Жанр: Драма
Рассказы
... Хорошо, что в мире еще остались проруби! Это кто то напрасно придумал,
будто в них холодно и плохо, нет, прорубь это чуть ли не единственное место
в мире, где можно просто поиграть в самого себя, как бы стряхнуть наносное
и на время вернуться от жизни к правде. В воде мы все равны, все знаем, что
где то там, глубоко под нами, на самом деле нет никакого дна, нет даже
песка и рыбок, нет вообще ничего, и мы плаваем над этим, смеясь и
отфыркиваясь, торжествуя над темным безмолвием, а там, глубоко, нет совсем
ничего, просто нет - и не надо. Кажется, единственное, что я умею делать по
настоящему неплохо, это рисовать на льду снежинки. И лепить снежную бабу. И
слушать хорошую музыку, такую, чтобы гитара или труба, чтобы вязкий сонный
голос, но не ковбойский, нет, а усталый, как у Джоси Голдштейна или Самбуры
Миннерсиматы, чтобы с веток за окном залетали невесть как на застекленный
балкон снегири и бились, бились в замурованные окна не в силах выбраться, а
кошка точила бы об колонки когти и невозмутимо спала на коробке от
телевизора. Чтобы не нужны стали слова и звуки, чтобы свет кружился словно
бабочка и трепетали лепестки цветущей вишни на страницах зачитанной до дыр
книги, чтобы на кухне выкипел чайник и ты опять со вздохом заварил себе
быстрорастворимой вермишели - все как всегда, одиноко, грустно и чуточку
больно, но это та боль, с которой ты теперь будешь жить вечно.
Хочется позвать друзей - путевого обходчика, мужского парикмахера,
продавца приключений и того, старого приятеля в шляпе, как его зовут,
господи, вспомнить бы, ведь столько литров чая выпито вместе бессоными
ночами на ее кухне... А как звали ее? Ведь обещал, что никогда не
забудешь... Она тоже обещала так много, но ведь это же не оправдание,
правда? Собраться вместе, прыгнуть в уютное половодье дивана и просто
слушать чужие разговоры, помешивая ложечкой остывающий чай, в который раз
услышать, что стоит стать проще и люди сами к тебе потянутся, и который раз
с грустью понять, что этот путь не для тебя. А когда все начнут расходиться
- умоляюще смотреть в глаза, подавая плащи, и молча просить хоть кого
нибудь остаться, потому что еще одна одинокая ночь - и ты станешь частью
этой бесконечной зимы с ее слякотными оттепелями и орущими в подвалах
котами, с бесконечным виниловым джазом и концертами, куда тебя вроде бы
приглашают, но где ты всегда чувствуешь себя лишним.
"- Что такое расходный материал, Джонни?
- Это как если бы тебя позвали в гости - и никто не расстроился бы, если
ты не придешь..."
"- Джонни... Ты не расходный материал..."
Не умирай, Коу, не умирай пожалуйста, хоть на этот раз, ведь не зря же я
смотрю этот старый фильм сто шестнадцатый раз, каждый раз мечтая, что на
этот раз ты не рухнешь в этот ручей и не прошепчешь про себя что то на
незнакомом мне вьетнамском, и где то там, далеко, волны не будут биться о
берег в шторме, что приходит раз в пятьдесят лет, и Юта не бросит вслед
бегущим к маленькому пирсу "Он не вернется..."
III
Новый год и Рождество - очень грустные праздники. Не желает, словно
взбунтовавшись против предопределенности, отправляться поздравительное
письмо, двадцать раз на дню развязываются шнурки, не позволяя тебе
отправиться в Питер, с крыш срываются сосульки и падают мимо тебя, а ты
ходишь по улицам и смотришь с надеждой вверх, мечтая, чтобы одна из них
наконец продырявила твою голову, маленький глюпий Войча, за углом на
пустыре дворники жгут невлезающий в переполненные баки мусор, а в ларьках
продают поддельную водку. Кусают собаки и даже яичница из одного яйца
норовит подгореть до хруста.
Новый год и Рождество - очень одинокие праздники - даже если тебе есть
куда пойти ты все равно не будешь там дома, а дома ты всегда будешь один,
кто же по доброй воле приедет к тебе кроме совсем уж чокнутых и старых
одноклассников, на которых можно ворчать и посылать за портвейном, а потом
всерьез гулять по зимнему парку, как было это когда то, когда мир все еще
был как на ладони и от зарплаты до зарплаты все равно находилось на что
выпить... Нет, не приедут они, и не надейся. У одного жена и ребенок, у
другого компьютер и девушка, третьему ты просто не нужен, да и он сам не
нужен тебе, слишком много общего было в прошлом, слишком страшно к нему
возвращаться... "Береги себя" - так говорила она за месяц до того как
бросить все и исчезнуть в вихре настоящей жизни? Правда грустно, кошка, что
мы не курим? Правда.
В кармане нет даже двух тысяч на чай. А вот это уже совсем плохо, в доме
может быть совсем пусто, но чай и хлеб должны быть всегда. Без хлеба, при
этом, можно совершенно свободно обойтись, а вот без чая - вряд ли.
Если твой удел - одиночество, будь готов к тому, что чая может не
оказаться в самое страшное мгновение. Да ладно, в конце концов главное -
что еще есть чем накормить кошку...
С Новым Годом вас, мои дорогие! С Новым Годом, и пусть он не будет для
вас таким же страшным, как был для меня год уходящий...
Grassy 2:5020/268.99 14 Jan 98 18:36:00
H.P.Lovecraft "Bear star"
Вот, нарыл в инете на сайте Лавкрафта незнакомый мне рассказ и попытался
его перевести. Собственно это первый мой опыт перевода - пинайте сколько
хотите.
Мир героиновой мечты... Мне кажется, будто я вплываю в огромную трубу, и
ветер-призрак несет меня по течению к странным берегам, где самые неясные
грезы обретают плоть и кровь, где за всем, что я делаю пристально наблюдают
сотни внимательных глаз с десятью огненными зрачками каждый, а в небе
пульсирует диск далекой Медвежьей звезды.
Мир десяти солнц. Кажется так я назвал его отыскав. Помню, как после
очередной дозы я покинул свое земное тело и вознесся к далеким черным
просторам в поисках неизведанного, стремясь достичь и постинуть. Даже там я
не сумел обрести завершенность и стать достойным бессмертия.
Сколь я себя помню - надо мной горело красное око Медвежьей звезды. Когда
мать умирала, прижимая меня к холодеющей груди, под крики и суету
мельтешащих врачей, я, окровавленный комок мяса, только что покинувший ее
плоть, внимательно смотрел в окно, где в небе между облаков висела она,
спутница всей моей жизни, владыка моей кармы...
К тридцати годам я бросил принимать легкие наркотики и опустился на самое
дно, так казалось моим ближним. Видимо я и впрямь внешне производил
впечатление опустившегося человека - некогда огромное состояние было
спущено за долги, имения проданы, жена с детьми бросила меня и уехала в
Новую Голландию в поисках спокойствия и наежности, которые я, жалкий жрец
психохаоса, давно уже не мог ей обеспечить. Власти Аркхема смотрели на мое
падение с обычным для провинциальных городков флегматичным спокойствием,
горожане обходили мой дом стороной, друзья навещали все реже, и само время,
казалось, остановилось в стенах моего дома. Я поздно открыл для себя опиум
- мой учитель, сухой седовласый йог Сакхачава порекомендовал его мне, когда
я рассказал ему о своих первых вневременных путешествиях, погружениях в
далекие космические бездны и беседах с их обитателями - призрачными
свечениями неясной природы, жителями холодных звезд, поклоняющимися
межатомному хаосу, чье имя милосердно скрыто за словом Азатот и чьим
посланцем в наш мир является ползучий ужас Ньярлатотеп. Благодаря опиуму я
смог покидать свое жалкое человеческое тело на более долгий срок, нежели
бывшие ранее в моем распоряжении минуты медитации и впервые сумел
достигнуть орбит Юггота и Баррдены. Однако у меня была иная цель, нежели
посещение этих бесконечно чужих, но все же близких миров. В моих снах все
чаще и чаще надо мною горела Медвежья звезда и плененный ее светом я рыдал
и бился о стены.
Мой Дримленд не был перенаселен и мне потребовалось долгое время, чтобы
найти мудреца, могущего мне помочь. Старый как время жрец Шаб-Ниггурат
Мтенгху согласился сопровождать меня на моем пути, но за день до того, как
мы должны были отправиться в путь был найден с разорванной глоткой на полу
своего храма и все огни Ктулху не смогли защитить его от того, ужаса, что
он узрел перед смертью. Странное маленькое существо Уу из горного народца
вилось вокруг меня пока порыв ветра со стороны Кадафа не развеял его
призрачную плоть на горстки тумана. Кошачий принц Миурр внезапно бежал в
город Ланне, гордая Аллъ из Верхних пропала прямо из своей колесницы и так
я понял, что Земным Богам неугодно, чтобы в этом пути у меня были спутники.
И однажды ночью, приняв огромную дозу опия я отправился в путь один.
Сакхачава ушел в медитацию чтобы защитить меня, двое адептов нашего учения
млились у аларя чудовищной Кали и лучи Луны, лившиеся в окно моей мансарды
причудливо смешивались со светом моей мечты, моей таинственной цели, мокей
единственной любви - Медвежьей звезды.
Долог был мой путь сквозь ночь, долго и опасен, но ничто не могло
остановить меня. С безумным смехом стремился я все выше и выше, сквозь
пространство и время - туда, к кружащимся в чудовищной пляске облакам
Альтаира, туда, к созвездию Кита, откуда раз в год на землю падают
дьявольские черные камни, туда, где в пучине первобытного хаоса правит
безумный султан Азатот, а его слуги вершат безумие на Земле и прочих мирах.
Не раз и не два думал я, что близок к конечной цели своего путеествия - о
ней нашептывали мне несущиеся на мощных крыльях гриьы-жуки с Юггота, о ней
пели сладкозвучные Варви, чьим дыханием становится ночь, лучи света с
отдаленных звезд слагались передо мной в путеводные знаки и само
пространство расступалось, указывая мне верную дорогу.
Бессчетные эоны времени провел я в пути и дух моего учителя Сакхачавы
сопровождал меня все время.
И наконец я увидел ее, узнал свет, сопровождавший меня с начала жизни и с
новой жаждой устремился в ее пламя. Ничто не могло остановить меня -
напрасно кричали мне вслед адепты Кали, напрасно сам великий Цхатогва
возопил ко мне из Р'Льеху и напрасно донесся до меня лай ужасных Гончих
Псов. Моя судьба ждала меня и все слаще и слаще звучало в моих ушах пение
моей Медвежьей звезды. В душе моей не было страха - я готов был встретить
любое, самое ужасное и нестерпимое испытание, чтобы стать ее частью.
Жаркий свет коснулся меня и самая моя сущность потекла зеленой слизью под
его лучами. Невероятная сила наполнила и взорвала мое астральное тело и где
то там, в старой мансарде Аркхема вздрогнуло и забилось в агонии мое
физическое тело. Словно из забытых грез передо мной вырастали города
звездных обитателей и тайны их мира открывались передо мной в своей
отвращающей красоте. Яркие чужие звезды... Чужое пространство, где сама
геометрия отказывается подчиняться разуму, а законы жизни неведомы даже ее
создателю.
Я слышал музыку и видел несущиеся ко мне навстречу с непостижимой,
чудовищной скоростью звездные корабли моих загадочных братьев, диких Богов
таинственного мира, частью которого я всегда являлся.
Желания мои кончились и мир обрел незавершенность. Медвежья звезда стала
моим домом и оплотом моего бессмертия, отсюда отныне смотрю я на далекие
звезды моей старой Земли и грежу о временах, когда выаью их и растворю в
моем собственном свете.
Grassy 2:5020/268.99 21 Jan 98 03:31:00
Автобиография
Роберту Энсону Хайнлайну - за
"Дорогу Славы" - нет другой
книги, которая так много могла
бы рассказать юным Воинам...
...Мне было больно, страшно и одиноко, и я придумал себе мир, мир Паэна.
Когда-то очень давно, в те времена, когда шкаф казался мне неприступным
Эверестом, а слова любого взрослого человека - средоточием мировой
мудрости, я нашел его и поселился в нем.
- ...Какой у вас красивый мальчик! - часто говорили маме незнакомые
люди на улице. Наверное, я и впрямь выделялся из толпы одногодков в то
время. Взрослые люди как-то очень быстро сближались со мной и становились
друзьями, настоящими и верными. А сверстники меня не любили.
Во-первых, я не играл в футбол, во-вторых, все время возился с книгами,
в-третьих, не любил играть в войну и всячески избегал драк.
- Вон, смотри, Профессор идет... - шептались они и кидали в меня
из-за угла снежком. Я не обижался. Ну в самом деле, откуда им было
знать, что футбол в Паэне - это искусство, а не игра, книги - часть образования,
которое я получал от лучших ученых моего королевства, а войны...
Сколько я их повидал на своем веку... Вполне достаточно, чтобы
возненавидеть их. Еще я любил знакомиться с продавцами магазинов. Любых
- продовольственных, булочных, универмагов. Мне очень нравились их белые
халаты , так похожие на рыцарские накидки моего мира. Я даже приносил им
из дома конфеты и печенье - ведь они всегда выглядели такими усталыми.
Соседи часто подшучивали надо мной по этому поводу.
- Эй, отнеси мяснику котлетку! Он сегодня очень бледный.
- Эй, угости кассиршу пряником. Ей на свою зарплату такого век не купить.
- Ха-ха-ха.
- Хахахаха.
Когда я слышал такое, я уходил в Паэн. Там надо мной никто не смеялся.
у, почти никто. о об этом чуть позже. Я въезжал в город через
главные ворота и Сторожевые Великаны снимали передо мной шляпы и отдавали
салют огромными алебардами, каждая - вышиной в два прыжка тигра. Моя
белоснежная лошадь - Ярина - шла ровно-ровно, так, что я почти не чувствовал
тряски. Где-то там, далеко отсюда, я очень страдал от морской болезни,
и, хотя здесь это было исключено, Ярина просто так, на всякий
случай, берегла меня. Она была совершенно необыкновенной лошадью, моя
Ярина.
Почему у всех лошадей цыганские глаза? У кошек глаза пронзительно умные,
как у бабушки, баюкающей заболевшего внука, у змей и собак преданные
и глупые, у статуй и насекомых - пустые, у акул - очень грустные и
испуганные, полные боли, а у лошадей - цыганские, c искрой молчаливой
надежды, той, о которой никому, никогда, ни пол-слова. Когда я первый
раз очнулся на мокром песке моего мира и с удивлением смотрел на золотое
небо, Ярина вышла из-за прибрежных скал и положила голову мне на плечо.
Я сразу понял, что мы - одно целое, я и это удивительное создание, чудо,
ласково дышащее мне в ухо.
Дети города издалека узнавали меня и выбегали на улицы.
- Грэсси! Грэсси! Герой вернулся! - кричали они радостно и смеялись
от счастья. Я улыбался им, думая о том, что теперь и я для кого-то кажусь
самым умным, самым сильным и самым высоким. Скорее по привычке, но
не без затаенной радости и улыбки я поднимал правую руку и творил маленькое
чудо для всех этих проказников - одаривал их леденцами, куклами,
шариками. Как-то я наколдовал им по порции эскимо - первый и последний
раз, слишком много ребят лежало потом в постелях с текущими носами и
болью в горле. А лечить я тогда еще не умел, слишком был молод, хоть и
самоуверен. е по годам.
Около дворца меня встречал сам Король. Обязательно в мантии, со скипетром
и при короне. Бедный! Даже в летнюю жару он выходил мне навстречу
в мантии. Почему-то он решил для себя раз и навсегда, что при встречах
со мной носить ее обязательно. Остальное-то время она висела в самом
дальнем шкафу, но как только улицы наполнялись восторженными криками
мальчишек, а девочки, краснея, бежали домой, спеша одеть самое парадное
платьице, Король, страшно волнуясь, извлекал ее на свет и, тяжело пыхтя,
надевал. Он очень гордился этой мантией и я никогда не забывал напомнить
ему, как замечательно он в ней выглядит. Король и впрямь неплохо в ней
смотрелся, особенно вечером, когда мы втроем - я, он, и Придворный Шут
сидели на веранде замка и пили горячий чай с бубликами.
- Какой сегодня закат! - мечтательно говорил Король, глядя на искрящиеся
вдали горы. - Каждый новый день приносит новый и новый цвет, каждое
утро горы просыпаются чуть-чуть иными, чем накануне.
Он очень любил смотреть на горы, Король. И он видел их куда более яркими
и чудесными, чем кажутся они большинству из нас - он видел и любил
их такими, как они есть. Каждый раз Королю удавалось удивить меня, хотя
поражать воображение людей полагалось мне - волшебник все-таки. А однажды
он показал мне нечто совершенно необыкновенное...
* * * * * *
- Что это ты такое рисуешь, Димочка? - Ольга Егоровна, самая молодая
учительница в нашей школе наклонилась ко мне. а вид она не сильно отличалась
от учениц выпускного класса - распределилась после Репинки в нашу
школу и так и не смогла уйти, отработав положенные полгода. В Оленьку
были влюблены полшколы мальчишек, а девочки старались одеваться как она
и тщетно пытались подражать ее летящей походке. Ходила она необыкновенно
- словно ее несла волшебная сила на ковре-самолете в доле дюйма над землей.
Я знал только одну еще девушку, которая ходила так же, но она жила
не здесь, а в Паэне. Я с трудом оторвал карандаш от бумаги и посмотрел в
ее глаза - будто окунулся с головой, ворвался в солнечное утро и лучики-зайчики
прилипли ко мне. Бедово у меня обстояли дела с рисованием...
Если мы рисовали животных, то мне приходилось обязательно подписывать
рисунки - около белки, даже если она и сидела на елке и ела шишку, я
крупно писал "Белка", иначе все начинали удивляться, как плохо я нарисовал
лошадь. Рисовать я любил, хотя не очень мне это удавалось. А уроки
рисования, как и все мои одноклассники, обожал и с ужасом думал, что через
два года они кончатся и Оленьку мы будем видеть только на переменах.
- Это - ночная радуга, Ольга Егоровна, - робко сказал я.
Класс загудел и начал оборачиваться на меня. А Оленька, умница, смотрела
на рисунок именно так, как и надо. Ее брови изумленно поднялись, и она
совсем по-особому взглянула на меня. Мне показалось, что она хочет о
чем-то меня спросить, но в последний момент она сглотнула вопрос и,
подплыв к доске, высоко подняла руку с моим рисунком.
- Посмотрите, посмотрите, ребята, какое чудо! Все слышали? Это - ночная
радуга.
Я еще не успел закончить рисунок, но уже видны были на нем дрожащие
капли ночного дождя, только что родившийся ветер, спешащий облететь весь
мир, далекие горы, тихие спящие озера, грустные глаза звезд среди облаков
и над всем этим она - словно танцующая фея, легкая, причудливо изогнувшаяся
ночная радуга. Это неверно что она серая. И неправда что в нашем
мире ее не бывает. адо лишь попытаться, выйти ночью из дома сразу
после дождя, долго долго идти , не думая о том куда приведет тебя твой
путь и твоему взору откроется сияние ворот мечты - переливы воздуха -
ночная радуга. К ней можно подойти, даже коснуться - тогда раздадутся
неслышимые колокольчики. Она может быть большой-большой, выше дома, выше
городских башен, а может оказаться ростом с тебя - всегда такая, о какой
ты мечтаешь, и в то же время сама по себе... Ольга Егоровна и я вошли в
кабинет директора. Владислав Иванович стряхнул с себя сон и хозяйственным
взглядом начальника окинул весь кабинет сразу.
- Что случилось, Ольга Егоровна? - спросил он Оленьку, даже не посмотрев
на меня. В мире, где он жил и куда уходил, наверное и вовсе не
было мальчишек-школьников - одни только голые стены, на которых непонятно
как появлялись иногда нехорошие надписи.
Оленька положила перед ним мой рисунок.
- Вот! - сказала она звонко и умолкла. Ей хотелось, понял я, показать
этот мой рисунок всем, всем, всем, поделиться нечаянной радостью.
- Гм... - сказал директор, и, -не может быть, - поднял на меня глаза.
- Твой? - строго, но уже зная ответ наперед спросил он.
- Мой, - честно сознался я.
- Будем исключать, - сказал директор и потянулся к телефону. е увидел
он моей радуги. Решил, наверное, что я сделал что-либо ужасное.
Оленька ахнула и уронила ключи от кабинета. Ключи упали на пол и зазвенели,
словно струны арфы.
- Что вы, что вы, Владислав Иванович, - защебетала она, - я совсем не
о том. Вы поглядите - это же настоящее чудо. Я за все время работы у вас
такое в первый раз вижу. Тут же...
- Гм... - перебил ее директор. Он еще раз посмотрел на мой рисунок и
на лице его появилось выражение, долженствующее означать одобрение. Приподнявшись
на стуле и поправив галстук, он вновь потянулся к телефону и
веско сказал:
- Будем повышать.
И хотя он смотрел на рисунок с видом знатока, я понял, что ночную радугу
он так и не увидел. аверное она испугалась его и превратилась в
ласточку или в лужицу лунного света. А может быть специально для него
приняла вид указки или папки для документов на краю стола.
И меня повысили... На следующий день ко входу школы подъехала машина
и меня вместе с Оленькой отвезли куда-то очень далеко, где было много
плотно закрытых дверей. За двери Оленьку не пустили, а я неожиданно оказался
перед грозными дядями и тетями, смотревшими на меня так, что я
сразу понял - это Комиссия.
Они внимательно смотрели на мой рисунок, вертели его в разные стороны,
смотрели на просвет, даже лизнули один раз, кажется. При этом они
говорили между собой на совершенно непонятном мне языке, и я лишь краешком
уха улавливал непонятные слова: "пропорция", "гаммопалитра".
- Что ж! - сказала, наконец отсовещавшись, Комиссия, - Раз ты сумел
такое нарисовать простым карандашом - может у тебя есть талант.
- Должен быть талант! - вмешался как две капли воды похожий на нашего
директора мужчина, - Согласно ГОСТу!
Это наверное Председатель, - догадался я. - А последние слова точно
уж волшебные...
- Вот тебе ватман, линейка и карандаш. Как называется твоя работа?
- Это - ночная радуга, - сказал я несмело.
- Вот и прекрасно, - сказала комиссия, нарисуй нам радугу в разрезе.
- Как это - в разрезе? - не понял я. - Разве можно радугу разрезать?
- Можно. - сказала комиссия. - Согласно ГОСТу. Сечение фронтальное,
сечение горизонтальное, сечение вертикальное.
И они тоже не увидели на рисунке радугу. е хочется даже думать, что
они там разглядели.
Вместо всех этих сечений я нарисовал им море, корабль с парусами,
солнце и ветер. Потом я взял их всех и посадил туда, и отправил в плавание,
к далеким островам.
- Что это? - загалдели они, - куда мы плывем? Что за беспорядки?
- Вы будете искать неоткрытые острова, - сказал им я, - и наносить их
на карты. Ведь каждый неоткрытый остров мечтает об этом. - И я добавил
волшебные слова - Согласно ГОСТу.
Потом я подул на паруса и корабль вместе с Комиссией быстро скрылся
за нарисованным горизонтом. есколько дней - и они снова станут людьми,
а не Комиссией.
* * * * * *
После чаепития Король вел меня в галерею у тронного зала и показывал
новые картины. Обычно это были портреты Принцессы. Самой принцессы я никогда
не видел, хотя, кажется, знал всю жизнь. С ней всегда что-нибудь
происходило - очень опасное и ужасное. Странный человек - Король. а его
месте я не лгал бы мне, а сразу бы сказал суть дела. о он так смущенно
на меня смотрел, что я и без слов все понимал.
- Опять беда? - спрашивал я.
- Опять... - краснел, совершенно как пойманный со шпаргалкой мальчишка,
Король.
- Что же с ней сегодня? - спрашивал я, пристегивая к поясу ножны.
Иногда это были драконы, чаще - черные маги или простые разбойники.
- Почему же вы сразу не сказали, Ваше Величество?
Король отводил глаза и тихо говорил:
- Ну сколько же можно... Мы и так перед вами в неоплатном долгу. Может,
как-нибудь своими силами.
- Как же, своими силами, - вмешался Шут. - Где они, эти силы? У рыцарей
своих забот хватает, все волшебники тоже заняты. А он что - он - Герой,
мечом взмахнул и дело сделано. Слава и почет. Горожане ликуют. Другой
бы давно погиб, а ему - все нипочем.
Нехорошо он при этом смотрел на меня. Как-то так недобро, словно я и
был тем злодеем, что похитил Принцессу. В такие минуты я не понимал его,
хотя и чувствовал, что говорит он о чем-то важном.
- Ну-ну, - примиряюще говорил Король. - В конце концов у него же
просто работа такая. Я вот - Король, ты - Шут. А он нас всех создал и
теперь бережет.
- От кого бережет? - не хотел успокоиться Шут. - От нас самих? Создал
он нас, говоришь? Может и создал. А теперь играет, как солдатиками оловянными.
Только есть ведь такие солдатики, что его самого на штык оловянный
однажды насадить могут.
Нет, не понимал я тогда Шута. Да, у меня на самом деле не очень получалось
серьезно повоевать. Обычно я подъезжал к очередному Черному замку,
произносил заклинание, создавал мост через ров, если это было нужно,
высаживал железные ворота, сминал врагов, без особых усилий, разбивал
чары... Сам бой я помнил плохо - только знал, что выиграл в конце концов.
И Принцессу мне тоже никак не удавалось увидеть, я знал, что она
спасена и только. Даже на портретах не было ее лица - обычно только силуэт
- Принцесса у моря, Принцесса, сбегающая по лестнице, Принцесса на
башне... Мне только поколдовать - и мы бы обязательно встретились, но
отчего-то я точно знал - делать этого не стоит. Еще не время.
* * * * * *
- Ну, вот что, - сказал учитель географии, закрыв конспекты. - Сегодня
я не буду вам ничего рассказывать. Сегодня вы сами расскажете мне и
всему классу о какой-нибудь стране своими словами так, как вы ее видите.
Вопросы есть? Кто начнет?
Первой (и единственной) подняла руку отличница Иванова. Минут десять
она слово в слово пересказывала главу из учебника об экономико-политическом
положении Англии.
- Во дает, - восхитился мой сосед Лешка, - ни разу не ошиблась! - он
следил за нитью рассказа по учебнику. - Всю ночь, наверное, зубрила.
- Садись, Иванова, - оборвал ее географ. - Похвально, конечно, но
ждал я немножко другого. Кто дальше?
В последующие полчаса мы услышали пересказ-перевод французского топика
о Париже, вялую попытку передать содержание итальянской кинокомедии,
несколько
...Закладка в соц.сетях
