через пару месяцев пишущего опять гонят
взашей. Изгнанник — к Изнанкиной: примите, так и так, пострадал за правду у
Шимингуэя. Уверен, что вы, в отличие от негодяя, поймете меня. Стремлюсь
исписываться у вас до умопомрачения, не за деньги, а из принципа. После
радио и телевидения круг замыкался, и блудный сын опять падал ниц перед
Фаддеем, потому что все редакторы вокруг — твари и жмоты, и только в
"Смене" можно запросто выпить средь бела дня из одной тары с редактором.
Фаддей таял, посылал гонца к председателю "ТТТ" Завязьеву и вновь брал в
штат бестолкового.
Когда заходила речь о каком-то корреспонденте, то складывался следующий
диалог:
— Это который в "Губернской правде" выписывает вавилоны про рыбные
заморы?
— Нет, он из "Сестры", вел там женскую криминальную хронику.
— Ну что вы! Он работал в "Смене", лабал репортажи о погоде!
— Уймитесь! Я буквально вчера видел его на экране с дрожащими
пальцами. Он работает на телевидении.
— На каком экране?! Он боится эфира как огня. На радио он всю жизнь
служил. Подчитчиком.
— Подчитчик — это в газете.
— Какая разница!
Местечковый журнализм требовал свежей крови со стороны, а не от
соседних редакций, между которыми происходила ротация.
Шимингуэй попросил Фаддея попосредничать в наборе своего очередного
опуса, который открывался острым воспоминанием детства: автор валит
привязанного к дереву кабана, а потом, прожарив паяльной лампой копыта,
сдирает роговицу; голые пальцы поросенка романтично дымятся... А в целом
соната в"-- 2 посвящалась цеху опок вагонного завода, откуда Асбест
Валерианович начал трудовой путь. Произведение называлось "Молозиво" и
приурочивалось к круглой дате промышленного гиганта — Шимингуэй всерьез
решил содрать с юбиляра денежку.
Асбесту Валерьяновичу пошли навстречу и, пока набирали книгу, вволю
потешились. Попадались такие перлы, что глаза отказывались верить.
Легированные выражения шарашили картечью по мозгам:
"У каждого, кто отличался трудовым долголетием, своя система тонуса --
голодная юность, полная тревог и лишений жизнь".
"Гидромолот — это не просто разновидность рабочего".
"Наиболее зримое, бьющее в глаза воплощение — производственный
корпус".
"Кто они, рационализаторы тех лет?" — строго вопрошал Асбест.
Набирая писанину, доползли до разворота рукописи и одурели от
лирического отступления. Там черным по белому было написано:
"Семейные кланы из 4-5 человек вознамериваются выпускать газеты в
поддержку бизнеса. Они гонят видики за плату. В их плену оказались не только
подростки, но и отцы города".
— Мужики, это про нас! — догадался Артамонов.
— Точно, все сходится, — раскрыл рот Орехов.
— Что значит писатель — схватывает на лету.
— Вот видишь, аксакал, — Орехов показал отоспавшемуся Макарону текст
на мониторе, — тебя за нашего родственника приняли — семейные кланы из
четырех-пяти человек.
— Да уж, — вымолвил Макарон.
— Давайте подменим абзац! — предложил Артамонов. — Корректура не
засечет. Позаимствуем у Асбеста пару выдержек из рубрики "Текучка": "Задача
главного зоотехника по искусственному осеменению М.Н. Несуки — увеличить
процент покрываемости коров". И пусть ломают головы, придумывают, как все
это вкралось в "Молози
...Закладка в соц.сетях
