Жанр: Драма
Рассказы
Дмитрий Антонов (Grassy)
Рассказы
M-trip
Дневник сельского молочника.
Удел Героя
Последний хиппи.
без названия
Дневник Grassy за 29.05.96
Прощальный ветер
Везунчик
С первым снегом, с первым снегом!..
Колумб...
Автограф от ушедшей осени
H.P.Lovecraft "Bear star"
Автобиография
Сказка про Робинзона, Пятниц, Далекие Чужие Земли,
Когда приходит весна...
Арат, Арабра...
Grassy 2:5020/268.99 11 Feb 97 11:47:00
M-trip
А с чего все началось? С чего я вообще взял, что все ЭТО однажды
началось? Нужна отправная точка? Нужен момент, до которого жестко ДО а
после - СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ.
Я четко помню, как впустил их в себя, всех этих СУЩНОСТЕЙ, шумную и
беспокойную ватагу, в компании которых и провел последующие вечности -
пушистый шаловливый табор бесенят, немедленно уютно расположившихся у меня
внутри и затеявших изумительные и не вполне понятные мне игрища у меня..
где? Я так и не могу четко определить это. Пусть будет в Душе, хотя,
конечно, этот термин не слишком претендует даже на роль первого
приближения.
Достаточно странно осознать, что ты уже не один. Еще более забавно
обнаружить вдруг, что суммарная воля Остальных-в-тебе столь существенно
превосходит твою. Они начинают с того, что медленно, но ни на секунду не
останавливаясь, не прерываясь, начинают ласкать тебя изнури. Ласкать яро,
страстно, зацеловывая, отдаваясь этому с головой. Вот здесь и скрыт миг
перехода. Стоит на секунду поддаться, расслабиться, дать этому возможность
покорить тебя - и оно (ОНИ) берут контроль над твоим телом. Исходи из того,
что их МНОГО. Ты есть. Но есть и они. Их много. Каждому из вас дана равная
доля власти над тем, что когда то было ТВОИМ телом. Ты способен управлять
им лишь в отведенных на это пределах. Четко отмерянных. Очень четко
отмерянных. Потому временами чувствуешь себя в нем только гостем.
Итак... Помню...
Помню Молли, вытолкавшую меня за дверь. Помню нежный поток света,
ветерок янтарного, персикового, сакурового сияния, окутывавшего ее лик,
помню мучительный миг нехватки слов, чтобы выразить, описать всю ее
красоту... И помню улицу.
Помню угол дома. Собственно, дальше меня практически нет. Есть МЫ. Нам
- весело. МЫ - наконец, после стольких лет ожидания - ЕСТЬ.
Дет на углу дома обсуждают как кричит кто-то в той или иной серии чего
либо. Я-Обычный прошел бы мимо. Но НАМ есть дело до всего в мире. НАМ есть
дело до этого дома, до этого угла на нем, до этих детей, до неизвестного
НАМ мультика и криков его героев. И МЫ включаемся в игру. МЫ начинаем Игру.
Мы издаем крики, предположительно применимые к условиям какой либо серии.
Через пару минут МЫ и дети по уши втянуты в эту игру, мелькают даты,
события, я-МЫ стою на четвереньках и рычу, как неизвестный кто-то, ребята
увлеченно прыгают вокруг и что-то рычат в ответ...
Строгое лицо Молли.
"Нельзя циклиться на одном и том же"
А и не получится! Я-МЫ замечаю надпись на доме "Все это - дерьмо" и
валюсь в сугроб от смеха. Какого черта! Разве это так? Следующие несколько
минут МЫ-Я увлеченно забрасываем эту надпись снежными комками, при одной
мысли о снежках у нас мерзнут руки.
И тут МЫ слышим звук. И понимаем, что даже помимо НАС в этом теле
кто-то есть. Кто-то, чья сущность одновременно находится в нас и - где-то
извне. Где-то, куда она твердо намереувается привеси НАС. Вопреки всем
обстоятельствам. Есть место, куда НАМ _НУЖНО_ попасть. И в мире разлито
достаточно примет, путеводных нитей к этому сказочному месту. Они сокрыты
буквально во всем. В отражении солнечного лучика в луже у тебя под ногами.
В причудливой игре света и тени на лицах у прохожих. В трещинках асфальта.
Иные пути. Главные Другие Страны. Робинзон.
Крик кошки.
Помню...
Помню разрушенный дом. Помню крики населяющих его духов, бессильных
покинуть рушащиеся стены, их боль и отчаяние, их глаза и руки, их открытые
в безмолвном крике рты-пасти в разводах побелки, омываемой капелью
февральской оттепели на рыжих-рыжих кирпичах.
А потом ничего не помню.
Трамвай. МЫ-Я едем в трамвае. НАМ, всем НАМ безумно весело. И искренне
непонятно, отчего у всех окружающих не вызывают такой же радости виды,
открывающиеся из окон. "Отделочные материалы" повергают меня в
истерически-невозможное состояние и Я-МЫ не в силах справиться с раскатами
хохота покидем колесницу.Идем куда-то. В никуда. Плевать! О! Вот теперь все
становится особенно важным. Появляется потребность чувствовать боль. Свою
или чужую - сейчас не имеет значения. Я - один-Я - лежу под колесами
трамвая. У меня нет ног. Они, отрезанные, лежат совсем-совсем рядом, в луже
иссиня-черной крови и невроятно, адски болят те срезы ткани, где еще
недавно были бедра...
Я стою рядом с водителем трамвая и что-то объясняю ему.
Снова МЫ. НАМ весело.
МЫ заходим в магазин. И сразу включаемся в беседу. Продавщица
мороженного неосторожно обмалвливается о том, что "Оно внутри мягкое и
нежное". Чудовищно, не правда ли? МЫ очертя голову бросаемся
восстанавливать справедливость. Странно, но факт: количество доводов в
пользу того, что внутри у него все по другому повергает в священный ужас не
только продавщицу и бабушек вокруг но и НАС, а потому, сняв шляпу и
откланявшись, МЫ-Я спешим выскочить на улицу. К Солнцу. К Небу.
К метро.
Я опять в метро. Снова один. То есть, нас по прежнему много, но это
уже не МЫ, но мы.
И тут я обнаруживаю потрясающую вещь: там, внутри, под слоем кожи,
мышц, костей и чего то еще полно свободного места. Там его столько,
столько... А кстати, какое оно? Я начинаю обследовать поверхность этого
скрывающегося внутри меня сосуда. Вроде бы в нем должно быть отражение
моего собственного тела. Руки. Ноги. Быть.
Но их нет. Есть острова. Есть водопады. Есть горы и водовороты, есть
даже облака, а внутри них - ангелы. Спирали, россыпи бриллиантов... Но -
форма? Открываю глаза - мужик в кепке держит в руках что-то невероятно
похожее на мой внутренний мир и над всем этим, над моей _сутью_ - яркая
надпись: "Обалденный пылесос"...
Самое вкусное в бурито - это процесс их разворачивания. Долгий-долгий.
Чем дольше - тем лучше. Вкуснее.
Ем я их почти вечность. С каждым веду умный разговор. Откровенный.
Один из бурито, осознав, что мы с ним уже что-то большее, чем просто
друзья, решает вдруг показать мне свою душу. Фасоль, соус, вареный или
жареный лук... Какая гадость!
Девушка поит меня кофе. Мы с ней о чем то говорим. Кажется ее как-то
зовут. Как? Эскалатор, который везет откуда-то. Не куда-то, но откуда-то,
где я уже никогда не буду. Легкая боль, тоска и щемящее душу сожаление.
Вернуться назад просто не дано. Прощание с завтра.
Я-МЫ окружен народом. МЫ-Я несем невероятную чушь, что-то именно
щебечем, упиваясь самым чудесным фактом того, что легкокрылые птицы-слова
столь нетерпеливо рождаются у НАС на языке и сорвавшись, улетают в чудесный
и огромный мир. Чья то квартира. Зеленые-зеленые глаза. Пульсирующее
кремовым оттенком кресло. Я в нем.
"Это настоящий... Урожай 839 года..." Я закрываю глаза и вижу не 1839
год, но славный 1798. Я и некий веселый бретер... В его имени сейчас нет
нужды... Мы пили яблочное вино где-то под Лангедоком. Накануне мы чуть было
не убили друг друга на какой-то глупой дуэли. И повод, помнится, был
пустяковый. Стрелялись из-за лошади...
Какие глупости! Я больше не могу сидеть на месте. МЫ просто не в
состоянии сидеть на месте. Звоню Молли. Что я говорю? С кем?
"Куда ты? Разве здесь плохо?"
Не могу сидеть на месте.
Бегом по лестнице! Через ступеньку. Прыжками. Полетом.
И еще одна лестница. Мне одиноко. Одиноко НАМ. Нужен, необходим кто-то
рядом. Где-то телефон? Я должен снова позвонить Молли.
"Здравствуйте, Ленька дома? Нет? А можно от вас позвонить? Я быстро.
- Молли! Привет! "
Перила ласкают руку. Те, кто ласкал меня изнутри, похоже поняли, что
мир извне тоже можно потрогать. Как много может дать для настроения простой
тюбик циллиндрической формы в кармане! Да и сами карманы превращаются в
бескрайние вселенные. Опуская в них руки никогда нельзя знать наверняка, во
что они там превратятся и какими вернутся назад. С этой секунды пальцы,
руки, ладони непрерывно ласкают тюбик, мнут и теребят его, катают и
потирают кончиками.
Что это за люди? Почему я курю? Я же не курю, разве нет?! Мы идем и
поем. Не знаю слов песни, но подпеваю во все горло. Телефон. Хочу, должен,
надо позвонить Молли.
" - Привет, Ветучка! Это МЫ! Нас много! Нам Мыррно!"
Люди хотят пить. Скидываемся и покупаем портвейн. Веду людей на крышу.
Портвейн мне - противен. Не хочу его. Оставляю людей на крыше и ухожу.
" - Эй! ты куда!
- Мне нельзя больше быть в этом мире. Увидимся когда нибудь!" ХХС
им.Л. Глупость, запечетленная в камне. Охранники.
Долго объясняю им, что все это строение - глупость и уродство. Мы
почти не спорим. Все их доводы основаны на том, что раз люди на это
жертвуют - им это нужно. Объясняю, что из того, что люди всю жизнь
работают, вовсе не следует, что им нужна работа. Рисую мелом на асфальте,
потом ногой на снегу чертеж настоящего храма. Такого, который видел давно.
Еще тогда - в Эмбере.
...И ласковая метель в лицо. Ужасно нужен собеседник. Кто-то, кто бы
вот прямо сейчас тебя встретил. Пусть не обрадовался бы, но улыбнулся и
пошел рядом. Но здесь не Арбат, а набережная Москвы-реки и рядом льются два
сплошных потока - машин и воды. И нет ни одного телефона, чтобы позвонить
Молли.
Пусть так! Я сам создам себе собеседника. Из небытия я скачиваю мадам
Б. Вообще то она нечасто пересекается со мною в жизни, к тому же рядом с
ней всегда господин Э., который настолько полный М., что ну его вообще H.
Он и сейчас маньячит где-то рядом, неудивительно, ведь МЫ столь долго
мариновались у него в квартире... Но Б. - прекрасный собеседник, тем более,
что слов и не надо, достаточно того, что можно громко рассмеяться,
пробежаться, лавируя межлу машинами до бортика и обратно, кинуть снежком
вслед милицейской Волге, нырнуть с головой в сугроб... Да мало ли вещей,
которые можно проделывать вдвоем на вечерней улице...
Выставка Японских игрушек. Тонкие формы, проволочная грация, мужество
и сила бумажных героев. Краски. Гремящие львы и заимствованные у мудрых
китайцев мудрые драконы... Час? Два? Двадцать минут?!
И опять метро. Что здесь появилось, пока НАС не было? Вот этот
мальчишка у железных барьерчиков. Ах, какой умница! Он так правильно
перепрыгивает через них! Вот и миллиционер решил к нему присоединиться.
Положил руку на плечо и куда то повел... О чем, инересно, он может ему
рассказать? Вот бы послушать... Иду следом до самого отделения и захожу
внутрь. Стоп. Что не так? Ведь что-то не так? А, да. "Главное не
циклиться!" Молли, ты права!
Эскалатор. Лица. Весь день те, что МЫ лепили что-то из Нашего лица -
теперь моя Я очередь полепить что нибудь из лиц пассажиров метро. Ух, какие
вы все на поверку можете быть красивые и классные! "Не циклиться!"
Вот и улица. Почему здесь такие скучные деревья? Я обвешиваю их
зелеными листьями и населяю птицами. Звучит театрально? Книжно? Наигранно?
Это - _мой_ мир. Это - _ваши_ суждения. Почуствовали разницу? Прекрасно!..
Арбат.
То же, что всегда - но куда сильнее.
Купил хрень.
Хочу домой.
Еду в Сокольники.
" - Здравствуй, Молли! Я по тебе соскучился.."
Grassy 2:5020/313.8 06 Oct 96 05:03:00
Пользуясь тем, что дорвался таки до компьютера шлю второе за ночь
графоманство. Звиняйте, если что!
Дневник сельского молочника.
Среда
Неделя в самом разгаре. Утро, 5 часов, а я уже кручу педали своего
велосипеда. Надо успеть развезти еще 35% молока, заключить договоры на
новые поставки, опередив конкурентов. Дела идут неплохо - мой рынок сбыта
шире на 10%. Однако рейтинг сбыта слишком долго топчется на одном месте.
Решено. С завтрашнего дня развожу молоко маслом - если вкус и впрямь связан
с жирностью, как показывают итоги моего социологического опроса, возможно,
нас ждет прорыв...
Четверг
Опоздал! Опоздал! С самого утра ни одного нового клиента - да и старые
покупатели как-то неохотно выделяют средства. Провожу анонимное
мсследование причин падения интереса населения к предложению, что бы вы
думали - эти мерзавцы конкуренты с сегодняшней партии поставляют в
комплекте витаминно-минеральный комплекс, быстрорастворимый,
гомеопатический. И результат не замедлил сказаться!
Мысль: попробую кормить коров витаминами. К вечеру разбросаю по ящикам
рекламные проспекты. В таком деле главное - своевременная, ненавязчивая
реклама.
Пятница
Объем продаж вырос на 40%! Что значит - верный подход. Поступило
предложение на бартерную сделку с соседним регионом: я им молоко, они -
БВК. Хм. Право, не знаю. Боюсь потом будут неприятности с патентом.
Чуть позже: Вот тебе и сделка, вот тебе и бартер! Эти мерзавцы
конкуренты подмешали в молоко шампунь. Теперь клиенты принимают внутренние
ванны и волосы у них словно из видеоролика =Вэллы=.
Мысль: Только не вслух. Слишком ново и невиданно. Срочно бегу в
патентное бюро. Если дело выгорит - буду миллионером.
Суббота
Все село записалось в очередь ко мне. И до чего простая мысль: всего-то
кормишь коров травой, стриженной ножницами, и вскоре у вас на голове
идеальный уклад волос. Правда пока ума не приложу, как выйти на
парикмахерский подиум с одной единственной прической. Но это детали.
Вечером начну добавлять в жидкость для коров лак для ногтей и = Блондоран
Ликвид =.
Мы еще покажем этим конкурентам!
Воскресенье
Совсем раннее утро. С утра занялся промышленным шпионажем. Следил за ИХ
фермой. Мерзавцы наняли для коров тибетского массажиста. Хорошо, что не
поленился встать пораньше. Срочно требуется найти выход. Думал скормить
коровам спутниковую антенну - кой черт! - не хотят и думать.
Есть идея: отчего бы не попробовать при дойке одевать коровам очки?
Можно использовать несколько моделей, в том числе и солнцезащитные.
К вечеру выпущу пробную партию товара.
Понедельник
Это просто наказание господне! Так хорошо все шло, и вдруг к полднику
нате: вся деревня собралась на рыбалку - конкуренты кормили коров червями,
и, при, извиняюсь, деликатном физиологическом процессе лучшей прикормки чем
километр вверх по течению не придумаешь. Хуже всего, что и я не удержался,
воспользовался вражеским продуктом и был замечен потенциальными
покупателями с сазаном невероятных размеров.
Худшей рекламы для себя не придумаешь.
Есть парочка мыслей, но года мои видно уже не те, сам прекрасно понимаю,
что ничем уже делу не поможешь. Впрочем, dum spiro - spero.
Вторник
Дела ни к черту. Пора все бросать, уезжать в город, продавать
пирожные... Выпустил в свет парочку технологических новинок: внутривенное
молоко, молоко на шарнирах, даже зодиакальное молоко-предсказатель судьбы,
но конкуренты в атмосфере повышенной секретности устроили своему стаду
двухчасовой круиз по Средиземному морю, и теперь каждый может не выходя из
дома с кружкой молока в руках разделить все его прелести.
Подумываю о самоубийстве.
Среда
Я гений, я гений! В город пришлось уехать конкурентам. Выход я нашел
сегодня утром.
Велосипед лежит в сарае.
Теперь я развожу молоко на автомобиле.
Grassy inc.
06.10.1996
Grassy 2:5020/313.8 06 Oct 96 01:57:00
Удел Героя
Наконец, после целой вечности подготовки, мне это удалось. Перешагивая
через трупы жрецов, я подошел к поверженной ламии и поднял меч для
решительного удара.
- Постой! - взмолилась она, - Неужели тебе неведома жалость?
Я решил позволить побежденному чудовищу еще немного насладиться жизнью.
Совсем недолго. Скажем, минут пять.
- Ремесло Героя предполагает, - объяснил я ей, - что все наши подвиги мы
вершим именно из жалости и сострадания к людям.
- Но разве я чем нибудь провинилась перед вашим родом? - спросила ламия
задыхаясь. Ей изрядно мешала торчащая из левого бока стрела, и оттого она
слегка постанывала при каждом неловком движении. - Разве похищала я юных
девственниц из храмов ваших Олимпийских богов или выкрадывала младенцев,
когда их матери отворачивались от колыбелей? Скажи, в чем моя вина?
- Ты вызывала y людей недовольство самим своим присутствием. Нам здесь в
Элладе не нужны подобные вещи. Если каждый начнет возводить для себя храмы
только потому, что имеет пару крыльев и наделен даром предвидения, скоро на
нашей земле прохода не будет от новых культов. Возьми к примеру жрецов
оракула из Дельты. С тех пор, как ты поселилась здесь, число желающих
узнать свою судьбу y них в храме совсем сошло на нет. Кто захочет платить
огромные деньги за туманные намеки на проблемы с родителями в детстве,
когда можно за пару монет и венок из лилий точно узнать какая лошадь на
скачках придет к финишу первой, или как изобличить проворовавшегося
компаньона?
- Так дело в этих жалких обманщиках? - вскричала она. - О! Я должна была
предвидеть!
- Вот лишнее доказательство в пользу тех, чьи интересы я здесь
представляю - кому нужен бог, неспособный позаботиться даже о себе? Ее
глаза на миг затуманились болью или, может быть, обидой, не могу сказать
точно, но потом она сумела вновь обрести контроль.
- Ты хочешь сказать, что просто работаешь на кого-то? И лично тебе я не
причинила зла?
- Ничего личного. Работа есть работа. Кто-то пашет поля, кто-то - я
смущенно кашлянул в кулак, - ворожит себе полегоньку, а кто то ... - я
многозначительно помолчал и покосился на клепсидру. Скоро полдень, а на это
время y меня назначен обед с Мидасом по случаю победы. Пора заканчивать. Я
поднял меч, но ламия вновь остановила меня.
- Скажи мне честно, бескорыстно ли ты вершишь свои подвиги? Оставишь ли
ты меня в живых, если я заплачу тебе?
Бескорыстен ли я? Пять мер золотом - разве это деньги? На одну
презентацию сегодняшнего подвига ушла треть.
- Да, я вершу все не из корысти. - самодовольно сказал я.- И славы мне
не надо. Хватит и того, что на земле станет чуточку тише. Я же и вовсе
предпочитаю оставаться в тени - скромность украшает настоящего героя. И да
не будет мне покоя, до тех пор, пока на земле живо хоть одно чудовище.
- Так прими мой последний дар! - крикнула ламия мне в лицо за миг до
того, как меч пронзил ее сердце. - Пусть будет дано тебе по словам твоим!
И с тех пор всегда, всегда, когда я укрощал Пегаса, выходил из Критских
катакомб, катя перед собой голову Минотавра, держал на плечах небесную
твердь, или громил Гитлеровские орды, народ чествовал Тесея, Ясона,
Беллерофонта, Геракла, кого угодно, - но - не меня.
Grassy inc.
17.09.1996
Grassy 2:5020/313.8 13 Oct 96 21:26:00
\¦/
Последний хиппи.
Я буду вновь и вновь посылать в эфир это сообщение, вновь и вновь, опять
и опять.Эй! Все, кто слышит меня сегодня, сейчас, в эти мгновения,
слушайте, чувствуйте, запоминайте.
Я снова и снова буду выходить в эфир с этим сообщением, снова и снова,
вновь и вновь, опять и опять.
Эй! Я собираюсь рассказать вам о том, как настали последние времена, а
их сменил конец света, о том, как в одночасье погиб мир, который я любил,
рухнули идеалы, в которые мы верили, на смену утру всеобщих надежд пришла
зима вечных лишений ...и никто зтого не заметил.
Я расскажу вам, как вы стали тем, что из себя представляете; мне ясно,
что большинству из вас это ничего не даст, но, как говорилось в одной из
главных книг моего ушедшего мира, "...блажен кто верует" Ибо что еще
осталось мне сегодня кроме этой надежды...
Не снимайте ваши наушники, не перенастраивайте приемники, я буду вещать
на этой частоте так долго, как только смогу продержаться. Рано или поздно
эту станцию обнаружат, но мои передатчики расставлены по всей стране. Я
долго готовился к сегодняшнему вечеру.
Эй! Вы все еще здесь? Даже если меня слушает всего один человек, я делаю
все не напрасно.
Я начинаю! Слушайте! Слушайте! Слушайте!
Это началось тридцать лет назад, - вы еще способны заглядывать так
далеко вглубь времен? То было славное время, пора надежд и свершений,
великий расцвет человечества, эпоха такого гуманизма, какого земля дотоле
не знала. Время, когда легенды о всеобщем мире и братстве были как никогда
близко к тому, чтобы стать реальностью.
Но людям свойственно никогда не быть довольным тем, что они имеют,
журавли в небе всегда дороже синицы в руках. Людям моего типа, тем, кто уже
тогда носил длинные волосы и считал, что этого достаточно для выражения
бунта, казалось, что худшего периода в истории человечества нет и быть не
может. Мы проповедовали на улицах всеобщую любовь, терпимость, религию
новой жизни, нам казалось, что еще немного, и мы изменим мир. Наши дни
проходили в праздном безделье или попытке найти понимание у остальных
людей, вполне счастливых тем, что они имели. Наши ночи были заполнены
любовью и беседами ниочем, мы были ксенофобами и сектантами не понимая
этого и возмущались, когда об этом нам говорили прямо. Мы призывали людей
отказаться от всякой борьбы, не представляя без нее собственной жизни.
Вы еще слушаете меня? Не отходите от приемников. Оставайтесь со мной.
Передачу на этой волне невозможно заглушить, эти радиостанции имеют
собственные генераторы энергии. Если передача прервется, это может означать
лишь одно,- либо меня, либо радиостанции, либо нас вместе больше нет в этом
мире. Но пока я жив, я не прекращу вещания!
Тридцать лет назад мы были по уши в дерьме и продолжали изливать его на
себя, все чаще захлебываясь в его потоках, но продолжая лгать даже самим
себе.
И тогда наконец случилось то, что неизбежно должно было случиться - мы
были изгнаны из общества. Для всех, недовольных существующим порядком, были
выстроены гигантские города-резервации, для хиппи, рокеров, панков, - эй!
эти имена все еще что нибудь значат для вас?
Сначала нам казалось, что мы обрели долгожданную свободу от общества,
ведь нас было так много, нам нравилось верить, что в наших городах собрался
цвет мира, те, для кого словом Господним создавалась Земля. Мы верили, что
изгнавшее нас общество вскоре поплатится за свои грехи, погрязнет в
проблемах и злобе. Мы верили, о как искренне мы верили, что пострадали за
правое дело и пострадали не напрасно, чувствовали себя этакими агнцами
Всевышнего, вторым избранным народом, и наслаждались сознанием этого.
Но время шло, а за стенами наших городов все откладывался и откладывался
Апокалипсис. Мы ждали, что вот-вот те, кто изгнал нас придут к нам за
советами как жить дальше и мы вновь вернемся к миру как новые пророки,
апостолы всеобщего счастья.
Мы знали, что вне наших резерваций жизнь не кончается, ведь время от
времени в наших городах появлялись необходимые даже нам, свободным от
общества, одежда и продукты питания. Но за много лет так никто и не явился
к нам из внешнего мира.
И тогда наши мудрецы собрались вместе и поведали нам о своих мыслях. Мы
решили, выслушав их, сами вернуться к миру, боясь, что потом будет слишком
поздно.
Вы все еще со мной? Это послание записано на закольцованную магнитную
ленту, оно вновь и вновь будет выходить в эфир, потому что я хочу, чтобы вы
вспомнили о том, что вы потеряли.
Что же застали мы, покинув наши стены? Мир, готовый вымаливать у нас
прощения и собирать крохи со стола нашей мудрости?
Вы и сами знаете что нет. Это было всего восемнадцать лет назад, всего
на двенадцать лет мы оставили мир, чтобы безнадежно опоздать к его
преображению.
Вы все еще со мной?
Эй! Хоть кто нибудь?!
Общество не погибло без нас и это факт. Жаль, что нам так и не удалось
понять, было ли это вмешательством Божественного разума, рукой помощи,
протянутой нашими братьями со звезд, чудовищным заговором против нас, или
революционным открытием ученых. Мы не узнали мир, в который пришли. Все то,
за что мы так долго боролись, все, во что свято верили, оказалось ненужным,
пройденным этапом для этого нового человечества, к встрече с которым мы не
были готовы.
Все наши идеи, наши кумирни не годились в подметки этому новому,
совершенному миру.
Сегодня, если вам хочется любви, вы подходите к любому понравившемуся
вам человеку, мужчине, женщине, ребенку, животному, растению, запретов
больше нет ни для кого ни на что. Если вам нужны наркотики, вы пользуетесь
ими. Денег больше нет и работать не обязательно, но вы живете и работаете
по доброй воле. Ваше искуство дает сердцу и душе ничуть не меньше, чем
разуму и это гораздо больше, чем мы могли бы предложить. У вас больше нет
понятия "государство" и нет связанных с этим проблем, нет границ, болезней,
законов.
Вы все еще слушаете меня? Я толкую о вещах, которые кажутся вам
естественными в силу своей повседневности, но для меня это по-прежнему
ново, дико и неприемлемо. Но это важно, важно по-прежнему важно для меня, и
потому я призываю вас оставайтесь со мной! Слушайте! Слушайте! Слушайте!
Мне осталось говорить совсем недолго. Скорее всего, координаты моей
станции уже известны неведомому мне вашему начальству. Я отказываюсь
верить, что в вашем "совершенном" обществе нет организации, выполняющей
функции нашей полиции. Если это было бы так, ничто в моей жизни не имело бы
смысла. А значит, скоро сюда вломятся мои палачи и я с чистой совестью
взгляну им в лицо.
Мне осталось говорить совсем недолго. Мы оказались неспособны принять
великолепие системы вашего мира. Среди нас словно болезни вспыхнули
депрессии и ,как следствие их - самоубийства. Мы так и не смогли смириться
с тем, что бороться нам не с кем и не за что, что все и без нашего
вмешательства получили равные права и в полной мере пользуются всеми
богатствами мира.
О, мы все-таки пытались бороться, мы призывали вас вспомнить былые
идеалы, вернуться к временам холодной войны и полицейского террора, явного,
не чета тому, что теперь. Мы создавали секретные организации, выпускали
листовки, устраивали пикеты возле пустующих за очевидной ненадобностью
бывших правительственных зданий. Но все отказывались принимать нас всерьез,
не травили и не подчеркнуто незамечали, как бывало это прежде, в добрые
старые времена, но лишь смеялись, как над потугами ребенка донести до
неизмеримо более опытного взрослого хорошо известные правила, в лучшем
случае гладили по головке и продолжали заниматься своими делами. И, что
страшнее всего, вскоре, очень скоро к вам примкнули наши собственные дети.
Все, что давали мы им в детстве, все оказалось ненужным для счастливой и
полноценной жизни в этом мире. А мы ничего не могли с этим сделать.
Вы все еще со мной? Задумайтесь о том, что говорю я. Кто-то неизвестный
неведомым мне способом отравил ваше сознание. Не знаю, почему это не
коснулось нас, старого поколения, не знаю, и боюсь узнать. Как бы то ни
было, я сижу за микрофоном нелегальной подпольной радиостанции и вновь и
вновь передаю в эфир это послание. Я - последний из тех, кто 18 лет назад
оставил искусственный рай резервации, чтобы принести его в мир, последний,
кому все еще не безразлично, каким будет для человечества день завтрашний.
Оставайтесь со мной! Я буду рассказывать вам о днях безвозвратно
утраченной свободы, об утерянном счастье и об идеалах тех, кого когда-то
называли юными бунтарями. Скоро меня найдут и уничтожат. Но до тех пор я не
перестану говорить с вами в прямом эфире.
Эй! Кто нибудь сейчас меня слышит?
Я буду вновь и вновь посылать в эфир это сообщение, снова и снова, опять
и опять, вновь и вновь. Эй! Кто нибудь меня слышит?
* * * * * * * * * *
Двое людей, одетых в темное, вытирая со лба пот стояли у входа в узкое
подземелье. Совсем недавно они на славу поработали, изображая из себя
злобных агентов давно не существующего полицейского подразделения.
- Добрый человек Тоб! - обратился к напарнику тот, что был чуть-чуть
похудее,- что мы будем делать с этим несчастным? Нельзя же допустить, чтобы
после того великолепного спектакля, который мы для него разыграли, он
заподозрил нас в ненатуральности?
- Мы подарили ему счастье, добрый человек Джим,- отозвался его напарник,
- Теперь он уверен, что Земля оккупирована таинственными силами, взята под
полный психо-контроль. Мы вскоре позволим ему бежать из той тюрьмы, куда
препроводили его. Наши лучшшие актеры вместе с ним создадут организацию
сопротивления, и остаток дней своих он проведет в счастливой борьбе с
неизвестным врагом. Знаешь, пожалуй, в конце концов, мы даже позволим ему
победить. Перед самой его смертью. Пусть уйдет счастливым. Ведь все таки он
- последний из Старых.
Иногда мне действительно жаль, что он так крепко держится за свои
идеалы.
- Условные рефлексы, добрый человек Тоб, условные рефлексы. Ведь в
сущности - он почти животное. - Нехорошо так говорить о тех, кто
предшествовал тебе!- с легкой укоризной, но без явных признаков несогласия
отозвался его собеседник, и, мирно беседуя между собой, два представителя
вида homo perfectus поднялись в воздух и направились к возвышающимся на
северном горизонте башням.
* * * * *
- Эй! Кто нибудь слушает меня?
Grassy inc.
12.10.1996
02:14
Grassy (R) (tm) 2:5020/268.99 27 May 97 19:47:00
без названия
Человек лежит в ванне и смотрит на занимаемый им объем воды. Вода
имеет все свойства жидкости и проистекает каплями из плохо закрытого крана.
Капля воды имеет ярко выраженную горячесть температуры, другая холодна, как
непристойность. Упав в ванну, капли начинают плавно передавать свой жар
основной массе воды. Однако в их свойства входит неизбежное остывание.
Человеку постепенно становится холодно. Это нехорошо.
Человек набирает полные легкие воздуха и погружается на дно. Вода
здесь несколько теплее, нежели у поверхности. Это наводит человека на
странные мысли. Ему кажется, будто небо перевернулось, и теперь молнии
греют жидкость, в которую погружены звезды. Человек хочет начать пытаться
тонуть, но у него никак не получается согласовать вдох с погружением головы
в воду. Как только получается что-то одно, другое непременно норовит
выпасть из картины согласования.
Слышен стук в дверь. Кто то пришел.
Человек вынимает из ванны тело и начинает вытирать его бумажными
салфетками. Он торопится и от этого руки его слегка трясутся.
Тапочки пошаркивают по коридору. Это человек идет открывать дверь. У
него богатый опыт по этой части.
За дверью стоит женасестрадруг. Это устало и хочет есть. Человек
брезгливо принимает мокрый плащ, в котором запутались обрывки губки и рукой
стряхивает с халата мыло. Женасестрадруг проходит в комнаты и садится на
корточки у камина.
Человек жует табак и слушает музыку.
Время начинать разговор, но говорить никому из них не хочется.
Женасестрадруг хватает лежащий на столе револьвер и разряжает его
себе в рот. Человек смотрит на это и его начинает бить мелкая дрожь. Он
всеми силами пытается понять, зачем женасестрадруг все это сделал. У него
это не получается. Человек вынимает из кармана связку гуппи и начинает
развешивать их на стены. Хвосты и крупы рыб колышутся в такт музыке
Бетховена, которую человек насвистывает радиоприемником.
Музыка не нравится рыбам и они начинают извиваться, вытягиваться,
принимать самые немыслимые формы и дохнутьдохнуть-дохнуть-дохнуть и мы все
обязательно сдохнем и нас завернут в салатные листья и мы будем лежать а в
носу у нас будут зеленые жидкие дрожащие мелко будто паводок
соплисоплисопли и никто нас не вспомнит и не будет ничего а только черная
дымка у солнца и вероятно нам никогда уже не удастся вспомнить как мы
начали весь этот путь в Белое Безмолвие и мне снова
холоднохолодно-холодно-холодно. Мама, почему мне так холодно?
Я больше никогда не буду мучить кошек, мама. Согрей меня скорее!
Ему страшно. Ему девять лет и перед ним стоит его первый горшок с
дерьмом. Он начинает хватать его и жадно засовывать в рот, полными
горстями.
Дверь открывается и на порог комнаты входит мама. Она смотрит на это
и превращается в зеленую цаплю. Крылья ее отрывают тело от земли и форточка
становится маленькой белой дорожкой в небо. Тогда как в начале нашего века
о подобном волномыслии нельзя было и подумать. Представьте себе, как однако
качается вагон на поворотах, это же просто уму непостижимо уму непостижимо
уму непостижимо. А где то глубоко в каждом из нас заснул маленький Гоголь.
Вероятно вот так и становятся все маленькими и брезгующими нормальными
человеческими чувствами карнавальными требами. И мне нестерпимо думать, что
это ждет каждого из нас. О как я хочу увидеть все это хотя бы однажды
прежде чем огромные волны захлестнут нас и превратят в ничто, огромные,
огромные, слишком большие, чтобы быть неправдой.
Дневник Grassy за 29.05.96
Совершенно правдивая история
Я ссыпал в кошелек разную сволочь, погань и опасный хлам общей
стоимостью приблизительно в 2345 рублей (самое часто встречающееся
случайное число, первым приходящее на ум) - 408 рублей из них осталось
от 643 готовящихся на подарок монеток номиналом в рубль, - застегнул
замок, внимательно взглянул на получившуюся конструкцию и понял, что
пришел День и Час Великого Эксперимента. Кошелек имел цвет изнанки
свежезаколотой курицы и наводил на нехорошие мысли. Между прочим, было
шесть часов утра.
Тут я соврал. Было порядка пяти часов вечера и надо было лихорадочно
что-то делать. Для начала, памятуя о благе народа, я взвесил кошелек. В
нем случилось 425 грамм, что прекрасно проиллюстрировало худшие мои
опасения. На всякий случай я провел повторное взвешивание кошелька под
давлением столпа воды в 3-4 метра. Теоретические выкладки голосовали за
то, что разницу в весе, вызванную архимедовой архиглупостью должна
свести на полный нет грузность влаги. Владей я хоть элементарными
начатками физики, я смог бы, пожалуй, даже доказать это. Однако весы,
бунтуя против закона Геделя, неожиданно замигали стрелками и выдали
на-гора 485 грамм. Тут я принялся волноваться и сгрыз добрую дюжину
ногтей на правой руке. Да только что-то подсказывало мне, что для
чистоты эксперимента это не имеет никакого значения. Тщательно отобрав
все за и против, я пришел к простому, но весьма поучительному выводу, о
котором больше ни слова.
Изучив взором исследователя белоснежную утробу холодильника, я впал в
нездоровое возбуждение. Подозрительно подмигивая искусственным глазом,
на меня косился полтора года обитающий тут на правах собственника
"Слянчев Бряг". Осмыслив перечитанную мною намедни свежевчерашнюю
прессу, я догадался, что глаз этот он выиграл в карты и вовсе не
обязательно законным путем. Впрочем, сведение личных счетов не входило
сейчас в мои интересы. Я достал с нижней внутренности бутылку ихора,
сегодня откликающегося на "Старый нектар" и, упаковав его вместе с
кошельком в непрозрачную на просвет сумку, отправился в гости.
Откроюсь: первой моей мыслью было оставить кошелек вместе с сумкой на
первом этаже в подъезде, прямо у лифта, но, во-первых, было чертовски
жаль ихора, во-вторых, в данной ситуации я оказался бы лицом предвзятым,
чего, право же, никак не хотел допустить. Избегая суетных желаний, я
вышел из подъезда на мостовую. Не буду даже пытаться описать тот кошмар,
который пережил в пути, каждому из вас пришлось хоть однажды пройти
через это. Около метро я понял, что мне нужна видеокассета. Я
внимательно изучил предложенный мне репертуар и, абы не впасть в
соблазн, сел в поезд и проехал сразу две остановки.
Когда двери открылись и я стал двигать ногами, чтобы подобраться к
выходу, обнаружилось, что какие-то негодяи намеренно подсунули мне
четвертичный воздух, а я даже перемещаться в нем толком не могу.
Пришлось проехать еще одну станцию и уже с нее возвращаться назад. Вот
до чего доводит некоторых черная зависть.
В глубине своей бездонной души я надеялся, что на скамейке перед
гостевым подъездом будут по привычке сидеть бабушки. Однако, в силу
вялотекущего дождя таковых для разнообразия не оказалось. Их старые
отечные лимфатические узлы не позволили покинуть пенаты своих
предположительно приватизированных квартир. А жаль. Мне хотелось, быстро
пройдя перед ними, уронить кошелек в грязь и, не дожидаясь пока меня
окликнут, правда в этом я сомневался, так как был одет соответственно,
скрыться в подъезде. А уж оттуда я наблюдал бы, как старые гарпии
вцепятся друг другу в космы и мослы, борясь за обладание увесистым
капиталом. А потом, когда они, совершенно обессилевшие лежали бы у
дороги, беззубыми ртами посылая проклятия сильнейшей, причмокивающей от
радости, прижимая к впалой груди бледно-розовое сокровище, я вышел бы
наружу и громогласно потребовал бы вернуть мои трудовые. При этом должна
была играть такая вот музыка: ! ! ! ! ! — !~ !~. Однако, мерзкие твари
не пожелали послужить науке. Что ж! Мы пойдем другим путем.
Подойдя к двери гостеприимца, я дал кодовый звонок: ---...--- .
Первый признак был хороший: общая с соседями входная дверь была
незаперта. Поскольку у соседей постоянно уворовывали половички, не
закрывал ее только нужный мне человек. Открывать, вопреки приметам, мне
не спешили. Я напрягся и позвонил еще раз: ---...--- . Как бы не так.
Тогда я подумал, что за дверью, возможно, занимаются физиологией и
перезвонил слегка иначе, но не менее в дверь: ...---... . Лян та Мадэ!
Донельзя неудовлетворенный в отличие от гипотетического умника за
дверью, я пешком спустился вниз и понял, что все мои неудачи пошли от
того, что я не купил видеокассету. Строевым шагом, дабы неповадно, я
продефилировал к метро. Прохожие, видя, что со мной лучше не
связываться, совершенно исчезли с улицы. Город как вымер. В ответ на это
я начал прихрамывать и хищно шмыгать носом. Это помогло - около метро
незамедлительно обнаружилась нужная мне палатка, где я и приобрел нужные
мне кассеты, абсолютно одинаковые, но одну за 20 тысяч, а другую
почему-то за 25. Теперь дело было только за мороженым. Вместо этого я
вернулся в гостинный дом и, поднявшись на второй этаж, положил кошелек
перед лифтом, в полной надежде, что уж это-то должно мне помочь. Далее
см. через один абзац вверх, затем снова сюда. И я понял, как умно
поступил, не купив пломбира.
Также я тяжело задумался на предмет - что я стал бы, собственно,
делать, окажись хозяин дома. Поскольку я уже полтора месяца ни с кем не
разговариваю, было бы забавно посмотреть на нашу встречу. Кстати, по
этой причине в ларьке мне пришлось тыкать указующим перстом в потребные
мне видеокассеты. А когда мне недодали 5 тысяч, совсем было собрался
высадить им стекло, но, подумав, делать этого не стал, а приготовился
вытащить продавца из окошка за шкирку и надавать ему оплеух; тут
прибежал бы милиционер и я исполнил бы свой гражданский долг, отломав
ему ухо и вырвав позвоночник; меня остановило то, что даже у людей в
форме бывают жены и дети, а я же себя неплохо знаю - стоит мне как
следует попрыгать на его бренных останках - у меня взыграет совесть и
остаток жизни придется содержать это отродье, а потому ограничился тем,
что незаметно, в тайне от общества, умыкнул с прилавка аудиокассету,
которую, чтобы не оставить улик, тут же, не сходя с места, утопил в
луже. С гордо поднятой по такому случаю головой, я опять вошел в метро и
отъехал на одну остановку. К моменту, когда я дошел бы оттуда обратно,
физиологии пора было бы уже и кончиться.
На всякий случай я достал из кармана галстук с множеством Микки
Маусов и повязал его на место. Тогда я еще не знал, что вскоре умру и
самозахоронюсь. A рrороs! Галстук был обнаружен мной после того, как во
сне (хотя, как знать) меня навестил покойный мой дядя Савелий Краморов;
пробудившись по утру, я выгреб из-под постели гору окурков, трупик
бутылки и это вот х/б.
Что-то на душе у меня было неспокойно. Я подсознательно подозревал,
что в этой вот палатке нашла свое успокоение Единственно Нужная мне
Видеокассета. Я возжелал подойти к палатке, пристально посмотреть в
глаза продавцу, чтобы он сообразил, что мне нужно поменяться с ним на
одну из тех кассет, что у меня в сумке. Остановило меня лишь не менее
серьезное опасение, что обе кассеты, которые у меня есть и есть каждая
суть Единственная, и выбрать наименее Единственную - это поистине задача
для буриданова осла.
По улице навстречу мне шел и читал книгу "Радость самопознания
внутреннего мира" очень волосатый человек. Оторвавшись от познания, он
ошалело посмотрел на меня, сказал: "Так-так", - и начал действовать:
вытащил из кармана носовой платок, развернул, скомкал, убрал обратно,
взглянул на часы, не очень уверенно положил в рот "Орбит" и спросил:
- Молодой человек, а где тут метро?
Вот тут-то я и развернулся. Для начала я сплюнул ему под ноги и
несколько мгновений наслаждался растерянностью его взгляда, провожающего
с неотвратимостью кометы Галлея пикирующие к его штиблетоносным стопам
гормоны и секреты моей слюноотделительной железы. Затем я очень
аккуратно снял с него очки, спрятал их в свой карман, не спеша вынул
из-за пазухи шприц и ввел ему в шею яд кураре. Его тут же парализовало и
я порадовался тому, что стало, наконец, возможно работать
по-человечески. Значится, на свой внутренний мир посмотреть захотелось?
Поможем. Я подобрал столовую ложку и тщательно выдрал у него глазные
яблоки. Глотать их он уже не мог - кураре парализовал ему мышцы гортани
- и я протолкнул их внутрь пальцем, пропихнул в пищевод. Его пальцем,
конечно, стану я пачкать руки о такую мразь. Приложился ухом к его
животу. Готов поклясться, что слышал, как он там шевелит зрачками. То-то
радости, жаль, что не могу ее с ним разделить! Затем я на всякий случай
его раздвоил, даже поданэрэйзилил дубликату глаза и продолжил: отрезал
руки по локоть, ноги по колено, надел намордник, обнажил и каждый день
выгуливал в парке. Раскланиваясь с собаководами, я наблюдал, как весело
играют, нежно покусывая моего питомца ротвейлеры, питбули и пекинессы.
Потом я принялся учить его приносить палку: делать это при надетом
наморднике и без глаз у него что-то не задалось и пришлось хорошенько
его выдрать, чтобы знал свое место. Бил я его, конечно, косой из его
волос, в которую заботливо вплел его же зубы. Для его же блага!
Когда и это мне приелось, я усадил его на вершине 10 метровой
антенны, слезть откуда он и имей все пальцы не смог бы, и занялся
резервной копией. Для начала я нарезал ему кожу по всему телу в мелкий
крестик, посадил и заботливо притопил в получившиеся углубления семена
нежно любимой мною георгадии, а когда пошли всходы, напустил на них
гусениц. Ну ровным счетом ничего не могу с собой поделать - страх, как
люблю бабочек. Поливать всходы, слава богу не требовалось - об этом
позаботилась сама природа - я лишь изредка производил обогащение почвы
теми естественными удобрениями, которые он сам мне и поставлял более или
менее регулярно.
Убрав урожай, я разрезал ему брюшину и с наслаждением зарылся лицом в
теплую, слегка дымящуюся на утреннем морозе утробу. Ничто не пахнет так
сладко, как мелкодрожащая свежая печень. С аппетитом, но без ненужной
спешки я позавтракал ею и подумал, что неплохо бы положить что-нибудь
взамен. Поэтому я как-то так интересно отрезал ему голову, что он не
умер, и зашил сей предмет анатомии ему в живот. Со стороны это
смотрелось очень миленько - нигде не жало и не шло складочками. Вот уж
чего у меня не отнимешь - когда за что-нибудь берусь, всегда работаю на
совесть.
Позевывая, и улыбаясь чему-то неземному, я посмотрел на небо. На нем
приютилась некая очень нехорошая тучка. От гнева сам не свой, я принялся
плевать на нее, чтобы исправить картину мироздания. Результативность не
замедлила сказаться - хотя первое время мои достигшие цели плевки и
покапывали обратно на меня, что вовсе не снижало мой энтузиазм, а
напротив лишь распаляло, - небо расчистилось.
Я дошел до двери своего гостинца. На его счастье он оказался дома, а
то я, того и гляди, пошел бы до хаты и еще неизвестно, чем бы все
кончилось. Ихор говорил сам за себя и за меня, и когда пьяный Ромик
храпел на диване, я с удовольствием отсмотрел старых добрых
"Телемертвецов" и, с чувством глубокого понимания собственного
самоуважения, отправился домой. По пути мне почти никто не встретился,
так что тут говорить особо не о чем. Ах да! Никогда не пейте воду из
незнакомых Борисовских прудов - сперва опробуйте ее на случайных
прохожих. Проверено - помогает.
Грэсси
С глубокой благодарность: Ф.Ж. Фармеру
Солу Беллоу
Францу Кафке
Борису Виану
Даниилу Хармсу
Николаю Васильевичу Гоголю
и LLeo, ухитрившемуся появиться
даже в этой истории
Кстати, кошелек - таки подобрали и унесли. А на следующий день,
вернувшись за забытой у Ромика книгой, я отодрал за ухо парнишку,
который играл пустым и рваным кошельком у подъезда. Он зачем-то заплакал
и убежал. Как хорошо быть чистым и непорочным!
Grassy inc.
M-city, 1-3.06.1996
Grassy 2:5020/268.99 20 Sep 97 01:16:00
Прощальный ветер
Ветер подул и его плащ распахнулся навстречу стремительному потоку. Он
стоял на скале и смотрел на восток, туда, где стремительные ветра катили
валы навстречу предзакатному светилу. Ветер раздувал его плащ, серый,
покрытый пятнами запекшейся крови.
Где то вдалеке, там, под скалой, бушевали волны. Сточенные в буре, более
похожие на корявые сволы деревьев, совсем уж уродливые, скалы жадно пили
воды прибоя и стонали под ударами шквала.
Элизабет подошла к нему и положила руки на плечи. Серый, слегка намокший
шелк, такой знакомый и родной на ощупь холодил ладони...
- Почему, зачем, для чего ты снова здесь? - спросила она.
- Этот ветер... Его невозможно остановить, - не то сказал, не то
пожаловался он.
Ее губы попытались прильнуть к его но он отстранился, и тогда родился
тихий стон.
- Один человек не может отвечать за все это... - простонала она, -
одумайся, опомнись!
Он хищно схватил ее за плечи и сильно встряхнул.
- Не может? Не может? О чем ты говоришь?! Если я сдамся, если моей магии
окажется недостаточно, эти волны погубят Эль Парадисо. Три миллиарда
человеук станут частью океана, ты помнишь об этом?
Она упала на колени, обхватила его ноги и в голос заплакала.
- Что тебе до них? У тебя есть я! Не сопротивляйся долее, все эти люди
так далеко, а наше, наше счастье так близко! Не будь безумцем, Ангел!
С губ его сорвался стон, тяжелый и преисполненный боли.
- Чего стоит жизнь, прожитая не ради людей?!
Он расправил крылья и взлетел, взметнулся навстречу буре. Плащ его на
долю секунды стал щитом, явью, тихой беседкой, куском небесного металла, а
затем снова стал плащом. На долю секунды казалось, что он преисполнен
молний и света дальних звезд. На короткий миг сам он вернул себе былое
величие. Но это длилось лишь одно короткое мгновение. А затем молнии
оставили его ладони, он рухнул на землю и она застонала, принимая в теперь
уже вечные объятия его тело.
Элизабет устремилась к нему на крыльях чайки и платье ее в полете
приобрело оттенок траурного цвета.
- Что же ты сделал?! - взмолилась она, - что же ты сделал с миром и с
собою? Кто вспомнит тебя через вечность, юный безумец?
Ангел, встречающий шторм, на минуту приоткрыл глаза и разомкнул сведенные
судорогой губы.
- Ты одна никогда не забудешь меня, - прошептал он, - все равно никогда
меня не забудешь...
Глаза его закрылись и душа покинула тело.
Он шел по серым землям и ад следовал за ним.
Дмитрий Антонов (Grassy)
Везунчик
(очень маленькая повесть)
"Бойтесь старых домов,
Бойтесь темных их чар.
Дом тем более жаден,
Чем он более стар."
/Константин Бальмонт/
Как всегда к концу первой декады месяца, очередь в сберкассе была похожа
на давно ушедшие в прошлое очереди за дефицитом в начале восьмидесятых. Да
и стояли-то к окошку те же люди, что когдато давились в универсамах в
очереди за колбасой и чаем, занимали очередь на ночь в надежде купить отрез
тюля, записывались за полгода вперед на мебельный гарнитур - обычные
советские тетушки и старички за 40. Я тяжело вздохнул про себя и
пристроился в хвост за неухоженной бабушкой в рыжем полинявшем пальто.
Смотреть на людей было скучно, очередь еле-еле продвигалась. Вот что еще не
изменилось с тех времен - в час пик неизменно работает одно окошко; стоит
народу схлынуть - и трое молоденьких кассирш грустят у отдыхающих
аппаратов. Скучно было не мне одному - судя по выражениям лиц людей все они
надеялись на скорейший выход, впрочем, поддерживая на лицах
многозначительное, преисполненное то ли чувства собственной значимости, то
ли подтверждения множества недавно свалившихся на них бедствий выражение,
свойственное подобным местам, где собираются вместе по одной и той же
природной надобности абсолютно случайные и чужие друг другу люди.
Медленно-медленно я приближался к заветному окошку. Тишину нарушало лишь
редкое шарканье ног по кафельной плитке, да стрекот кассового аппарата. И
тут женщина, стоявшая за три человека впереди меня, вдруг выпустила из рук
сумку, из которой немедленно раздался звон разбитых бутылок и что-то
часто-часто залопотала. Недовольная неожиданным громким звуком очередь
стала разворачиваться к виновнице беспокойства. А та, вытянув перед собой
руку в указующем жесте, с выпученными глазами на нестерпимо высокой ноте
тянула бесконечное "Ой-ой-ой-ой-ой", глядя на зависшую и медленно
вращающуюся в воздухе сантиметрах в 30 над столом обязательную для сберкасс
чернильницу. Кто-то из людей принялся торопливо креститься, кто-то просто
присматривался, но в воздухе появилось напряжение. Кассирша, не понимающая,
что могло отвлечь людей от процесса внесения квартплаты, оторвалась от
стула и высунулась из-за перегородки, пытаясь заглянуть через плечи народа.
Внезапно где-то в глубине зала с тяжелым грохотом рухнул на пол рекламный
щит, заставив всех присутствующих вздрогнуть. И тут, резко, одновременно,
словно сметенные взрывной волной, брызнули осколками на толпу стеклянные
перегородки. Не сговариваясь, люди бросились к выходу. Возникла неизбежная
давка и пробка, но страх людей был так велик, что расчетный зал моментально
опустел. В нем не осталось никого. Никого, кроме меня. Я ждал чего-то
подобного, хотя и не здесь и ясно, ах как ясно понимал, что бежать
бесполезно, да и не раскроются передо мной секунду назад захлопнувшиеся
двери. И потому, когда красноватый свет из дальних углов с басовитым
ворчанием поплыл ко мне, сгущаясь в пока только складывающиеся, но уже
угадывающиеся тени, я мечтая только о том, чтобы все кончилось быстрее,
шагнул ему навстречу, отчаянно молясь про себя за души нас, нас шестерых...
Весь в поту, я открыл глаза и сел на кровати. Это был сон. Да, сон, но
как же близко они ко мне подобрались. Я чувствовал, что еще чуть-чуть и
проснуться бы уже не удалось. Мистика? За последние три дня я увидел
столько, что поневоле стал безоговорочно верующим в сверхъестественные силы
и отчаянно боящимся человеком. С полминуты посидев на кровати и подождав,
пока успокоится отчаянно рвущееся из груди сердце, я потянулся к
выключателю и зажег свет в комнате.
Лучше бы я этого не делал. Косматый, жирный, покрытый отвратительными
шишковатыми наростами тролль, обнажив гнилые, но невероятно частые и острые
зубы, приподнялся из кресла где сидел и потянулся ко мне своими огромными
волосатыми и скользкими от слизи лапами. С криком, похожим на вой
разъяренного кота, я схватился за с недавних пор стоящий возле моей кровати
боевой японский меч, прыгнул вперед и, с яростью рубанув, уже приземляясь
на ноги услышал короткий, недоумевающий, жалостный вопль кошки. Моей
Тишеньки. Стоя на коленях, захлебываясь слезами, душившими меня, я прижимал
к груди и гладил, гладил начинающие уже остывать мохнатые половинки моего
последнего друга. Весь перепачканный ее кровью, словно утешающая ребенка
мама, я шептал вновь и вновь:
- Ничего, это ничего, Тишенька. Сейчас я налью тебе молочка, маленькая,
потерпи чуть-чуть и все будет хорошо, все пройдет. Все сейчас пройдет,
теперь все будет хорошо.
Почему, ну почему я сам себе не верил?
- Шесть - сакральное число сил тьмы, как семь - число сил света, -
говорила Эфа. - Когда собираются вместе шесть человек, силам зла легче
легкого захватить и пожрать их души.
- Помолчи, а? - Дайанка здорово нервничала. Сейчас, когда мы пробирались
по темному и пыльному чердаку, освещенному лишь Ольгиной зажигалкой,
дремлющие в ней детские страхи темноты и замкнутого пространства выплыли
наружу. Хотя она никогда и никому, может быть даже себе самой не
сознавалась в существовании у нее этих страхов, сейчас они были основными
ее эмоциями, а Эфины разговоры и сами ее интонации, словно резонируя,
усиливали Дайанкину напряженность. Хотя рядом и были мы, ее друзья, легче
почему-то от сознания этого ей не становилось.
- Перепугалась? - Эфа вовсе не улыбалась, а значит и не прикалывалась,
как я было подумал.
- Правильно боишься - нехорошее здесь место. У этого чердака нет ауры,
совсем нет, ни хорошей ни плохой, понятно? А это значит, что он для всех
сил открыт и что за духи здесь гнездятся я не знаю и не хочу наверняка это
узнать! Лучше всего нам отсюда уйти прямо сейчас.
Шедшая впереди с "фонарной" зажигалкой Ольга громко фыркнула. Ей все это
было смешно, хоть и не по кайфу. У нее была своя теория насчет крышных
духов, и там не было места злу, нечисти и вообще чему либо ей, Ольге,
враждебному.
- Ладно вам болтать, - сказала она, туша язычок пламени, - пришли, пора
подниматься. - Она показала на светлый квадрат над приставной деревянной
лестницей.
Дом нашла конечно же Ольга. Шла себе вдоль Град-реки, бродила в
одиночестве после института, как любила всегда это делать, и вдруг он
внезапно вырос перед ней - высокий, серый, красивый. С множеством подъездов
и башенками наверху. И как это раньше он умудрялся оставаться незамеченным?
Ведь с него на город такой вид открываться должен - закачаешься! Ну как тут
устоишь? Немедленно тыкнулась в подъезд, поднялась наверх, разведать вход
на крышу, а там охрана.
- Схватил меня за плечи, представляете, - рассказывала она нам, -
развернул и в дверь выпихивает. Давай, говорит, живо отсюда. А я ему: " А
я, может, в гости пришла", только без толку все, он и слушать не стал,
просто взял, вытолкнул из подъезда, только что пинка не добавил. А самое
любопытное знаете что? Ведет он меня к выходу, а сам все за плечо
оглядывается, словно ждет, что схватит его сейчас кто-то. И бледный при
этом такой, страсть, чуть не дрожит. Просто псих какой-то.
- Пьяный, наверное был, - предположила Лерка.
- Ну да, пьяный, - с негодованием отмела версию Ольга, - что же я совсем
дура, запах водки не учуяла бы? Не, псих он, точно псих.
- Может и не учуяла, - не сдавалась Лерка.
Мы стояли во дворе дома, готовые к штурму крыши. Целую неделю Ольга не
сдавалась, пытаясь найти путь наверх. Но черные ходы были наглухо
заколочены, а в подъездах сидела охрана и стояли домофоны. Неделю Ольга
надеялась подобрав или проследив коды проникнуть внутрь. И наконец ей это
удалось. За день до нашего визита она нашла подъезд, в котором находился то
ли клуб, то ли красный уголок, и, видимо из-за большого потока народа,
который по идее должен был собираться в нем на торжественные или заурядные
домкомовские собрания, не охранялся, а был просто закрыт на код. Для такого
как Ольга профессионала подобрать комбинацию из трех цифр было делом трех
минут, а потом, убедившись, что выход на крышу существует и доступен, она
кинулась обзванивать нас, собираясь провести дивную тусовку на новой
обзорной площадке. И вот мы все стоим во дворе, перекидываемся репликами ни
о чем и готовимся войти в подъезд. Ждем как обычно опаздывающую Лерку и
Славика. Но Славик, как сказал Никодим, предпочел отправиться с подругой на
дачу и ждать его смысла не было. Впрочем, нам же лучше - позвякивающие в
сумках стеклянные друзья вызывали хорошее настроение самим фактом своего
присутствия.
Лерка опоздала на непривычно малый срок - всего на полчаса.
- Как странно, - сказала она, - совсем светло еще, а во всех окнах свет
горит. Что же получается, все дома сидят?
- Ну и нам же лучше - в подъезд с нами никто не войдет, - сказал я, - а
что свет горит, так может они подслеповатые все - сидят и газеты читают.
- Ага, блин, правду, - улыбнулась Ольга. - Здесь же одни старперы живут,
вон таблички почитай на стенах.
- И впрямь, - подтвердил Никодим, внимательно вглядываясь в мраморные
доски, - только не живут, а жили. До 66 года. Сама почитай.
- Да-а, - подтвердил я, оглядывая ряды из десятков мемориальных досок, -
эпидемия у них тут прошла, что-ли.
Вот тут-то Эфа, беспечно базарившая до этого о чем-то с Дайанкой и
помрачнела первый раз. И внимательно, очень внимательно посмотрела на
высокую и такую далекую снизу крышу, вглядываясь в единственные не
освещенные в доме чердачные окошки...
... По одному, гуськом мы пролезли в светлый люк и остановились,
пораженные. Это была еще не крыша. Мы оказались в цилиндрической башенке
диаметром метров 5. Здесь стоял старый стол и несколько стульев, густо
покрытых слоем пыли. Отсюда, собственно и был выход на крышу, видимый через
большие "модерновые" окна. От этого выхода башенку отделял небольшой
коридорчик, явно отделанный после постройки дома. Но сейчас смотрели не на
различимое в открытую дверь небо и не на резные декоративные ступени. Стены
башни были густо усеяны пятиконечными звездами.
- Ну что я вам говорила! - рассмеялась Ольга. - Как есть коммуняки
собирались. Ночами здесь "Варшавянку" пели.
- На голове они, что ли, спьяну стояли? - Недоумевающе пожала плечами
Лерка.
И тут Эфа завелась.
- Как же, на голове. Совсем вы что ли? Это же пентакли перевернутые,
знаки сатанистов. А нарисованы кровью и хорошо еще, если животных. Здесь
мессы служили и не "Каховку" пели, а "Шан ечто", гимны их темные. Плохое
здесь место, пойдем отсюда скорей.
- Совсем чокнулась, - прошептала мне на ухо Ольга и сжала мою руку.
Дайанка, страхи которой с выходом на светлое место улетучились сами
собой и которой страсть как хотелось отомстить Эфе за свое недавнее
унижение, уперла руки в бока и громко рассмеялась.
- Ну, знаешь! Что ли, мы зря сюда ехали? Не хочешь лезть на крышу, сиди
здесь или езжай домой. Тебя здесь никто не держит. А насчет сатанистов, так
это у тебя с детства сдвиг, насколько я помню. Просто дети ветеранов здесь
играли, гуашью стены перемазали. Словом, хватит с меня этой фигни. Я
наверх. Кто со мной?
Эфа злобно глянула на нее, но промолчала. А вид отсюда и впрямь был
потрясающий. Главная площадь лежала совсем рядом, прямо за рекой,
просматриваясь, как на ладони. Мы разбрелись по крыше в разные стороны,
стараясь подобрать каждый для себя оптимальную точку обзора с самым
красивым пейзажем. Мне приглянулся вид на старые дома города, и, присев у
конька крыши, я задумался, глядя на удивительно синие купола далекой
церкви, о словах Эфы.
Странная она была девчонка, Эфа. Сильно отличалась от всех нас. Пройдя
через все мыслимые и немыслимые секты, посетив с дюжину гуру и эзотериков,
попробовав на вкус не одну магическую школу, она слыла в кругу знакомых
чем-то вроде ведуньи. Ходили слухи, а сама Эфа не отрицала и не
поддерживала, что она балуется черной магией. Впрочем, я и сам помнил, как
с полгода назад, вконец измучившись от доставшего ее поклонника, которому
не раз намекалось на безнадежность его посягательств, матерого задиристого
пэтэушника, с лицом неандертальца и таким же примерно интеллектом, когда он
совсем уж грубо стал приставать к ней, еще до того, как мы успели
вмешаться, Эфа оттолкнула его и, прочитав короткое заклинание, словно
ведьма из ужасника, наложила на него проклятье. Тогда над ней посмеялись
все, и сам ухажер тоже. А на следующий день, гуляя по Пешеходке, он как-то
так неловко оступился, что упал и серьезно повредил позвоночник. Не то,
чтобы все после этого стали сторониться Эфы, просто получилось так, что
застать ее можно было только в нашей компании. А еще Ольга по секрету
рассказывала, что когда он простыла и долго валялась с температурой под
сорок и распухшими гландами, Эфа, зашедшая ее навестить, положила ей руки
на голову и горло и за 20 минут температура спала, а горло прошло, так что
не потребовалось делать назначенных врачами уколов. Да, серьезная девчонка
была Эфа. И за друзей всегда стояла горой. А вот себя защитить не сумела.
И, когда цепляясь за гладкие листы железа, глядя на нас невидящими
глазами, она скользила по пологой крыше туда, где без перил обрывался дом
прямо вниз, кто знает, что она думала.
Я заорал в полный голос и прыгнул вслед за ней, стараясь достать хоть
руку и уже в воздухе понял, что не успеть, да и сам сейчас соскользну вслед
за ней. Где-то рядом пронзительно завизжала Ольга. Медленно, но все более и
более ускоряясь, я начал было катиться по крыше, но тут меня крепко
ухватили за штанину и движение приостановилось. Лерка говорила потом, что
Ольга за долю секунды покрыла разделявшие нас 15 метров и сумела удержать
меня за ногу, пока подоспевшие Дайанка и Никодим не втащили нас обоих
наверх. А потом мы все вместе стояли и бессильно смотрели, как в последнем
усилии взметнулись в воздух белые, почти прозрачные руки нашей подруги, в
последний раз попытались найти точку опоры тонкие пальцы, а через несколько
секунд снизу донесся до нас тяжелый звук удара.
Вот тогда-то мы и послышался мне в первый раз этот короткий, похожий на
лай смешок, залетевший откуда-то из глубины чердака...
Странно, что нас так быстро отпустили из отделения. Наскоро, словно для
проформы сняли показания - что уж мы могли им сказать? - записали
координаты. Вместе с бледным, нервно курящим сигарету капитаном, нестарым
еще, ну может, лет на десять старше нас, но уже с густой сединой в волосах,
тихо, бочком, прошли мимо сидящей в коридоре страшно вдруг постаревшей
эфиной мамы к выходу. И уже на пороге, зачем-то обернувшись, я увидел, что
он провожает нас долгим, странным взглядом, в котором мне бог весть почему
почудилось разведенное беспомощностью сочувствие. Сочувствие, словно он
прощался с нами. Навсегда прощался.
До метро мы шли молча, шли не глядя друг на друга, избегая встречаться
взглядами. Только тихонько всхлипывала прижавшаяся к плечу Никодима
Дайанка. Ох как нехорошо было у меня на душе. И думать ни о чем не
хотелось. Только добраться скорее до дома, нырнуть в постель и спать,
спать, спать без снов хоть до конца жизни.
Все мы жили в разных частях Города - я на юге, Ольга на востоке, Лерка,
Никодим и Дайанка ехали вместе. Лерке далеко было ехать, она жила за
городом, на последнюю электричку уже опоздала и, как всегда, решила
заночевать у Дайанки. Никодим, хоть и жил не совсем рядом и ближе ему было
ехать на автобусе, взялся их проводить. Доехав до кольца мы разделились.
Поэтому то, что произошло дальше я знаю только из скупых строк милицейского
рапорта и сбивчивого, невнятного рассказа Лерки.
Они решили сократить путь, поехали по новой, в этот самый день
открывшейся ветке. В другой раз, при иных обстоятельствах, наша компания не
приминула бы с шумным смехом прокатиться по еще пахнущим строительной пылью
станциям, пробежаться вдоль узеньких, новомодных "готических" колонн,
засмотреться на мозаичные потолки. Понятно, что всем сейчас было не до
того. С трудом успокоившаяся Дайанка прикорнула на плече подруги. Лерка,
врубив на полную громкость плеер, одновременно пыталась читать газету. В
вагоне, да и во всем поезде они были одни - до закрытия метро оставалось
чуть меньше 20 минут - как раз столько, чтобы успеть доехать до нужной им
станции. За одну остановку до нее Никодим вдруг поднялся и, сославшись на
то, что хочет подышать воздухом, пошел к выходу. Ему действительно было все
равно, откуда добираться до дома - жил он аккурат между станциями. Дайанка
сквозь сон что-то пробубнила ему вслед, он ответил, пообещал позвонить
наутро и вышел из состава.
Мы никогда не знали, что у него настолько серьезные проблемы с сердцем.
То ли он немножко стеснялся этого, то ли не хотел чтобы нам это мешало, но
факт остается фактом - в вагоне ему видимо стало плохо. Плохо
по-настоящему. Видимо, разом навалились все страхи дня. Сжимая незаметно
для девчонок коробочку нитроглицерина, он думал лишь о том, чтобы присесть
спокойно на скамейку где-нибудь на улице, спокойно отдышаться, дать отдых
бешено рвущемуся из груди сердцу.
Обернулся, прощаясь, махнул рукой и, на долю секунды задержавшись,
шагнул вперед, прямо в наполненный кипящей водой люк. Это была новая,
только что сданная в эксплуатацию станция. И люди здесь работали новые,
неопытные. А может и ветераны метрополитена, кто его знает. Но об этом люке
забыли. Просто забыли закрыть, не углядели, не захлопнули. Преступная
небрежность - так напишут в рапорте. Но все это будет потом. А пока зашлись
в крике за закрывшимися уже дверьми и отчаянно забарабанили в них, срывая
ручки стоп-кранов девчонки, заспешила к месту происшествия сонная дежурная
по станции, до смерти перепуганная тем, что ее лишат премии. Ах этот люк!
Небрежность, говорите? Конструкция его такова, что открытым быть он просто
не мог физически. А вот оказался. Что увидел ты, Никодим, за секунду до
рокового шага? Бывший спортсмен, неужели ты не сумел среагировать, прервать
начавшееся движение? Или может быть понял, что настала очередь одного из
нас, осознал это шестым, неведомым чувством и мужественно принял на себя
удар, заслоняя кого-то из нас собой. Ведь это было настолько в твоем духе,
друг мой. Мужественно шагнув, пытался защитить нас. Да только сумел ли?
Оценит ли это кто-нибудь? Помог ли ты нам, помог ли Дайанке, которая, уже
стоя на краю дымящейся пасти нашла в себе силы заглянуть внутрь и с тех пор
не сказала больше ни слова.
Мы стояли у ее койки - я, Ольга, Лерка. Непривычно резали глаза и
уродовали фигуры белые больничные халаты. Ритмично цокала капельница, и в
такт ей звенела за окном первая в этом году капель. Пришла весна - ранняя и
долгожданная и лучики жаркого солнца заглядывали нам в лица, удивляясь
безразличию и грусти молодых людей.
- Сколько она будет в таком состоянии, доктор? - спросил я, когда мы
спускались по лестнице. Он затянулся беломориной и на секунду затянул
паузу.
- Мы ведь ничего не знаем об этом состоянии, мягкие бахилы, надетые
поверх обуви, глушили звук шагов, рождая особый вид больничной тишины.
Тишины мертворожденной поступи. - Теперь мы хоть как-то поддерживаем в них
жизнь. Вернее пытаемся. Наверху у нас целая палата для тех, кто лежит в
коме больше года. Там есть и такие, кто не встает уже 25 лет. Представляете
- человек очнулся, а мир уже убежал вперед на четверть века. И сам он уже
не молодой симпатичный парень, а пожилой инвалид, обреченный весь остаток
жизни зависеть от других - мышцы-то атрофируются. И друзей и родных уже как
правило нет вокруг. Впрочем многие из комы выходят быстро. Ведь это лишь
защита, защита мозга от страшного потрясения. Они борются с ним внутри
себя, ведут бой, вновь и вновь проигрывая. А если побеждают - приходят в
себя. Вот почему важно, чтобы вокруг были близкие люди. Они слышат голоса и
это помогает им. А еще мы дарим им зверюшек - котят и щенков, - они ползают
по ним, вылизывают. Иногда это помогает.
Я не удержался от еще одного вопроса.
- Доктор... Вы сказали бой... Значит они видят сны?
Он устало отвел взгляд.
- Все они видят одно и то же - свою смерть.
Дорога из желтого кирпича неторопливо вилась и бежала все дальше и
дальше. Где-то там, впереди, я знал это наверняка, была маленькая дверца, в
которую заглянула как-то одна удивительно любопытная девочка. Зеленые
деревья Арденнского леса звенели надо мной своей непреходящей листвой, идти
было легко и свободно. Под ногами хрустели осколки старины Шалтая, а
откуда-то из-за спины доносилась песенка двух неудачливых конокрадов.
Пролетающие над дорогой мальчик и крошечная фея махнули мне рукой и я
улыбнулся им в ответ. Была глухая ночь, но солнце, как и положено, светило
вовсю. Я прилег на траву и расслабился.
Лань с грустными и чуть усталыми глазами, царственной походкой
пересекавшая поляну, вдруг заметила меня и резко остановилась.
- Что ты делаешь здесь? - спросила она меня слегка похожим на голос моей
первой учительницы бархатным контральто.
- Просто отдыхаю, лесная принцесса.
- Но здесь нельзя отдыхать! - голос ее был полон тревоги, - разве ты не
понимаешь? Они обязательно найдут тебя здесь! Скорее прочь отсюда!
- Они? Кто они? Не слишком обеспокоенный, я все-таки приподнялся на
локте.
Ноги ее тонули в ставшем внезапно бурым песке.
- Слишком поздно. Они уже здесь.
Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. С запада повеяло холодом.
Глаза лани налились кровью, в них отчетливо проступила сетка сосудов и
вдруг, с хлюпающим звуком они провалились вглубь черепа. Словно пожираемые
изнутри, таяли, ссыхаясь на глазах ее великолепные мышцы, пока совсем
недавно прекрасное животное не превратилось в обтянутый кожей скелет. Я
попытался вскочить, но обнаружил, что тело больше не принадлежит мне,
оставив в покое органы чувств, кто-то перерезал мне связи мозга с
двигательным центром. Сухая кожа лани листами пергамента падала на землю.
Нечеловеческим усилием воли я поднял глаза наверх. Потерявшие листву хищные
стволы деревьев с пронзительным стоном пригибались, образуя подобие арки.
Внезапно я понял, что солнца больше нет. Жуткие звуки не стихали.
Искажалась не только природа, казалось, меняется и бьется в агонии само
пространство. Деревья теперь стояли плотно сомкнутыми рядами слева и справа
от меня. И тут я понял где нахожусь, понял, откуда идет свет. Он шел из
башни, стоящей метрах в 10 от меня, выплескивался отвратительными клубами,
едкий, цвета прогнившей плоти. И сквозь него отчетливо проступали
перевернутые звезды. Кто-то еще был сейчас со мной на чердаке - я отчетливо
осознавал это. И этому кому-то я совсем не нравился. Где-то в стороне от
меня началось движение. Оно приближалось. И, как предрекала лань, бежать
было слишком поздно.
Звонок будильника заставил меня подскочить на кровати. Ничего себе,
маленький ночной кошмар! Что скажешь по этому поводу, дружище Зигги? Я
взглянул на часы. Чем дальше, тем удивительнее! Зачем это мне понадобилось
вчера ставить будильник на час дня? И неужели я и впрямь столько проспал?
Хорош гусь, нечего сказать.
Лениво прошлепав на кухню я уселся на стул. Пока варятся сосиски, можно
чуть-чуть вздремнуть. Совершенно не выспался за эти 12 часов! Видно и
правда - чем больше спишь, тем больше этого хочется. Глаза налились
свинцом, но тут под самым ухом зазвонил телефон. Два звонка. Пауза. Снова
звонки. Прозвонка. Значит свои.
- Привет.
- Это я, - голос Ольги принес воспоминание о пережитом. Черт, а я уже и
думать забыл. Тоже своего рода защита - кома души.
- Надо поговорить. Через 2 часа встречаемся у Элиса. Все. - короткие
гудки.
У памятника бородатому теоретику все мы оказались за полчаса до
намеченного времени. Даже Лерка. Нервно затягиваясь дешевой сигаретой -
стрельнула, не иначе - она, чуть истерично, сразу перешла к делу.
- Надо рвать когти из города. Не знаю, что происходит, всегда атеисткой
была, но сами все видите. У матери подруга есть в Саратове, всех нас
впишет. Поезд через пару часов.
- Никуда я не поеду, - сказала Ольга, - глупо все как-то.
Лерка бросила взгляд на меня.
Чего смотришь, буркнул я. Сама знаешь, я ее не оставлю.
- Козлы! - в голосе Лерки было полно злобы, будто она и в самом деле
ненавидела нас, - Кретины! Подохнуть хотите? Мало вам? Мало? Ну и сидите,
оставайтесь, ждите, а с меня хватит, хватит, понятно!
Цок! Цок! - Застучали каблучки по асфальту и стихли за углом.
Мы неловко молчали. Нервы ни к черту.
- Знаешь, мне сегодня очень нехороший сон приснился. - сказала Ольга.
Продолжения не последовало. Делиться подробностями ей явно не хотелось.
Я кивнул:
- Мне тоже.
Вот так. И сказать, похоже, больше нечего. Мы вошли в метро.
- Домой я ехать не могу. - Сказала Ольга. - Сегодня утром я очнулась в
ванной. - она закатала рукав и я увидел тугой бинт на правой руке.
- Представляешь, заходит мать в ванную, а там я - в одной руке бритва,
другая вот, сам видишь... И ничего не помню, ничегошеньки. Мать в слезы, в
крик, руку замотала, и давай меня по щекам хлестать. Она и раньше думала,
что мы в нашей компании то ли колемся, то ли таблетки глотаем, а сейчас и
вовсе в это поверила. Думает, что Ник, Эфа, Дайанка, ну, что они сами...
Как я утром...
Что я мог ей сказать, как утешить?
- Поехали ко мне. Ма уехала к знакомым на недельку. Поживешь пока в ее
комнате.
Уехала, как же! На скорой помощи уехала. Только Ольге я этого сейчас ни
за что не скажу. Вчера купил я свой любимый йогурт, открыть не успел,
приходит мать, за хлебом посылает, пока булочная не закрылась. Возвращаюсь,
а она ехидно так смеется - съела за меня баночку. Ругаться у меня
настроения не было - слишком много всего навалилось. А через два часа
пришлось звонить по 03. Острое отравление - такой диагноз. Ботулизм, или
что-то вроде. Вот тебе и здоровая пища. Это что же - повезло мне что ли?
Мы шли от метро к моему дому. Ждать автобус, толкаться в нем, не было ни
сил, ни желания, несмотря на получасовой, ожидающий нас путь. А погода,
которой не было никакого дела до мелких житейских проблем и неприятностей
людишек, радостно приветствовала весну. Тонкий ледок на проступающих
черными дырами лужах, вылезающая из-под снега прошлогодняя листва, перегуды
птиц. Так и хотелось и впрямь бросить все, выйти на трассу, остановить
первую же машину и махнуть куда глаза глядят от тревог и бед города. Лучик
солнца ласково поцеловал меня в щеку и глаз, слегка ослепив. Идти
оставалось всего ничего. И тут я резко остановился и изо всех сил дернул
Ольгу за рукав. Она недоуменно начала оборачиваться ко мне, когда огромная,
в рост человека сосулька, сорвавшаяся с крыши, словно как штык пропорола
асфальт, почти вертикально войдя в него в двух метрах от нас. Лавина мелких
осколков брызнула мне в лицо. Я успел таки вскинуть руку, но один особенно
острый осколок успел чиркнуть меня по щеке, одновременно обжигая болью и
холодом.
Ольга ничего не сказала. Но страх, недавно поселившейся в ее глазах,
немым вопросом смотрел на меня.
Даже если бы я и хотел улыбнуться, мне бы вряд ли это удалось - боль в
щеке мелко пульсировала и даже приоткрыть рот было больно.
Странное чувство, - произнес я не разжимая губ. - Мне на миг показалось,
будто кто-то проходит по моей могиле.
Ночь была по-весеннему ветреной. Сквозь уже расклеенные рамы тянуло
прохладой. Воздух врывался с легким почти на грани восприятия слышимым
свистом. Свернувшаяся в клубочек у ног кошка тихо посапывала, изредка мелко
вздрагивая и дергая ушами - всегда охотница, даже во сне. А мне вот не
спалось. И виной тому была даже не почти успокоившаяся боль в щеке. Что-то,
словно червь поселилось в моей душе, звало, гнало меня на улицу. Тихо,
чтобы не разбудить спящую в другой комнате Ольгу, я оделся, взял с книжной
полки спички и вышел за дверь. Идти далеко, но к утру обернусь. А там уже и
метро откроют. Заслоняя огонек спиной от ветра, я прикурил, глубоко
затянулся и только тут вспомнил - я же не курю.
Окна дома были ярко освещены - и это не смотря на пять часов утра.
Стряхивая пепел, я стоял, глядя наверх, как недавно смотрела Эфа. Странную
вещь заметил я - нигде в доме не было ни одной занавески. И сами рамы
выглядели так, будто их не красили с момента установки. И у меня возникло
ощущение, что кто-то там, там наверху, сейчас смотрит на меня и усмехается.
Смеешься, гад? Я поднял с земли тяжелый металлический прут. Сейчас я тебе
посмеюсь!
- Интересуетесь архитектурой? - послышался хрипловатый голос за моей
спиной. Черт! На охрану нарвался. Я медленно обернулся. Под аркой стоял
очень аккуратно одетый старичок в невероятно старомодных очках. Тьфу ты!
Нашел время для прогулок.
- В гости пришел, - бросил я, только чтобы отвязаться.
Ох как он удивился.
- В гости? И к кому же, позвольте спросить?
Что-что, а на такие вопросы у любого ветерана крыши заготовлен ответ.
- К Мише с восьмого этажа.
Смеялся он тоже старомодно, так смеются дворяне и министры в советских
фильмах о революции, мелко вздрагивая плечами и растирая руками выступающие
слезы.
- К Мише с восьмого!? И кто же он, этот Миша, позвольте спросить, клоп,
или, может, мышь?
Признаться, я растерялся. Но по счастью, он и не ждал ответа. Этот
старичок принадлежал к той породе людей, которые обожают рассказывать
житейские истории, давать поучения, но делают это ненавязчиво, хотя
иногда и надоедливо.
- В годы моей молодости, - начал он, откашливаясь в кулак, - кстати,
тогда было не принято лгать взрослым, я жил в коммунальной квартире на
птичьей горке. А как женился, нам дали квартиру в соседнем с этим доме.
Отдельную квартиру. Вы, молодой человек, и представить себе не можете,
какое это было для нас тогда счастье. Огромная комната, своя кухня,
коридор, по которому можно топать, не боясь разбудить соседей! И вот,
представьте себе, собрали мы друзей на новоселье, приготовили, как положено
стол, вот-вот пора садиться, и тут мы с ужасом понимаем, что хлеба-то в
доме и нет. Забыли в спешке. Хватаю авоську. Выбегаю на улицу. Ближайшая
булочная аккурат за углом этого дома была.
Выхожу я, значит, на улицу, а кругом машины, машины, милиция, скорые.
Весь квартал оцепили, никого ни впускать ни выпускать не хотели. Из самого
Кремля, сказывают, люди сюда приезжали. Слух пустили - эпидемия в доме,
карантин. Все знали, кто в этом доме живет. Верные ленинцы, старая гвардия,
- старичок сплюнул. - Мразь последняя. Жили-жили, да вдруг в одночасье все
разом и сгинули. Слухи ходили - чертей они на чердаке разводили, главного
беса, лысого с бородкой на землю вернуть - вызвать хотели. Да видно, чтото
не то у них там получилось, не того вызвали, он их всех и прибрал.
Правда не верю я в это. Ну, во-первых, бога нет, а значит, и чертей
вместе с ним. - Он подмигнул мне. - Это теперь в школах проходят. А
во-вторых, даже если предположить, что они есть, чего мы с вами естественно
делать не будем, то судите сами, ну зачем им до срока свое имущество
забирать?
Так с тех пор в этом доме никто и не живет. Комиссия правительственная
запретила. Полгода работала и запретила. Ходили тут, расспрашивали,
вынюхивали. Все же почти полтыщи человек разом исчезло. Да только, если и
нашли что - нам не сказали. А дом и сносить запретили. Посадили в подъездах
охрану, чтобы дети не лазили, квартиры забили, пломбы повесили. Но что-то и
охрана у них в этом доме долго не задерживается. Бегут, бегут отсюда люди.
Совсем молодые ребята, вроде вас, недели три высидят, самое большее, и
увольняются. Сколько их тут уже сменилось на моем веку! А ведь уже аккурат,
- старичок на секунду задумался, - да, точно, аккурат тридцать лет с того
дня прошло. Ну, ладно, молодой человек, не буду вас задерживать. Привет
хе-хе Мише с восьмого.
Громко сморкаясь, он направился под арку.
- Эй! Секундочку! - окликнул я его,- Зачем же здесь свет жгут, если
никто не живет?
- Свет? - непонимающе обернулся он, - Какой свет? Говорю же, все двери
закрыты.
Я вскинул голову. Темные окна ехидно оскалились на меня. М-да, шуточки!
Одного я не могу себе простить: что я оставил Ольгу одну. Надо было либо
взять ее с собой, либо дождаться утра и вернуться к дому вместе. Подходя к
подъезду, усталый, сонный, я наступил на развязавшийся шнурок и растянулся
на мокрой мостовой. Но вовсе не это заставило меня стряхнуть остатки сна,
хоть я и очень больно зашиб руку и правый бок, падая на асфальт. Словно
иллюстрируя недавно услышанный мною рассказ, у подъезда, моего подъезда,
стояла карета скорой помощи и милицейский рафик. Что-то во мне надломилось,
и я на долю секунды стал собственной тенью, стелющейся под ногами.
Не дожидаясь лифта, не обращая внимания на боль в ногах и колотье в
подреберье, через две ступеньки я взлетел на свой этаж. Растолкал соседей,
столпившихся на площадке, не обращая внимание на их сочувственные
замечания и взгляды, и вошел в открытую дверь своей квартиры.
Этого маньяка искали три года. На его счету были сотни жертв по всей
стране. Почерк был характерный - тихо открытая отмычкой дверь, перерезанное
горло, восемнадцать колотых ран. Восемнадцать алых роз на теле самой
дорогой моей подруги, восемнадцать лет, прожитых ею.
Рука капитана милиции легла мне на плечо. Рука не следователя, не
поганого мента, рука просто человека. На секунду мне показалось, что он в
полной мере разделяет со мной мою боль.
- Пойдем на кухню, сынок, - сказал он мягко, но настойчиво.
Мы сидели и курили. Молча. Тишина последние дни превратилась в какую-то
норму поведения для меня и окружающих людей. Не слишком удивленный, словно
давно готовый к этому, я читал вырезку из сегодняшней газеты. Это была
самая крупная за всю историю железных дорог катастрофа в России. Как
хочется плакать... А слезы словно высохли, и нет сил начать рыдать, порвать
накатившуюся вдруг дурноту и безразличие ко всему, даже к собственной
судьбе.
Когда они все разъехались, когда увезли Ольгино тело, и всепонимающий
следователь увел чуть не силой молодого, порывающегося снять с меня
показания лейтенанта, я добрел до постели, снял со стены дедовский
двуручный меч, не раздеваясь упал на одеяло и провалился в тяжелый сон.
Теперь я остался один. Совсем один. Последний. Воин света, так я называл
своего зеркального двойника - героя, приключениями которого я бредил в
детстве. Только вместо меча и доспехов у меня в руках была коробка спичек и
канистра бензина. Комиссия запретила сносить, говорите... Ладно, твари. У
меня с вами свои счеты. И сводить я их буду, уж не обессудьте по-своему. За
Эфу. За Лерку. За Никодима с Дайанкой. За Ольгу.
Как ярко пылал дом, заливая ярко-голубым заревом все вокруг, вознося к
небу столбы черного дыма. Не оборачиваясь, я шагал прочь от него, оставляя
огню власть выжечь то неведомое, что гнездилось на чердаке, вызванное к
жизни ненавистью грязных душ, и собравшее кровавую жатву моими друзьями.
Гори ярче, огонь. Тебе надолго хватит этих деревянных, легко занявшихся
перекрытий, которые я так щедро полил бензином. Где-то рядом выли сирены
пожарных машин, с криками выскакивали из подъездов охранники. Но они уже не
властны были остановить рев языков всепоглощающего пламени, бравшего начало
из ненависти и боли в моей груди. В ту ночь я впервые спал спокойно. Без
кошмаров, вообще без сновидений.
Крыша, густо усеянная пеплом, кое-где еще дымилась, но обжигающе горячей
уже не была. Я сидел на самой высокой ее точке, наблюдая за встающим далеко
на горизонте диском солнца. Войти в подъезд сегодня не составило труда.
Охранников убрали. Им больше нечего было охранять. Крыша выгорела дотла.
Некогда прочные деревянные балки теперь больше всего напоминали съежившихся
от боли гусениц. Прогибающаяся внутрь сталь, которую они были уже не в
силах поддерживать, изредка потрескивала, охлаждаясь. Огонь поработал на
славу, не оставив на стенках башенки и следа от некогда творившихся здесь
шабашей.
Солнце всходило, неся городу тепло весны, и я смотрел и смотрел на него,
не в силах отвести взгляд.
- Выше голову! - шепнул мне на ухо голос Эфы.
- Отлично ты отделал ублюдков, - улыбнулся Никодим где-то рядом. - Я и
сам не сделал бы лучше.
Они уходили, мои друзья. Пришедшие последний раз проститься со мной, они
уходили туда, где отдыхает день, где спят грядущие столетья и куда уходят
разбивающиеся о берег волны.
- Мы еще встретимся, мы обязательно встретимся! - шептал я им вслед, не
сдерживая прорвавшиеся наконец слезы.
- Конечно встретимся. А как же иначе. - На долю секунды Ольга заглянула
мне в глаза, задержавшись. - Не думал же ты просто так от меня отделаться.
Она всегда добивалась своего, Ольга. Я стоял и махал им вслед, пока не
понял, что кроме огромного, в полнеба диска солнца не могу больше ничего
разглядеть.
Быстро и уверенно я спустился вниз. Впереди был новый день и новая
жизнь. Я потянул на себя железную дверь, за которой была лестница, ведущая
во двор. И она не открылась. Где-то позади с грохотом рухнул стальной лист,
отрезая мне путь на крышу. Несмотря на то, что на чердаке не было ни одной
электрической лампочки, ни одного окна, он был залит светом.
Неестественным, холодным светом обитателей бездны. Из башни скользкими
лохмотьями плыл синеватый туман, гудящий словно рой насекомых. С
оглушительным и торжественным скрипом балки дрогнули и стали выпрямляться,
словно пружины. Тучи пепла поднялись с пола, кружась и оседая на них, меняя
цвет с угольного на первозданный, древесный. И сквозь все это, нестерпимо
врезаясь в сознание, сверкали, горели в башне перевернутые звезды.
Тот, кто так долго таился в углу, шевельнулся и выбрался на свет.
Прятаться ему было больше незачем. К скрипу балок на секунду примешался
короткий, отрывистый, так похожий на лай смешок.
- Кого еще ждем?
- Вадьку с Игорем. Да вряд ли они уже прийдут.
- Ну так что сидим-то? Бутылки взяли?
- Короткое позвякивание в ответ.
- Ну и отлично, идем.
- Подожди. А что это везде свет горит? Вроде не темно еще.
- А тебе то что? Проверка, может, у них. Электричество проверяют.
- Да не дрейфь! Если что - скажем подъездом ошиблись.
- Какой "если что"? Я тут вчера лазил - подъезд точно пустой, все охранники
в других, а здесь только будку начали строить.
- Во! А что же мы потом делать будем?
- Да ладно! Сунул охраннику пузырь и проходи спокойно. Познакомимся.
- Хорош трепаться. Пошли.
Пятеро совсем молодых ребят и тоненькая девчонка с волосами,
развевающимися на мокром весеннем ветру, взлетев по ступенькам, вошли в
подъезд. Дверь за ними захлопнулась. Откуда-то сверху раздался короткий
смешок, странно похожий на лай, а может это просто трещал лед на близкой
реке.
Это был старый дом с высоким чердаком и красивыми башенками.
20.04.1994
Grassy Inc.
Прим. LLeo:
Зы: Я конечно править не стал, но клянусь - ошибка в дате. Год 1996, ибо
GRASSY мне рассказывал в феврале, что записал свой сон - о гибели всех
друзей - после которого он обходит старые дома стороной, но рукопись
погибла. LLeo
Grassy 2:5020/268.99 18 Nov 97 06:17:00
С первым снегом, с первым снегом!..
Странно смотрелась и странно звучала зима в начале этой недели. Белые,
толстые, словно вышедшие на пенсию балерины, снежинки так и норовили не
просто упасть, а словно бы просыпаться отдельными коммунами на подернутую
мокрым инеем землю.
Было скользко и его вишневое пальто успело покрыться россыпью росинок -
бриллиантов грязи. Где-то впереди лежала станция метро, где то позади была
еще одна, наверное где-то рядом с ними существовали и все остальные, только
ему не было до них никакого дела. Куда он шел, зачем, откуда и когда вышел?
Давно уже забылось, отошло в небытие для него все это, какая в конце концов
миру и ему, как кирпичику мира разница, если кругом взяла да и наступила
зима?
Впереди раздалось тихое поцокивание копыт. Он улыбнулся, опустил руку в
карман и закурил. Тринадцатая в его жизни сигарета. Где-то на дне его
мыслей он надеялся, что темный повелитель откликнулся на его зов и пришел
забрать свою собственность и выполнить его сокровенннейшее желание.
Угрюмая конская морда с зашторенным бельмом глазом появилась из-за
куста и он отчего то вздрогнул и упал на спину. Лошадь вышла из некогда
зеленых зарослей целиком и остановилась рядом, недоуменно склоняя голову. В
зубах у нее болтался кусочек непрожеванного шнурка, в прошлосм служившего
деталью чьей то обуви. а сегодняшний день это перестало казаться забавным -
даже подчеркнуто незнакомая, несвойственная данному предмету локация не
могла вывести его из себя.
Где то на том берегу Борисовских прудов в любой момент мог раздастся
незатейлиый мат и переходящий в бег звук шагов. Потерявшийся всадник. Где
то он сейчас бродит, под какой из старых лип нашел ночлег...
Он поднялся на ноги и в голову к нему пришла нелепая мысль - мысль о
том, что возможно это и есть посланный ему небесами шанс. Он улыбнулся и
неловко, отталкиваясь и подтягиваясь влез в седло. Такой же плохой танцор и
всадник наяву, как великий воин и философ в грезах. Это должно было
получиться легко и изящно, а вылилось в очередной фарс, пусть даже
единственным свидетелем тому был он сам.
Он на секунду замер в седле, осваивая непростую науку держать
равновесие. Когда-то, очень давно, некий Белый Рыцарь учил маленькую
заблудившуюся, но точно знавшую свою конечную цель девочку, что в этом и
кроется секрет великого искусства.
Что нужно говорить, какие слова, он и сам не знал. Надеялся, верил, что
это придет само, что внезапно реальность перед ним поплывет, подобно
зеркалу широкого пруда и он вернется в мир, который так часто ему снится.
Так всегда происходило в его любимых книгах, так, хотелось ему, должно было
однажды случиться и с ним.
Лошадь под ним напряглась, вздрогнула, чуть было не сбросив его, и
медленными шагами направилась вглубь парка. Вишневое пальто цеплялось за
колючий кустарник своей длинной каймой и вероятно здорово рвалось. Однако
он не придавал этому никакого значения, просто не обращал внимания. Более
всего на свете сейчас ему нужно было ощутить в своих руках холодное
прикосновение предназначенногоему судьбою клинка, меча, который он не мог
не узнать, не мог не вспомнить. Однако этого не было. Как не было и
призрачной луны, сопровождавшей его неизменно в его ночных скитаниях, не
было русалок, выплывших встретить его у моста, не было завораживающего
полета ночного сильфа... Все было не так. Не так, однако он все еще
отказывался поверить в это.
Около ночного ресторана его сняли с кобылы, пару раз небольно дали по
морде, погрозили последствиями и отпустили на все четыре стороны. Он
закашлялся и полез в карман за четырнадцатой в его жизни сигаретой. Усадьба
светилась таинственными огнями, а из под недостроенного моста, где ему уже
случалось неоднократно ночевать, доносилась ночная песня охраяющего его
тролля. Хотелось верить, что за поворотом его встретит мерцающий портал или
прыгнет на плечи волк-оборотень, хотелось увидеть в небе неистовый полет
Дикого Гона, во лбу пульсировал родовой знак властителей Эльдорадо, манили
к себе почти различимые вдали ворота забытой ночной радуги, а по рукаву
рваного вишневого пальто позла незамеченная им до сих пор гусеница.
Он не обращал на нее внимания, унесенный своими фантазиями, призраками
и мечтами, а она которую минуту изо всех сил пыталась привлечь его
внимание. Дело в том, что она упала с гриба и никак не могла раскурить
кальян.
Grassy 2:5020/268.99 03 Dec 97 22:38:00
Колумб...
Вот такой реферат был мной однажды написан в плане подработки для
студента невесть какого ВУЗа... Теперь то за давностью лет можно его и
сюда...
Творческая работа на тему "Межкультурное общение"
500 лет тому назад испанский мореплаватель Христофор Колумб впервые
высадился на американский берег. Тогда же произошла и первая встреча
представителей развитой европейской и дикой индейской цивилизаций. Событию этому
посвящен не один десяток книг, фильмов, легенд и преданий. Большинство
историков-исследователей сходятся на том, что европейцы принесли в туземную
культуру блага технократичной цивилизации, позволили неразвитым в социальном и
бытовом плане аборигенам подняться над низким производительным уровнем диких сил
природы, не позволили примитивным животным инстинктам привести цивилизацию
туземцев к гибели. е без выгоды для себя, конечно же. Благодаря Колумбу
непременным атрибутом стола уважающего себя джентльмена является блюдо с
кукурузным салатом, а рот его немыслим без дымящейся сигары. Время сгладило из
людской памяти реальные картины тех дней, когда расписные каравеллы бросали
якоря у берегов неведомых земель.
Однако узелковые книги одного доселе неизвестного племени позволяют нам
предположить, что в действительности все было несколько иначе...
**********************************************
Бросили швартовы, и корабль сиротливо заскрипел мачтами. ечего делать -
приплыли. Пока еще там наверху раскачается матросня, старая жирная крыса Чалк
нетерпеливо понюхав воздух вибрирующим от изобилия незнакомых запахов носом,
бросилась в воду. Чалк довелось провести на Христофоровом корыте вполне
достаточно времени, чтобы понять: с таким капитаном к молочным рекам не
приплывешь. Крысе хотелось ломтя ядреного голландского сыра - зеленого, вкусного
- черного, пропахшего дегтем эля, теплой компании и твердой земли под ногами.
Чалк легко можно было понять - из сорока трех месяцев жизни тридцать она провела
в душном вонючем трюме, где собеседником ее, и это в лучшем то случае,
оказывался полудохлый от морской болезни таракан, а то и вовсе приходилось
довольствоваться обществом вяленого чучела трески. При этом Чалк отнюдь не
жаловалась на жизнь: судно подарило ей радости странствий, соленый ветер
приключений, привкус крови на губах после жаркой битвы с боцманским ботинком...
Эх, да разве поймет сухопутная крыса что такое море!
А ведь Чалк прекрасно помнила, как сама она десятимесячным крысенком, не
нюхавшим порохового трюма, в широком сапоге великого мореплавателя въехала в зал
короля Филиппа... Что за великолепное было время!
...Покачавшись на волне, корабль уперся таки носом в берег. Седоволосый
человек с хищным орлиным носом и горящим взором неспешной походкой сошел на
берег. Колумбу не доводилось еще водить свои флотилии так далеко от берегов
родимой Испании и он всем сердцем ощущал волнение, трепетное биение пульса
далекой Родины. Заслонив глаза от солнца сложенной козырьком ладонью, он ,
близоруко прищурившись, вгляделся в заросли тропических фруктов. По его
соображениям, время суток как нельзя лучше соответствовало вступлению в
непринужденный и дружеский контакт с коренным населением. Адмирал почесал кончик
носа, досадливым жестом отгоняя мелькающую перед глазами мушку, и остолбенел.
Из гущи лесных зарослей с ужасным треском и чавканьем показалось нечто.
Ужасно воняя и чадя в разные стороны, испуская густые клубы разноцветного дыма,
нечто подъехало к знаменитому мореплавателю и, недовольно рыча, остановилось в
дюжине дюймов от него. Побледневший Колумб судорожно сжимал в руке древко
корабельного топорика. Команда кораблей сбилась у дальнего борта, с ужасом глядя
на чудовище.
Послышался густой металлический звон, и из утробы неведомой твари выскочил
франтоватый джентльмен в галстуке. Поправив чуть съехавший на бок лорнет, он
чувствительно пнул свой экипаж в бок, грязно высморкался и повернулся к Колумбу.
- Привет, приятель! - махнул он рукой, - еважная нынче погодка для
серфинга_
- Ммммм... -только и сумел произнести испанец.
езнакомец, с изяществом бывалого дипломата расправив брови и изобразив ими
некий сложный танец, долженствующий видимо отразить сложную гамму его чувств,
полуоткрыл рот, сложив губы трубочкой, но затем внезапно расхохотался и извлек
из кармана разноцветный кулек.
- Вот, - с вызывающей расположение улыбкой протянул он сие великому
мореплавателю, - все твои заморочки, амиго, идут от плохого сорта чюви гама. Что
до меня, так я предпочитаю индейский сорт "Голливуда". Припоминаешь, как оно это
там, в рекламе? - И выразительно сделав паузу, он напел:
- Хэй, оглянись! "Голливуд" Чюви гам! Кругом жуют "Голливуд"!
- Чувак! - удивленно вскинул вверх брови все в том же сложном танце
абориген, глядя на остолбеневшего адмирала, -да ты, кажется, глухо не в системе?
- Приколись, Петро - бросил он в сторону джунглей - в полном отрыве
невгрузач!
еспешной походкой из чащи вышел средних лет мужчина в плохо простиранном
котелке и с тросточкой в руках.
- Так, - процедил он, - что мы тут имеем? Европеоид один, средней
сохранности. Запущенный. Паранойечка, опять же, кверулянтная_
Описав пару кругов возле ничего не понимающего Колумба, он достал из
кармана брюк лорнет и нацепил его на нос.
Вот что я скажу тебе, старина, - авторитетным менторским тоном обратился он
к испанцу. - до тех пор, пока ты не снимешь с себя эти дурацкие тряпки, которые
тебе нравится называть костюмом, ничего хорошего в жизни ты не добьешься.
Подмигнув своему растянувшему в улыбке до ушей рот товарищу, он покопался в
джинсовой сумке с надписью "Адидас" и извлек оттуда пучок перьев. аскоро
смастерив из обрывка ткани подобие повязки, он укрепил получившуюся конструкцию
на лбу испанца, отступив на шаг полюбовался делом рук своих, и счастливо
расхохотался.
- у вот, теперь ты похож на человека.
Обернулся к кораблю, помахал неведомо откуда, словно прямо из воздуха
материализовавшейся бутылкой "Джонни Волкера" и, протяжно протрубив оленем,
закричал:
- Эй, парни! Яйки, мясо, пиво, жрать!
Вечером, сидя у Миннесотского водопада, или чего то внешне неотличимого от
него, коренные американцы вели теплую дружескую беседу с экипажами Христофоровых
судов.
- И охота вам, парни, тратить время тусуясь в таких занудных захолустьях
как Европа с Азией, Все равно ведь при вашем уровне развития производственных
сил вам еще лет пятьсот не удастся должным образом эксплуатировать урановые
рудники. ефть вам, опять же, пока ни к черту_
Изрядно пьяный адмирал, перед глазами которого плясали разом четыре луны,
икая кивал головой.
- Точно-точно! То ли дело - здесь. Дикие _икк!_прерии, биииииик!зоны_ Рай,
да и только!
- Так за чем же дело? - с прекрасно сыгранным всплеском темперамента
осведомился туземец, - Долго ли? аша риэлтерская компания с удовольствием
предложит вам свои услуги массового расселения коммунальной Евразии, да еще и
практически без комиссионных_По рукам?
- По рукам! - в один голос сказали матросы.
Утром следующего дня уже знакомые нам туземцы стояли на берегу
Атлантического океана, махая платочками уходящим в сторону новооткрытого
материка судам. а всей огромной территории от восточных границ Ирландии до мыса
аходка они были сейчас единственными представителями рода гомо сапиенс.
Последний парус скрылся за горизонтом.
- у что, брат Писарро, -улыбнулся первый из них, -неплохую ролевушку мы с
тобой затеяли?
- Да уж! - расхохотался второй, - и как мы назовем все наше действо?
Как? - на секунду задумался первый, - Что ты думаешь по поводу "Сокровища
икков"? Или лучше назовем их инками?
***********************************************
Примечание переводчика:
Увы, нам неизвестно доподлинно, как там обстояло все на самом деле, неоспорим
лишь тот факт, что генетические достижения современных ученых с неопровержимой
уверенностью свидетельствуют о том, что индейцы Америки имеют европейское
происхождение, точно так же, как все обитатели Евразии - американское.
Не судите слишком строго - я писал под только что выпущенного из школы парня,
для которого это первый рассказ, а не сочинение...
Grassy (R) (tm), 2:5020/268.99 (Пят Янв 09 1998 11:42)
Автограф от ушедшей осени
I
Прет и плющит буквально от всего. Выходишь на улицу - видишь долбанутое
дерево, которое покрывается листьями исключительно зимой и понимаешь, что
это уже было, не здесь и не сейчас, а школы уже не будет и сны, в которых
робеешь перед доской с невыученным уроком и худшим наказанием тебе может
послужить выговор все у той же доски на классном часе, так и останутся
снами, как и та девочка, на класс младше, при виде которой в школьном
коридоре ты почему то краснел и, сам не понимая, что делаешь это
демонстративно, вступал в состязание кто дольше продержится голой рукой за
раскаленную батарею, а потом еще раз, но уже через рукав школьной формы.
Прет и плющит. Едешь на работу и на эскалаторе начинаешь подмигивать незнакомым
прохожим: лет десять назад они пугались или стучали по лбу, а теперь только
смотрят недоуменно - что делать, поколение внутривенной наркомании и "Забриски
Райдер", у нас была Саманта Фокс, у них Диаманда Галас, мы смотрели грузинского
"Непобедимого", они то же самое, но со Стивеном Сигалом, впрочем нет, его они
смотрели лет пять назад, сейчас пришли какие то другие киногерои
и Брюс Ли с Майклом Китоном, кажется, больше не в моде.
И когда они успели вырасти, все эти маленькие рейверы, гопники, банкиры?
Еще вчера, семнадцать лет назад, меня били на улице за шапку с расцветкой
ЦСКА, честное слово, я не знал об этом, сегодня могут избить в лучшем
случае за неправильно припаркованную машину, двадцать лет назад, останови
меня милиционеры на улице со шприцем в кармане, в худшем случае спросили бы
не нужно ли помочь с лекарствами, сегодня мне придется помогать их семьям
на поллимона, девять лет назад я вышел из дому и увидел, как горит
последняя избушка из некогда огромной деревни, два века просуществовавшей
под моими окнами, вчера увидел как догорает недостроенный магазин.
Что то происходит с миром, в нем накапливается и зреет что то закрытое от
нас, тех кому за. Стивен Кинг был прав - стариков надо убивать, надо
приносить в жертву всех, кто уже не ребенок, приносить в жертву неважно
кому, главное в жертву, главное, чтобы и следа от них не осталось и новое
могло стать подлинно новым не скрываясь за поворотом, чтобы те, кому
заполночь, могли найти свое завтра не в стакане с героиновым коктейлем и не
в игрушке об иных мирах, а в той же самой электричке "Москва-Питер",
неизменно везущей нас на юг, в Крым, в Амстердам, в Париж, в Австралию,
господи, куда угодно, где нас ждут и любят, где нам будет хорошо и где даже
солнце не обжигает кожу, а ласкает ее нежным кремовым загаром, который так
нравился соседскому мальчику Пете...
II
Хорошо, что в мире еще остались проруби! Это кто то напрасно придумал,
будто в них холодно и плохо, нет, прорубь это чуть ли не единственное место
в мире, где можно просто поиграть в самого себя, как бы стряхнуть наносное
и на время вернуться от жизни к правде. В воде мы все равны, все знаем, что
где то там, глубоко под нами, на самом деле нет никакого дна, нет даже
песка и рыбок, нет вообще ничего, и мы плаваем над этим, смеясь и
отфыркиваясь, торжествуя над темным безмолвием, а там, глубоко, нет совсем
ничего, просто нет - и не надо. Кажется, единственное, что я умею делать по
настоящему неплохо, это рисовать на льду снежинки. И лепить снежную бабу. И
слушать хорошую музыку, такую, чтобы гитара или труба, чтобы вязкий сонный
голос, но не ковбойский, нет, а усталый, как у Джоси Голдштейна или Самбуры
Миннерсиматы, чтобы с веток за окном залетали невесть как на застекленный
балкон снегири и бились, бились в замурованные окна не в силах выбраться, а
кошка точила бы об колонки когти и невозмутимо спала на коробке от
телевизора. Чтобы не нужны стали слова и звуки, чтобы свет кружился словно
бабочка и трепетали лепестки цветущей вишни на страницах зачитанной до дыр
книги, чтобы на кухне выкипел чайник и ты опять со вздохом заварил себе
быстрорастворимой вермишели - все как всегда, одиноко, грустно и чуточку
больно, но это та боль, с которой ты теперь будешь жить вечно.
Хочется позвать друзей - путевого обходчика, мужского парикмахера,
продавца приключений и того, старого приятеля в шляпе, как его зовут,
господи, вспомнить бы, ведь столько литров чая выпито вместе бессоными
ночами на ее кухне... А как звали ее? Ведь обещал, что никогда не
забудешь... Она тоже обещала так много, но ведь это же не оправдание,
правда? Собраться вместе, прыгнуть в уютное половодье дивана и просто
слушать чужие разговоры, помешивая ложечкой остывающий чай, в который раз
услышать, что стоит стать проще и люди сами к тебе потянутся, и который раз
с грустью понять, что этот путь не для тебя. А когда все начнут расходиться
- умоляюще смотреть в глаза, подавая плащи, и молча просить хоть кого
нибудь остаться, потому что еще одна одинокая ночь - и ты станешь частью
этой бесконечной зимы с ее слякотными оттепелями и орущими в подвалах
котами, с бесконечным виниловым джазом и концертами, куда тебя вроде бы
приглашают, но где ты всегда чувствуешь себя лишним.
"- Что такое расходный материал, Джонни?
- Это как если бы тебя позвали в гости - и никто не расстроился бы, если
ты не придешь..."
"- Джонни... Ты не расходный материал..."
Не умирай, Коу, не умирай пожалуйста, хоть на этот раз, ведь не зря же я
смотрю этот старый фильм сто шестнадцатый раз, каждый раз мечтая, что на
этот раз ты не рухнешь в этот ручей и не прошепчешь про себя что то на
незнакомом мне вьетнамском, и где то там, далеко, волны не будут биться о
берег в шторме, что приходит раз в пятьдесят лет, и Юта не бросит вслед
бегущим к маленькому пирсу "Он не вернется..."
III
Новый год и Рождество - очень грустные праздники. Не желает, словно
взбунтовавшись против предопределенности, отправляться поздравительное
письмо, двадцать раз на дню развязываются шнурки, не позволяя тебе
отправиться в Питер, с крыш срываются сосульки и падают мимо тебя, а ты
ходишь по улицам и смотришь с надеждой вверх, мечтая, чтобы одна из них
наконец продырявила твою голову, маленький глюпий Войча, за углом на
пустыре дворники жгут невлезающий в переполненные баки мусор, а в ларьках
продают поддельную водку. Кусают собаки и даже яичница из одного яйца
норовит подгореть до хруста.
Новый год и Рождество - очень одинокие праздники - даже если тебе есть
куда пойти ты все равно не будешь там дома, а дома ты всегда будешь один,
кто же по доброй воле приедет к тебе кроме совсем уж чокнутых и старых
одноклассников, на которых можно ворчать и посылать за портвейном, а потом
всерьез гулять по зимнему парку, как было это когда то, когда мир все еще
был как на ладони и от зарплаты до зарплаты все равно находилось на что
выпить... Нет, не приедут они, и не надейся. У одного жена и ребенок, у
другого компьютер и девушка, третьему ты просто не нужен, да и он сам не
нужен тебе, слишком много общего было в прошлом, слишком страшно к нему
возвращаться... "Береги себя" - так говорила она за месяц до того как
бросить все и исчезнуть в вихре настоящей жизни? Правда грустно, кошка, что
мы не курим? Правда.
В кармане нет даже двух тысяч на чай. А вот это уже совсем плохо, в доме
может быть совсем пусто, но чай и хлеб должны быть всегда. Без хлеба, при
этом, можно совершенно свободно обойтись, а вот без чая - вряд ли.
Если твой удел - одиночество, будь готов к тому, что чая может не
оказаться в самое страшное мгновение. Да ладно, в конце концов главное -
что еще есть чем накормить кошку...
С Новым Годом вас, мои дорогие! С Новым Годом, и пусть он не будет для
вас таким же страшным, как был для меня год уходящий...
Grassy 2:5020/268.99 14 Jan 98 18:36:00
H.P.Lovecraft "Bear star"
Вот, нарыл в инете на сайте Лавкрафта незнакомый мне рассказ и попытался
его перевести. Собственно это первый мой опыт перевода - пинайте сколько
хотите.
Мир героиновой мечты... Мне кажется, будто я вплываю в огромную трубу, и
ветер-призрак несет меня по течению к странным берегам, где самые неясные
грезы обретают плоть и кровь, где за всем, что я делаю пристально наблюдают
сотни внимательных глаз с десятью огненными зрачками каждый, а в небе
пульсирует диск далекой Медвежьей звезды.
Мир десяти солнц. Кажется так я назвал его отыскав. Помню, как после
очередной дозы я покинул свое земное тело и вознесся к далеким черным
просторам в поисках неизведанного, стремясь достичь и постинуть. Даже там я
не сумел обрести завершенность и стать достойным бессмертия.
Сколь я себя помню - надо мной горело красное око Медвежьей звезды. Когда
мать умирала, прижимая меня к холодеющей груди, под крики и суету
мельтешащих врачей, я, окровавленный комок мяса, только что покинувший ее
плоть, внимательно смотрел в окно, где в небе между облаков висела она,
спутница всей моей жизни, владыка моей кармы...
К тридцати годам я бросил принимать легкие наркотики и опустился на самое
дно, так казалось моим ближним. Видимо я и впрямь внешне производил
впечатление опустившегося человека - некогда огромное состояние было
спущено за долги, имения проданы, жена с детьми бросила меня и уехала в
Новую Голландию в поисках спокойствия и наежности, которые я, жалкий жрец
психохаоса, давно уже не мог ей обеспечить. Власти Аркхема смотрели на мое
падение с обычным для провинциальных городков флегматичным спокойствием,
горожане обходили мой дом стороной, друзья навещали все реже, и само время,
казалось, остановилось в стенах моего дома. Я поздно открыл для себя опиум
- мой учитель, сухой седовласый йог Сакхачава порекомендовал его мне, когда
я рассказал ему о своих первых вневременных путешествиях, погружениях в
далекие космические бездны и беседах с их обитателями - призрачными
свечениями неясной природы, жителями холодных звезд, поклоняющимися
межатомному хаосу, чье имя милосердно скрыто за словом Азатот и чьим
посланцем в наш мир является ползучий ужас Ньярлатотеп. Благодаря опиуму я
смог покидать свое жалкое человеческое тело на более долгий срок, нежели
бывшие ранее в моем распоряжении минуты медитации и впервые сумел
достигнуть орбит Юггота и Баррдены. Однако у меня была иная цель, нежели
посещение этих бесконечно чужих, но все же близких миров. В моих снах все
чаще и чаще надо мною горела Медвежья звезда и плененный ее светом я рыдал
и бился о стены.
Мой Дримленд не был перенаселен и мне потребовалось долгое время, чтобы
найти мудреца, могущего мне помочь. Старый как время жрец Шаб-Ниггурат
Мтенгху согласился сопровождать меня на моем пути, но за день до того, как
мы должны были отправиться в путь был найден с разорванной глоткой на полу
своего храма и все огни Ктулху не смогли защитить его от того, ужаса, что
он узрел перед смертью. Странное маленькое существо Уу из горного народца
вилось вокруг меня пока порыв ветра со стороны Кадафа не развеял его
призрачную плоть на горстки тумана. Кошачий принц Миурр внезапно бежал в
город Ланне, гордая Аллъ из Верхних пропала прямо из своей колесницы и так
я понял, что Земным Богам неугодно, чтобы в этом пути у меня были спутники.
И однажды ночью, приняв огромную дозу опия я отправился в путь один.
Сакхачава ушел в медитацию чтобы защитить меня, двое адептов нашего учения
млились у аларя чудовищной Кали и лучи Луны, лившиеся в окно моей мансарды
причудливо смешивались со светом моей мечты, моей таинственной цели, мокей
единственной любви - Медвежьей звезды.
Долог был мой путь сквозь ночь, долго и опасен, но ничто не могло
остановить меня. С безумным смехом стремился я все выше и выше, сквозь
пространство и время - туда, к кружащимся в чудовищной пляске облакам
Альтаира, туда, к созвездию Кита, откуда раз в год на землю падают
дьявольские черные камни, туда, где в пучине первобытного хаоса правит
безумный султан Азатот, а его слуги вершат безумие на Земле и прочих мирах.
Не раз и не два думал я, что близок к конечной цели своего путеествия - о
ней нашептывали мне несущиеся на мощных крыльях гриьы-жуки с Юггота, о ней
пели сладкозвучные Варви, чьим дыханием становится ночь, лучи света с
отдаленных звезд слагались передо мной в путеводные знаки и само
пространство расступалось, указывая мне верную дорогу.
Бессчетные эоны времени провел я в пути и дух моего учителя Сакхачавы
сопровождал меня все время.
И наконец я увидел ее, узнал свет, сопровождавший меня с начала жизни и с
новой жаждой устремился в ее пламя. Ничто не могло остановить меня -
напрасно кричали мне вслед адепты Кали, напрасно сам великий Цхатогва
возопил ко мне из Р'Льеху и напрасно донесся до меня лай ужасных Гончих
Псов. Моя судьба ждала меня и все слаще и слаще звучало в моих ушах пение
моей Медвежьей звезды. В душе моей не было страха - я готов был встретить
любое, самое ужасное и нестерпимое испытание, чтобы стать ее частью.
Жаркий свет коснулся меня и самая моя сущность потекла зеленой слизью под
его лучами. Невероятная сила наполнила и взорвала мое астральное тело и где
то там, в старой мансарде Аркхема вздрогнуло и забилось в агонии мое
физическое тело. Словно из забытых грез передо мной вырастали города
звездных обитателей и тайны их мира открывались передо мной в своей
отвращающей красоте. Яркие чужие звезды... Чужое пространство, где сама
геометрия отказывается подчиняться разуму, а законы жизни неведомы даже ее
создателю.
Я слышал музыку и видел несущиеся ко мне навстречу с непостижимой,
чудовищной скоростью звездные корабли моих загадочных братьев, диких Богов
таинственного мира, частью которого я всегда являлся.
Желания мои кончились и мир обрел незавершенность. Медвежья звезда стала
моим домом и оплотом моего бессмертия, отсюда отныне смотрю я на далекие
звезды моей старой Земли и грежу о временах, когда выаью их и растворю в
моем собственном свете.
Grassy 2:5020/268.99 21 Jan 98 03:31:00
Автобиография
Роберту Энсону Хайнлайну - за
"Дорогу Славы" - нет другой
книги, которая так много могла
бы рассказать юным Воинам...
...Мне было больно, страшно и одиноко, и я придумал себе мир, мир Паэна.
Когда-то очень давно, в те времена, когда шкаф казался мне неприступным
Эверестом, а слова любого взрослого человека - средоточием мировой
мудрости, я нашел его и поселился в нем.
- ...Какой у вас красивый мальчик! - часто говорили маме незнакомые
люди на улице. Наверное, я и впрямь выделялся из толпы одногодков в то
время. Взрослые люди как-то очень быстро сближались со мной и становились
друзьями, настоящими и верными. А сверстники меня не любили.
Во-первых, я не играл в футбол, во-вторых, все время возился с книгами,
в-третьих, не любил играть в войну и всячески избегал драк.
- Вон, смотри, Профессор идет... - шептались они и кидали в меня
из-за угла снежком. Я не обижался. Ну в самом деле, откуда им было
знать, что футбол в Паэне - это искусство, а не игра, книги - часть образования,
которое я получал от лучших ученых моего королевства, а войны...
Сколько я их повидал на своем веку... Вполне достаточно, чтобы
возненавидеть их. Еще я любил знакомиться с продавцами магазинов. Любых
- продовольственных, булочных, универмагов. Мне очень нравились их белые
халаты , так похожие на рыцарские накидки моего мира. Я даже приносил им
из дома конфеты и печенье - ведь они всегда выглядели такими усталыми.
Соседи часто подшучивали надо мной по этому поводу.
- Эй, отнеси мяснику котлетку! Он сегодня очень бледный.
- Эй, угости кассиршу пряником. Ей на свою зарплату такого век не купить.
- Ха-ха-ха.
- Хахахаха.
Когда я слышал такое, я уходил в Паэн. Там надо мной никто не смеялся.
у, почти никто. о об этом чуть позже. Я въезжал в город через
главные ворота и Сторожевые Великаны снимали передо мной шляпы и отдавали
салют огромными алебардами, каждая - вышиной в два прыжка тигра. Моя
белоснежная лошадь - Ярина - шла ровно-ровно, так, что я почти не чувствовал
тряски. Где-то там, далеко отсюда, я очень страдал от морской болезни,
и, хотя здесь это было исключено, Ярина просто так, на всякий
случай, берегла меня. Она была совершенно необыкновенной лошадью, моя
Ярина.
Почему у всех лошадей цыганские глаза? У кошек глаза пронзительно умные,
как у бабушки, баюкающей заболевшего внука, у змей и собак преданные
и глупые, у статуй и насекомых - пустые, у акул - очень грустные и
испуганные, полные боли, а у лошадей - цыганские, c искрой молчаливой
надежды, той, о которой никому, никогда, ни пол-слова. Когда я первый
раз очнулся на мокром песке моего мира и с удивлением смотрел на золотое
небо, Ярина вышла из-за прибрежных скал и положила голову мне на плечо.
Я сразу понял, что мы - одно целое, я и это удивительное создание, чудо,
ласково дышащее мне в ухо.
Дети города издалека узнавали меня и выбегали на улицы.
- Грэсси! Грэсси! Герой вернулся! - кричали они радостно и смеялись
от счастья. Я улыбался им, думая о том, что теперь и я для кого-то кажусь
самым умным, самым сильным и самым высоким. Скорее по привычке, но
не без затаенной радости и улыбки я поднимал правую руку и творил маленькое
чудо для всех этих проказников - одаривал их леденцами, куклами,
шариками. Как-то я наколдовал им по порции эскимо - первый и последний
раз, слишком много ребят лежало потом в постелях с текущими носами и
болью в горле. А лечить я тогда еще не умел, слишком был молод, хоть и
самоуверен. е по годам.
Около дворца меня встречал сам Король. Обязательно в мантии, со скипетром
и при короне. Бедный! Даже в летнюю жару он выходил мне навстречу
в мантии. Почему-то он решил для себя раз и навсегда, что при встречах
со мной носить ее обязательно. Остальное-то время она висела в самом
дальнем шкафу, но как только улицы наполнялись восторженными криками
мальчишек, а девочки, краснея, бежали домой, спеша одеть самое парадное
платьице, Король, страшно волнуясь, извлекал ее на свет и, тяжело пыхтя,
надевал. Он очень гордился этой мантией и я никогда не забывал напомнить
ему, как замечательно он в ней выглядит. Король и впрямь неплохо в ней
смотрелся, особенно вечером, когда мы втроем - я, он, и Придворный Шут
сидели на веранде замка и пили горячий чай с бубликами.
- Какой сегодня закат! - мечтательно говорил Король, глядя на искрящиеся
вдали горы. - Каждый новый день приносит новый и новый цвет, каждое
утро горы просыпаются чуть-чуть иными, чем накануне.
Он очень любил смотреть на горы, Король. И он видел их куда более яркими
и чудесными, чем кажутся они большинству из нас - он видел и любил
их такими, как они есть. Каждый раз Королю удавалось удивить меня, хотя
поражать воображение людей полагалось мне - волшебник все-таки. А однажды
он показал мне нечто совершенно необыкновенное...
* * * * * *
- Что это ты такое рисуешь, Димочка? - Ольга Егоровна, самая молодая
учительница в нашей школе наклонилась ко мне. а вид она не сильно отличалась
от учениц выпускного класса - распределилась после Репинки в нашу
школу и так и не смогла уйти, отработав положенные полгода. В Оленьку
были влюблены полшколы мальчишек, а девочки старались одеваться как она
и тщетно пытались подражать ее летящей походке. Ходила она необыкновенно
- словно ее несла волшебная сила на ковре-самолете в доле дюйма над землей.
Я знал только одну еще девушку, которая ходила так же, но она жила
не здесь, а в Паэне. Я с трудом оторвал карандаш от бумаги и посмотрел в
ее глаза - будто окунулся с головой, ворвался в солнечное утро и лучики-зайчики
прилипли ко мне. Бедово у меня обстояли дела с рисованием...
Если мы рисовали животных, то мне приходилось обязательно подписывать
рисунки - около белки, даже если она и сидела на елке и ела шишку, я
крупно писал "Белка", иначе все начинали удивляться, как плохо я нарисовал
лошадь. Рисовать я любил, хотя не очень мне это удавалось. А уроки
рисования, как и все мои одноклассники, обожал и с ужасом думал, что через
два года они кончатся и Оленьку мы будем видеть только на переменах.
- Это - ночная радуга, Ольга Егоровна, - робко сказал я.
Класс загудел и начал оборачиваться на меня. А Оленька, умница, смотрела
на рисунок именно так, как и надо. Ее брови изумленно поднялись, и она
совсем по-особому взглянула на меня. Мне показалось, что она хочет о
чем-то меня спросить, но в последний момент она сглотнула вопрос и,
подплыв к доске, высоко подняла руку с моим рисунком.
- Посмотрите, посмотрите, ребята, какое чудо! Все слышали? Это - ночная
радуга.
Я еще не успел закончить рисунок, но уже видны были на нем дрожащие
капли ночного дождя, только что родившийся ветер, спешащий облететь весь
мир, далекие горы, тихие спящие озера, грустные глаза звезд среди облаков
и над всем этим она - словно танцующая фея, легкая, причудливо изогнувшаяся
ночная радуга. Это неверно что она серая. И неправда что в нашем
мире ее не бывает. адо лишь попытаться, выйти ночью из дома сразу
после дождя, долго долго идти , не думая о том куда приведет тебя твой
путь и твоему взору откроется сияние ворот мечты - переливы воздуха -
ночная радуга. К ней можно подойти, даже коснуться - тогда раздадутся
неслышимые колокольчики. Она может быть большой-большой, выше дома, выше
городских башен, а может оказаться ростом с тебя - всегда такая, о какой
ты мечтаешь, и в то же время сама по себе... Ольга Егоровна и я вошли в
кабинет директора. Владислав Иванович стряхнул с себя сон и хозяйственным
взглядом начальника окинул весь кабинет сразу.
- Что случилось, Ольга Егоровна? - спросил он Оленьку, даже не посмотрев
на меня. В мире, где он жил и куда уходил, наверное и вовсе не
было мальчишек-школьников - одни только голые стены, на которых непонятно
как появлялись иногда нехорошие надписи.
Оленька положила перед ним мой рисунок.
- Вот! - сказала она звонко и умолкла. Ей хотелось, понял я, показать
этот мой рисунок всем, всем, всем, поделиться нечаянной радостью.
- Гм... - сказал директор, и, -не может быть, - поднял на меня глаза.
- Твой? - строго, но уже зная ответ наперед спросил он.
- Мой, - честно сознался я.
- Будем исключать, - сказал директор и потянулся к телефону. е увидел
он моей радуги. Решил, наверное, что я сделал что-либо ужасное.
Оленька ахнула и уронила ключи от кабинета. Ключи упали на пол и зазвенели,
словно струны арфы.
- Что вы, что вы, Владислав Иванович, - защебетала она, - я совсем не
о том. Вы поглядите - это же настоящее чудо. Я за все время работы у вас
такое в первый раз вижу. Тут же...
- Гм... - перебил ее директор. Он еще раз посмотрел на мой рисунок и
на лице его появилось выражение, долженствующее означать одобрение. Приподнявшись
на стуле и поправив галстук, он вновь потянулся к телефону и
веско сказал:
- Будем повышать.
И хотя он смотрел на рисунок с видом знатока, я понял, что ночную радугу
он так и не увидел. аверное она испугалась его и превратилась в
ласточку или в лужицу лунного света. А может быть специально для него
приняла вид указки или папки для документов на краю стола.
И меня повысили... На следующий день ко входу школы подъехала машина
и меня вместе с Оленькой отвезли куда-то очень далеко, где было много
плотно закрытых дверей. За двери Оленьку не пустили, а я неожиданно оказался
перед грозными дядями и тетями, смотревшими на меня так, что я
сразу понял - это Комиссия.
Они внимательно смотрели на мой рисунок, вертели его в разные стороны,
смотрели на просвет, даже лизнули один раз, кажется. При этом они
говорили между собой на совершенно непонятном мне языке, и я лишь краешком
уха улавливал непонятные слова: "пропорция", "гаммопалитра".
- Что ж! - сказала, наконец отсовещавшись, Комиссия, - Раз ты сумел
такое нарисовать простым карандашом - может у тебя есть талант.
- Должен быть талант! - вмешался как две капли воды похожий на нашего
директора мужчина, - Согласно ГОСТу!
Это наверное Председатель, - догадался я. - А последние слова точно
уж волшебные...
- Вот тебе ватман, линейка и карандаш. Как называется твоя работа?
- Это - ночная радуга, - сказал я несмело.
- Вот и прекрасно, - сказала комиссия, нарисуй нам радугу в разрезе.
- Как это - в разрезе? - не понял я. - Разве можно радугу разрезать?
- Можно. - сказала комиссия. - Согласно ГОСТу. Сечение фронтальное,
сечение горизонтальное, сечение вертикальное.
И они тоже не увидели на рисунке радугу. е хочется даже думать, что
они там разглядели.
Вместо всех этих сечений я нарисовал им море, корабль с парусами,
солнце и ветер. Потом я взял их всех и посадил туда, и отправил в плавание,
к далеким островам.
- Что это? - загалдели они, - куда мы плывем? Что за беспорядки?
- Вы будете искать неоткрытые острова, - сказал им я, - и наносить их
на карты. Ведь каждый неоткрытый остров мечтает об этом. - И я добавил
волшебные слова - Согласно ГОСТу.
Потом я подул на паруса и корабль вместе с Комиссией быстро скрылся
за нарисованным горизонтом. есколько дней - и они снова станут людьми,
а не Комиссией.
* * * * * *
После чаепития Король вел меня в галерею у тронного зала и показывал
новые картины. Обычно это были портреты Принцессы. Самой принцессы я никогда
не видел, хотя, кажется, знал всю жизнь. С ней всегда что-нибудь
происходило - очень опасное и ужасное. Странный человек - Король. а его
месте я не лгал бы мне, а сразу бы сказал суть дела. о он так смущенно
на меня смотрел, что я и без слов все понимал.
- Опять беда? - спрашивал я.
- Опять... - краснел, совершенно как пойманный со шпаргалкой мальчишка,
Король.
- Что же с ней сегодня? - спрашивал я, пристегивая к поясу ножны.
Иногда это были драконы, чаще - черные маги или простые разбойники.
- Почему же вы сразу не сказали, Ваше Величество?
Король отводил глаза и тихо говорил:
- Ну сколько же можно... Мы и так перед вами в неоплатном долгу. Может,
как-нибудь своими силами.
- Как же, своими силами, - вмешался Шут. - Где они, эти силы? У рыцарей
своих забот хватает, все волшебники тоже заняты. А он что - он - Герой,
мечом взмахнул и дело сделано. Слава и почет. Горожане ликуют. Другой
бы давно погиб, а ему - все нипочем.
Нехорошо он при этом смотрел на меня. Как-то так недобро, словно я и
был тем злодеем, что похитил Принцессу. В такие минуты я не понимал его,
хотя и чувствовал, что говорит он о чем-то важном.
- Ну-ну, - примиряюще говорил Король. - В конце концов у него же
просто работа такая. Я вот - Король, ты - Шут. А он нас всех создал и
теперь бережет.
- От кого бережет? - не хотел успокоиться Шут. - От нас самих? Создал
он нас, говоришь? Может и создал. А теперь играет, как солдатиками оловянными.
Только есть ведь такие солдатики, что его самого на штык оловянный
однажды насадить могут.
Нет, не понимал я тогда Шута. Да, у меня на самом деле не очень получалось
серьезно повоевать. Обычно я подъезжал к очередному Черному замку,
произносил заклинание, создавал мост через ров, если это было нужно,
высаживал железные ворота, сминал врагов, без особых усилий, разбивал
чары... Сам бой я помнил плохо - только знал, что выиграл в конце концов.
И Принцессу мне тоже никак не удавалось увидеть, я знал, что она
спасена и только. Даже на портретах не было ее лица - обычно только силуэт
- Принцесса у моря, Принцесса, сбегающая по лестнице, Принцесса на
башне... Мне только поколдовать - и мы бы обязательно встретились, но
отчего-то я точно знал - делать этого не стоит. Еще не время.
* * * * * *
- Ну, вот что, - сказал учитель географии, закрыв конспекты. - Сегодня
я не буду вам ничего рассказывать. Сегодня вы сами расскажете мне и
всему классу о какой-нибудь стране своими словами так, как вы ее видите.
Вопросы есть? Кто начнет?
Первой (и единственной) подняла руку отличница Иванова. Минут десять
она слово в слово пересказывала главу из учебника об экономико-политическом
положении Англии.
- Во дает, - восхитился мой сосед Лешка, - ни разу не ошиблась! - он
следил за нитью рассказа по учебнику. - Всю ночь, наверное, зубрила.
- Садись, Иванова, - оборвал ее географ. - Похвально, конечно, но
ждал я немножко другого. Кто дальше?
В последующие полчаса мы услышали пересказ-перевод французского топика
о Париже, вялую попытку передать содержание итальянской кинокомедии,
несколько несвязный рассказ о поездке в пионерский лагерь в Болгарии, и
еще что-то в таком же духе. У географа было такое лицо, словно у него
третий день подряд ноют зубы.
- Еще кто-нибудь хочет? - как-то совсем жалостно спросил он.
еожиданно для себя я встал и поднял руку.
- Ну, а у тебя что? - спросил учитель. - Тоже Англия? Или, может, капитализм
ругать будешь?
- Нет, -ответил я. - Мне хочется рассказать совсем о другом. Эта
страна совсем не такая, как все другие. Там все иначе. Даже небо там не
такое, как у нас. И я рассказал им о Паэне, каким я видел его - о поющих
деревьях и шепчущихся скалах, о янтарном море и золотом небе. Я рассказал
о живущих в этом мире людях и волшебных созданиях, крылатых кентаврах,
феях - творящих водопады, менестрелях, бродящих по дорогам и играющих
на рогах единорогов, об утренней лодке, которая привозит солнце и
лодке вечерней, где засыпает ночь, о цветах, распускающихся вечером, а
днем превращающихся в бабочек, о горных великанах, сторожащих источники
нимф, об отважных рыцарях, бродящих по свету и охраняющих спокойствие
мирных людей, о прекрасных их дамах, чей удел - ждать, я спел им как мог
песни моего мира, нарисовал в воздухе живые разноцветные облака, предложил
всем напиться воды зачарованного родника... В эти минуты я находился
сразу в двух мирах и мой рассказ был мостиком между ними, мостиком, по
которому я приглашал всех пробежать вслед за мной.
Внезапно я понял, что класс давно уже опустел - вместе со звонком все
поспешили по домам. И только учитель географии не отрываясь смотрел на
меня и жадно ловил каждое мое слово. А в дверях замерла Оленька и по ее
щеке отчего-то текла слезинка. За окном было уже темно. Сколько же это я
говорил? - Продолжай, мальчик . Продолжай... пожалуйста, - тихо попросил
географ. А я отчего-то вдруг разом потерял нить истории, словно исчерпал
до дна свой словарный запас. Из коридора раздались шаги, и за спиной
Ольги Егоровны выросла грузная фигура директора.
- Гм... - как всегда содержательно сказал он. - Приветствую, Федор
Анатольевич. Что тут у вас? Снова Антонов? Будем посылать на городскую
по географии?
- Извините, - пискнул я и, вдруг сорвавшись с места, под недоумевающим
взглядом директора выскочил из класса и что есть духу побежал вниз
по лестнице - скорее домой.
* * * * * *
...Замок, в который я попал, был очень странным. Верная Ярина осталась
у дверей, а я перешагнул порог и вошел в стеклянные стены. Издали
город казался сотканным из драгоценного хрусталя, в лучах закатного
солнца он блестел неземным сиянием, которое иногда тревожит и манит нас
к себе в детских снах. Мне казалось, что он очень далеко, но всего через
несколько минут я добрался до его стен. Ворота города были открыты, и
ветер раскачивал висящие над входом хрустальные подковы. Прямо за воротами
когда-то был базар - рядами стояли лотки, прилавки. И было такое
ощущение, что минуту назад здесь кипела торговля, ходили и приценивались
к товарам коробейников покупатели, кувыркались на подмостках акробаты,
горланили песни актеры, развлекали народ. А теперь словно порыв ветра
подхватил их как желтые осенние листья и унес с собой, оставив площади
лишь память и далекое, на грани восприятия, эхо.
Копыта Ярины стучали по прозрачной мостовой. Мы медленно поднимались
в гору, ведущую к прекрасному замку. Мимо нас проплывали, уходя за спину,
деревянные и глиняные домики. Я видел сквозь их распахнутые двери
накрытые столы с дымящимися тарелками, неловко откинутые занавески, небрежно
брошенные на кровать свежие, только что собранные цветы. о ни в
одном из домов не было людей. Куда же они делись? Первый раз я встретился
в Паэне с чем-то, что не очень ясно понимал, чего не мог объяснить.
...Я шел по дворцу, улавливая все те же отголоски ушедшего присутствия.
Мне было холодно и немножко страшно. Мои шаги звучали гулко и
очень громко. "Ты лишний здесь, ты не нужен нам. Разве сам ты не чувствуешь,
что здесь тебе не место?", - шептали в моей душе чьи-то голоса.
Я спешил в тронный зал - почему-то мне казалось, что там я обязательно
кого-нибудь встречу, нет, ни когонибудь - там будет много-много людей,
все горожане и мы все вместе посмеемся этой шутке. "у пусть же они окажутся
там, пусть же там будет хоть ктонибудь, хоть кто-нибудь", - шептал
я зажмурившись, чтобы не видеть сводящего меня с ума призрачного сияния
и великолепия. Есть такая красота, которой человеку не стоит видеть,
иначе он рискует потеряться и навеки остаться в ней. Вот еще один поворот
- я радостно вскрикнул, увидев, что в зале кто-то есть. Как я и думал,
около трона кто-то стоял. Я ворвался в зал, срывая дыхание, задыхаясь
от усталости и увидел огромное зеркало, в котором отражался я сам. И
когда я упал на колени и разрыдался, мне послышался чей-то далекий и едкий
смех.
* * * * * *
Учитель физкультуры был обладателем сложного восточного имени - Абдулрахмат
Омаркадьевич и, по причине постоянно возникающих у нас сложностей
с его произношением, отзывался на Абдул Омарыча.
- Что, Антонов, не получается? - с презрением, которое у него не
очень хорошо получалось скрывать, бросил он мне.
Я в двадцатый, сотый, тысячный раз стиснул зубы и бросился вперед.
Так, разбег взял хороший, теперь главное не остановиться, вот, еще немного,
прыжок, и сбитая планка оказалась рядом со мной на матах. После
уроков он остался со мной, чтобы подтянуть меня в прыжках в высоту. Физкультура
была единственным предметом, ставящим под сомнение мой очередной
годовой Похвальный Лист. икак, ну никак не мог взять я проклятую
высоту.
- Какой же из тебя солдат получится, Антонов? - татарский акцент добавлял
язвительности в голос учителя. - Беда одна. А на улице как ты за
себя постоишь? Отбиться не сможешь, ведь да? ет? У нас в Казани такие
как ты не выживают. Или ты боец или никто. У меня дед генерал, отец полковник,
а я с такими как ты здоровье трачу. Смешно. Эх, поплачешь ты в
армии, помяни мое слово, горевоин.
А у меня в ушах звучали слова из песни, которую я недавно слышал от
Шута:
Истины простые кажутся нетленными,
Только очевидное нелегко принять...
Видишь ли, есть Воины, а есть военные
И последним первыми никогда не стать.
Слишком поздно я понял, что произнес это вслух. Лицо физкультурника
цветом сейчас больше всего напоминало крепкий борщ.
- Что ты говоришь? Да ты как посмел, мальчишка!
Его рука взлетела над головой, чтобы дать мне пощечину. И тут дремлющая
во мне сила пробудилась - я почувствовал, что на меня смотрит весь
древний Паэн. Я вложил в его руку меч, настоящий, булатный. Такой же меч
крепко сжимал и я. Он остолбенело замер, а потом на его рябом лице полыхнула
хитрая улыбка, и он рубанул со всей силы сверху. аверное, подумал,
что все это ему снится и решил во сне отыграться за все свои дневные
неудачи. Тем более, что сон прекрасно объяснял и мою неслыханную
грубость.
О чем тут говорить? За две минуты я три раза давал ему возможность
подобрать с пола выбитый мною клинок. а четвертый раз я провел ложную
атаку, притворно раскрылся и, дождавшись, пока он, обрадовавшись, рубанет,
подтолкнул его в сторону, накренив лезвие движением кисти. Когда он
упал, я приставил на долю секунды кончик клинка к его горлу. Ох и очумелые
же глаза у него были. еожиданно до меня донеслись звуки аплодисментов.
В дверях стояла Оленька, смеялась и хлопала мне. Я отдал ей салют
мечом и продолжил творить чудеса, убрал стены и потолок. а месте перекладины
появилась стена высотой в три человеческих роста. Я свистнул, и в
ответ мне донеслось радостное ржание и стук копыт. Ярина, верное мое чудо,
как легко и плавно взяли мы эту высоту, почти без разбега. Я никогда
не сомневался в тебе. Сверху на Оленьку я просыпал нежнейшие цветы, тонкие,
как блеск ее глаз. А потом вся моя сила вдруг покинула меня и я
оказался прямо перед растянувшимся посреди спортзала Абдул Омарычем, недоуменно
мигающим глазами. Рядом лежали две спортивные рапиры, оставшиеся
от тренировки секции фехтования. А у окна стояла Оленька и под ногами
ее был ковер из неизвестных цветов, таких весенних, таких нездешних. А
удивительный запах их чуть слышно смешивался с терпким, почти неуловимым
ароматом лошадиного пота, и откуда-то издали доносился затухающий цокот
копыт.
* * * * * *
- Пойдем, - чья-то рука легла мне на плечо. е поверив в это, я
вздрогнул и обернулся. За моей спиной стоял Шут и очень грустно смотрел
мне в глаза. Он взял меня за руку и повел к выходу.
- Постой, подожди, - залепетал я в совсем не подобающей герою манере.
- Скажи, где мы... И где все... Что это за город, почему здесь не действует
мое волшебство?
е останавливаясь, не оборачиваясь, не отвечая, он довел меня до выхода,
сел сзади на лошадь, и мы вернулись к городским воротам.
- Скажи, - спросил он меня, - когда ты создал наш мир, хотел ли ты
понастоящему остаться в нем навсегда? - Он не дождался ответа и продолжил.
- ет, Милорд Герой. Тебе важнее всего оказалось продолжать играть
в свои игры, которые ты перенес к нам из другого мира. А нам пришлось
подстраиваться под твои правила, жить вопреки своим желаниям, быть твоими
игрушками. Думаешь это легко, жить ожиданием твоего возвращения? Верить,
когда кажется, что всему конец, в пришествие Героя. Ты же не думаешь,
что в твое отсутствие жизнь в Паэне замирает? ет, здесь все идет
своим чередом. Ведь у нас есть и своя история и свое прошлое - хоть ты и
создал нас недавно, но и мы оба знаем, что и до этого Паэн существовал.
И до нашего Короля на троне сидел другой правитель, а до него еще и еще
и еще - я помню, как появился на свет по твоей идее - внезапно, из ничего.
о я знаю, что до этого, еще до того, как ты первый раз помыслил обо
мне, мои родители встретили и полюбили друг друга, мои детские друзья
гоняли со мной наперегонки, мои учителя проверяли мои работы. Ты хочешь
знать, где мы? Это город тех, о ком ты забыл, создавая этот мир. Слышишь,
как они плачут, неизвестные никому, как они пытаются воплотиться
из ничего. Каждый раз, когда ты приходишь к нам, этот город становиться
все больше и больше - ведь ты вновь и вновь не создаешь кого-то. Люди
надеются на тебя и перестают верить в свои силы.
А Принцесса? Подумай о ней! Ведь она любит тебя. Любит и ждет, надеется,
что ты прорвешься к ней наконец , увидишь и обнимешь...
- Но разве я не пытаюсь это сделать каждый раз? - тихо спросил я. -
Ведь я тем и занимаюсь, что спасаю ее.
- Спасаешь? От чего или от кого? От ужасов, созданных тобою же? И не
лги хотя бы себе - если бы ты действительно хотел увидеть ее, вы бы давно
были вместе. о тебе мешает образ великого рыцаря, безотказного спасителя.
Ты куда больше влюблен в себя, чем в наш мир.
Ты хочешь знать, отчего твое волшебство не подействовало в этом городе?
Однажды ты отвернулся от него, отказав ему в праве существовать, и
теперь он неподвластен тебе, ибо для тебя его нет. А самое страшное это
то, что в один прекрасный день весь Паэн может превратиться в такой город,
подчиняясь твоей скуке.
- Нет, - шептал я пересохшими губами, - только не это. Что же ты хочешь
от меня, невеселый Шут?
Колокольчики его колпака мелко звенели и раскачивались.
- Ты должен оставить нам мир. Оставить навсегда. Больше ты здесь не
нужен. Дай нам жить согласно не твоей секундной прихоти, а по естественному
ходу истории. Если королевству понадобится герой - пусть он придет
не из заоблачных высей, а из соседнего города, из окрестных деревень,
пусть это будет наследный принц нашего Короля, наконец. Уходи. Очень
прошу тебя.
...Больнее всего далось мне прощание с Яриной. Я отвел ее к тем склонам,
где мы встретились первый раз и долго не мог отпустить, обняв. Она
понимала, что происходит, я знал это. икогда не думал, что лошади умеют
плакать, так плакать, как рыдают маленькие дети. Последний раз обернувшись,
прежде чем скрыться за прибрежными скалами, она поднялась на дыбы
и заржала, словно салютуя мне при расставании. Вот и все... Прощай мое
белоснежное чудо. С Королем я не простился. Боялся, приехав во дворец,
застать там Принцессу. Шут был прав - если бы я увидел ее - никогда не
оставил бы Паэн. Оттого мы никогда и не встретились.
На прощание я крепко сжал руку Шута.
- Тебя будут помнить, - сказал он. - Всегда. В памяти людей ты останешься
чудом, волшебной сказкой. О тебе матери будут петь песни детям.
Каждая травинка, по которой ты когда-то прошел, сохранит память о твоем
прикосновении. Каждый лучик солнца будет нести в себе свет твоих глаз. И
ты будешь помнить нас. Всегда.
Он снял с головы колпак, и я первый раз увидел его волосы. Рыжие, как
я и думал.
- Возьми, - протянул он мне один из украшающих колпак колокольчиков.
- Пусть он всегда будет с тобой. В его звоне ты услышишь голос всего Паэна.
А теперь тебе пора. Прощай, Грэсси, великий герой Паэна!
* * * * * *
Темнота и мрак. Двенадцать лет я не был в моем мире. Давно за плечами
осталась школа, много раз сменились друзья. Кто я сейчас? еудачник, не
стесняющийся своих неудач. еловкий и неприспособленный к ритму жизни
больших городов обломок вселенной. С каждым днем мне все труднее понимать
окружающих меня людей. Я так и не научился жить согласно ГОСТу и
рисовать радугу в разрезе. И рядом со мной нет Принцессы, хотя теперь я
ни за что, ни на миг не оставил бы ее. Профессия Герой, похоже не нужна
ни на одной бирже труда в этом мире, а другими ремеслами я не владею. И
все чаще мне кажется, что я - один из несуществующих обитателей Призрачного
Города, перекочевавшего с моим уходом из Паэна в наш мир.
о знаете - там далеко, есть волшебное королевство с золотыми небесами,
где дикие олени бродят по лесам с поющими деревьями, где козлоногие
фавны поют гимны в честь невиданных светящихся грибов, где в черных подземельях
ждут своего часа зачарованные мечи, где свежескошенная трава
превращается в легкокрылых птиц и улетает к солнцу, чтобы сгорать в его
огне, где на полянах каждую ночь лесные человечки водят хороводы, празднуя
восход луны, где на троне сидит добрый старый Король, а рядом с ним
примостился верный Шут, мои лучшие друзья.
А над моей постелью у изголовья уже много лет висит колокольчик из
неземного металла. И я верю - однажды его звон разбудит меня среди ночи.
И тогда юный Грэсси вновь вернется в мир Паэна, мир, которому он
по-прежнему дорог и хочется надеяться, нужен. Вот и все. Прощайте.
Grassy inc.
M-city. 3.06.1996 0:14-7:12
Grassy (R) (tm) 2:5020/268.99 31 Jan 98 01:07:00
Сказка про Робинзона, Пятниц, Далекие Чужие Земли,
Последнюю Шавку и Льняное Семячко
...всегда рядом...
Жил Робинзон. Он жил на дереве и все время смотрел за море. Ему
страшно хотелось увидеть Далекие Чужие Земли и закат. А мама Пятница сидела
под деревом и говорила "Ах!..."
Жизнь на острове Робинзона была совершенно одинакова. икто ничего не
делал чтобы что нибудь сделать. Кроме Робинзона и Мамы Пятницы на острове
жили только Дикие Собаки, они вечно бегали по песку, а потом выли на
луну. Робинзон не знал, нравится ли он Собакам. Робинзон не знал, нравятся
ли Собаки ему. Ему хотелось думать, что у Диких Собак тоже есть
свои Далекие Чужие Земли. А когда он спрашивал об этом Маму-Пятницу, Мама
- Пятница говорила "Ах!..."
И тогда Робинзон закрывал глаза и видел Дерево.
Он открывал глаза и видел Дерево.
о на острове не было овой Тропинки к нему. И на острове не было Дерева.
И тогда Робинзон закрывал глаза. Ах!...
о однажды все изменилось на острове. Из-за моря пришла Пятница, другая,
не мама. Она пришла и сказала: "а острове Пасхи разбился корабль.
Все матросы уплыли, но осталось там семячко. там лежит драгоценный
клад-твое зернышко. Если ты не спасешь его , оно тоже уйдет." Робинзону
очень понравилась другая Пятница. У нее были белые с ветром волосы, у
нее была белая с огнем одежда, у нее были белые с надеждой глаза. У нее
была Хорошая Гитара и она сидела на оле-оле. Робинзон смотрел и смотрел
на нее и вдруг разлюбил Далекие Чужие Земли. о Другая Пятница дала ему
Карту и сказала: "Иди, Путь далек."
Робинзон смотрел на карту и не знал куда идти. "Мама-Пятница!" , -
спросил он, - "Где на этой карте остров Пасхи." "Как?!" , - воскликнул
он чуть позже, - "о ведь это так близко от нас! Я хорошо вижу его когда
вою на луну вместе с Дикими Собаками, стоя на берегу нашего острова.
Разве так он далеко как я хотел? Стоит ли спасать то, что совсем близко?"
о Другая Пятница, е Мама смотрела ему в глаза и он знал, что пойдет.
о Другая Пятница, е Мама смотрела ему в сердце и он знал, что пойдет.
"Мы отправимся с тобой." - сказали ему Дикие Собаки. - "Разве ты не
запретишь нам это?" Все таки они были по настоящему дикие.
"Разве кому-то можно что-то запретить?" - удивился Робинзон. И еще он
спросил: "Мама-Пятница! Что за острова лежат на востоке? Их нет на карте,
но я знаю, что с берега острова Пасхи их обязательно можно увидеть?"
И Мама-Пятница сказала: "Это острова Множь. Там живут наши Родственники.
а обратном пути зайди к ним и возьми маргарина." И после этих
слов Робинзон понял, что ему нужен путь.
Он подошел к морю и лизнул волну. Морская Волна подошла к нему и лизнула
ему ноги. а берегу стояли Обе Пятницы и в глазах одной был долг, а
в глазах другой был путь. И путь этот был Путем.
Робинзон закрыл глаза и вошел в Волну. Когда закрываешь глаза, то не
видишь цель и не знаешь, как далеко до нее. А остров Пасхи был так близок.
А Робинзон так мечтал о долгом пути. И потому он закрыл глаза и вошел
в Волну.
Он плыл долго-долго.
Он плыл целый миг.
"Ах!..."
Остров Пасхи был долог. Остров Пасхи был плоск. а нем сидели Кошки и
Робинзон не смел выйти на берег. А Кошки смотрели на него и не знали-кто
он им. Одна кошка вошла в воду и плавала вокруг него, чтобы лучше узнать.
Дикие Собаки приплыли на остров и стали выходить на берег. Кошки не
давли им идти-они хватали их, пеленали в сети и не давали идти. Они кидали
их в море, пока не осталась в живых одна только Последняя Шавка.
"Что же ты?" , - сказали Робинзону Мертвые Дикие Собаки, - "Теперь ты
не поможешь ей, как не помог нам и себе?" И еще они сказали ему: - "Разве
ты забыл, что сказала тебе на прощание Другая Пятница, е Мама?"
"Разве она что-то сказала?" , - удивился Робинзон, "Ведь она просто стояла
и молчала." "Об этом мы и говорим." - сказали Мертвые Дикие Собаки и
Другая Пятница, е Мама, кивнула им в ответ. Робинзон вновь зажмурился и
непредставил Кошек. А когда Робинзон открыл глаза, то увидел, что остров
чист и только Последняя Шавка радостно несется, сжав в зубах горшочек с
семячком. "Значит на острове никогда и не было Кошек," - подумал Робинзон,
- "Я боялся того, чего нет." "Если это так," - спросила его Плавающая
Рядом Кошка, - "скажи, откуда я здесь?" И Робинзон не знал, что ей
ответить.
Робинзон вернулся на свой остров. а нем все было по-прежнему. Мама-Пятница
получила свой маргарин и теперь плела его и ткала. А Другая
Пятница, е Мама, исчезла. Она ушла к другим деревьям, где живут другие
Робинзоны. Ведь их так много, а Карта одна.
И единственным овым на острове Робинзона была овая Тропинка. Ее
протоптал Робинзон к Дереву, которое выросло из маленького Льняного Семячка,
того самого, что принесла и посадила Последняя Шавка.
С его ветвей, Робинзон скоро узнает об этом, видны Те, Другие Страны
и Главные, Иные Острова.
Однажды...
Кто знает...
Ах!...
Grassy inc,
M-City 1996.
Было это давно и было это сон, но ведь когда то оно все таки было...
Мне эта сказка почему то очень дорога, так дорога, что пощу ее повсюду при
каждом удобном случае. Есть еще одна, любимая, но она уже не моя, она
подаренная, а подаренными сказами делиться нельзя, это то, что только для тебя,
тебя, той, что всегда рядом...
Grassy (R) (Tm) 2:5020/960.8 16 Apr 98 23:42:00
ORANGES.TXT
Когда приходит весна и начинаются оттепели, когда за окнами дуют
хмельные теплые Эолы, люди начинают просыпаться от зимней спячки и на
улицах становится быстро, ветренно и шумно. природа жадно спешит
отыграться за минувшее бессилие и брызгается в лицо голубями, ластится
солнечными бликами в лужах, хохочет колесами машин. Лошади меняются в
лице и домовые, расчесывающие по ночам их гривы, слегка пугаются и до
следующих холодов забиваются в свои укромные уголки под печками. Все
радуются весне. Ну, или, почти все.
...У него был странный талант. Он умел поджигать апельсиновые
корки. В его руках они расцветали диковинными огненными цветами или
горели ровным оранжевым пламенем как газовые горелки. Люди удивлялись,
пугались или поражались необъяснимому явлению природы, называли это
даром, благословением или проклятием, сторонились или набивались в
друзья, примазываясь к видимой только им славе, а он смотрел на все это
с детским изумлением, точно искренне не понимал, что здесь такого, в
фейерверках искр от кожицы экзотических плодов в его ладонях, и все чаще
уходил в себя, замыкаясь от мира. Ему никогда не казалось, что этот
танец пламени, что кружит и играет с ним с приходом сумерек, принадлежит
только ему одному, а если кого то в эту холодную зиму греет его тепло,
что ж... Он никогда не жалел тепла для других.
И только когда он видел отражение пламени в ее глазах, ему
хотелось, чтобы жар пылающих корок принадлежал и ей тоже. А она смотрела
на пламя и молчала, погружаясь в саму себя. Хоровод огненных элементалей
и саламандр уносил ее в мир чудесных грез и полузабытых детских снов,
где она была королевой эльфов. А наяву, для него, она была его
королевой, его Гвиневерой и его Элизабетой. Корки горели, и они оба
молчали, глядя на их свет, она, погруженная в хитросплетение искр, он
- в эти же искры, но в ее глазах. И только в такие минуты он радовался
тому, что у него есть этот дар.
Шло время и в город, где они жили, пришла весна. Закапали сосульки
и вернулись перелетные птицы. На улицы из крысиных нор вылезли
длинноволосые люди, так похожие на веселых лесных жителей и однажды,
вернувшись домой, он не застал ее там. Она убежала танцевать под звон
капели, и не появилась даже вечером, когда в его ладонях раскрылись
лепестки огненных георгинов. В тот вечер он впервые за долгие месяцы
остался один. Пламя в его руках было холодным и принадлежало только ему
одному. Даже цвет огня был холодным - там, где раньше танцевали веселые
искры, сегодня кружились снежинки их закончившейся зимы. Их зимы.
Блики пламени в его руках поднимались все выше и выше и окно его
маленькой комнаты горело неземным светом сквозь темноту усталой ночи. На
этот свет потянулись тени со всего города и в полночь в его окно
постучался Клоун.
Клоун долго смотрел на холодное пламя. Под его ногами было три
этажа пустоты и весенней слякоти. Мальчик удивленно обернулся на
нежданного гостя. Его поразила способность Клоуна парить над грязью и он
открыл для Клоуна окно.
Клоун предложил ему большие деньги, если Мальчик будет выступать в
его балагане. "Это пламя принесет тебе счастье." - сказал он. "Люди
будут смотреть на тебя и радоваться, а может быть, однажды, в мой
балаган зайдет и она."
Мальчику нечего было терять и он согласился. Каждый вечер он
выходил на песок арены и зажигал свое пламя. Люди смотрели на него и
смеялись. Они думали, что купив за свои деньги право смотреть на это
чудо, они получают и право смеяться над ним. Когда корки в руках
мальчика превращались в пепел, ярко вспыхнув напоследок, они доставали
из карманов собранные за неделю корки и кидали их в маленького артиста.
Мальчик поднимал их с песка и поджигал, поджигал, поджигал без счета.
Так проходили годы, зиму сменяла весна и на смену ей приходили новые
времена года. Корки горели и горели и однажды Клоун понял, что людям
больше неинтересно смотреть на их пламя. В тот вечер Мальчику не нашлось
места в цирковой программе. На смену ему пришел человек, поедающий живых
лягушек. Людям нравилось смотреть, как в уголках его рта подергиваются
зеленые лапки.
Мальчик собрал вещи, а было их немного, и отправился домой. Он
пробирался через высокие сугробы и с удивлением понимал, что прошло уже
очень много времени с тех пор, как одной весенней ночью он оставил свой
дом. Волосы его поседели а спина, согнувшаяся накануне в последнем
поклоне зрителям цирка, так и не захотела выпрямиться. Да, прошло очень
много лет.
Он добрался до своего старого дома, согбенный уставший и больной, и
обнаружил, что от его квартиры остались только тонкие деревянные стены,
сквозь щели в которых в его глаза глядела зима. Мальчик сел в центре
комнаты и устало закрыл глаза. В его кармане оставался один сочный и
оранжевый апельсин, который он положил туда накануне. Мальчик очистил
его и съел. Корки же он сжал в своих ладонях и вновь зажмурился. Языки
пламени заплясали в его ладонях, поднимаясь все выше и выше. Как и много
лет назад, свет их вырвался на улицы города и осветил их яркими
оранжевыми тонами. Пламя в первый раз не только согревало - оно жгло и
причиняло боль, оно захлестывало и держало в своих объятиях не оставляя
шанса вырваться на свободу. Мальчику было все равно. Совсем все равно,
как никогда раньше. Огонь сушил слезы, струящиеся из его глаз, раньше,
чем они успевали упасть на пол. Сперва загорелись рукава, потом брюки, а
потом пламя охватило волосы и скрыло от случайных глаз иссушенную
временем фигуру. И сквозь заслонившую мир пелену огня, Мальчик увидел
апельсины. Они катились ему навстречу, белые, красные, розовые,
оранжевые и желтые, такие круглые и разные, что рядом с ними все его
горечи и беды казались ничего не значащими тенями. Такими же нелепыми и
грустными, как самый его бесполезный талант.
Grassy (R) (tm) 2:5020/268.99 14 Aug 98 02:14:00
Арат, Арабра... Абрат, словом. Ой, что это я?
Что было с утра? С утра было понимание того, что вместе с тушенкой
кончились хлеб и чай, а из приятных к прослушиванию кассет таки имеет место
быть один лишь человек по фамилии Мирзаян. Мыться тоже нечем - кончилась
вода.
На дворе от 2 до 14 часов до возвращения Снежки. Слегка посасывает под
ложечкой и жутко хочется спать. Однако спать я не иду. Хотя бы потому, что
дал себе зарок написать хотя бы одно письмо в эту конференцию.
Писать письмо не потому, что так захотелось, а исключительно из
соображений "Сказал - напишу, значит быть сему так!" - занятие
преотвратное. По меньшей мере. Подумать только, сколько в мире есть
занятий, с отвратом никоим образом несвязанных. Пиво, например, мытье
посуды, готовка еды-ы-ы-ы-... Блин! Как бурчит пузо! Это не к добру - это
значит, пора идти обаскивать прохожих. Смотрю на себя в зеркало и корчу
морду. У-у-у-у, сонная морда! Сколько можно ходить небритым!
"Здравствуйте, у Вас нет 30 рублей на завтрак? А? Очень жаль, простите..."
"Здравствуйт... Простите пожалуйста."
"Здравствуйте. Вы не в сторону Питера едете? А на завтрак не разрешите
попросить?"
"Здравствуйте. Как здесь пройти в сторону ближайшей бесплатной столовой?"
"Здравствуйте. Как Вы думаете, хотят ли поэты кушать?"
13 рублей... Хм... Негусто. Когда то удавалось больше. Поэты (и не только
оные) безусловно хотят и любят кушать. К примеру, вяленый сырок. И пакет
кефира. И батон хлеба. А вот курить я бросил. Лежу в придуманном купе
несуществующего поезда, и как бы наслаждаюсь жизнью.
Закрываю глаза и начинаю придумывать поводы, по которым вставать не
стоит. То, что ужасно хочется спать, в расчет не берется изначально -
человек должен быть выше своих пороков. Оправдание собственной лени -
вероятно древнейшая человеческая заморочка. Ведь согласитесь, нет ничего
приятнее для одиночной медитации, нежели попытка привлечь собственное
внимание к насущности плавно дефилирующей по организму сладкой истомы. Вот
почему мы так не любим кайфоломов и зануд - они отрывают нас от самого
важного для нас сольного дела. Интересно, получают ли они сами от этого
кайф?
Знаете, какое у меня было самое первое школьное потрясение? Вместе с еще
двумя одноклассниками я отлучился с прогулки Группы Продленного Дня и
побежал к метро аскать мороженого. Если кто то скажет вам, что со стороны
детей в таком нежном возрасте аскание не воспринимается окружающими в
качестве подарка судьбы - не верьте этому человеку. Все мы прошли через
это, по крайней мере те, кто станет отрицать подобное, скорее всего
съаппелируют к тому, что аскать начали примерно полгода назад (и,
следовательно, детство у них в самом разгаре).
Помните ли вы московское мороженое двадцатилетней давности по семь
копеек? Гордо выставленное за стеклом ларечной витрины? Манящее абсолютно
нечитаемой этикеткой?
За ним выстраивались очереди. Оно было кумиром, золотым тельцом, мечтой
октябрят всей страны, в то время именовавшейся Страной Октября. За ним то и
убежали из школы три матерых хорошиста второклассного возраста. У метро
"Коломенская" в ту пору обреталось четыре киоска по продаже ледяной неги.
Сам процесс аскания был очень прост - ничтоже сумняшеся мы подходили к
прохожим и выдавали примерно следущее: "Простите, у вас "продукта Х" не
найдется?" В роли продукта Х могли выступать двухкопеечные монеты, билеты в
кино, трамвайные талончики, цветочки и щедро прораставшие в окрестностях
нашей школы шампиньоны.
У КАЖДОГО РЕБЕНКА ДОЛЖЕН БЫТЬ СВОЙ ПРОДУКТ Х!
(Ох, как же пригодилось мне это сокровенное знание полчаса назад!) Аскать
мороженое было проще всего: семикопеечное счастье покупалось обычно в
промышленных количествах - на всю семью и еще про запас. Поэтому увидев
тяжкоперегруженного бумажными стаканчиками с малиново-розовым содержимым
человека, вы подбегали к нему и отражали в глазах неизбежность его
добровольного пожертвования. (Не забыв, конечно, волшебной фразы).
В этот раз мы не учли целых двух стратегически важных факторов в силу
чего ужасно облажались.
Фактором первым было то, что по нашим хрупким детским следам незаметно
следовала заместитель воспитателя ГПД Наталья Петровна Лущ. Отчего она
сразу не окликнула нас и не влепила в дневник вызов родителям, совместимый
на уровне текстовых файлов с угрозой двойки за поведение - предстоит
объяснять матерым психологам, в хруапком и детском сознании ответ
выражается одним емким и коротким словом "Сука".
Как бы то ни было, она молча и с высоко поднятой головой шла по нашему
следу. Почему то очень уместным представляется мне употребить здесь и далее
оборот "аки хищный тать в ночи". Может быть, творись все это в ночи, мы бы
избежали множества неприятностей. Как говорится, в темноте все кошки серы.
Наша же кошка, к несчастью, оказалась абсолютно черной.
На свою беду мы решили аскнуть мороженого у кристально черного негра. Что
уж нас так подкупило в этом жителе дружественной Зимбабве, или где там еще
обретаются столь симпатичные темнокожие я не помню, однако мы не прогадали
- выслушав наш монолог с ослепительной, белоснежной улыбкой, братский негр
вручил нам не один, а три стаканчика да еще и отцепил с куртки значок с
совершенно неотличимым от него по виду и разумению бледных детей
нечерноземья профилем кучерявого мулата.
ВОТ ТУТ ТО МЫ И ПРОДАЛИ РОДИНУ ЗА СТАКАН БЕЗАЛКОГОЛЬНОГО МОРОЖЕНОГО
Это решило все. Стоило нашему социалистическому другу удалиться от нас на
расстояние восьмидесяти плевков сквозь стиснутые зубы, как из окрестных
кустов донесся утробный клич-вой. Нежная и ранимая душа Татьяны Петровны не
вынесла сотворенного у нее на глазах непотребства. Последней каплей,
видимо, послужил все тот же значок. Передовой учительнице со стажем
потребовалось целых пять минут на то, чтобы осмыслить факт получения
СОВЕТСКИМИ детьми, у которых САМОЕ СЧАСТЛИВОЕ В МИРЕ детство подарка от
ВОЗМОЖНО АГЕНТА вражеской разведки.
...Вой раздавался далеко и по воспоминаим коренных жителей района, самые
древние старики не слышали подобного рева со времен открытия мемориальной
доски в устье реки Москвы. Покрывало с доски, вывешенной на стенке только
что сданного под ключ многоквартирного высотного дома снимал знатный
лингвист московского университета, столичная знаменитость, только что с
триумфом отчитавший курс лекций по славянистике в университетах братской
социалистической Европы. Поскольку большую часть его лекций составлял
анализ влияния творчества Пушкина на развитие литературы нашего
государства, он и был приглашен на это мероприятие. К сожалению он ничего
не знал о том, что выгравировано на доске. Поэтому и огласились окрестности
громогласным стоном, когда он, первый из присутствующих прочел, что в этом
доме в 19-м веке проездом в Москву останавливался поэт-прозаик А.С. Пушкин.
Однако звуки, исторгаемые нашей учительницей были не менее страшны и
более того, как то не по человечески томны. Мы уже чувствовали себя
смятыми, уничтоженными и вычеркнутыми из жизни, как те страницы дневника,
что мы выдирали перед показом родителям. Было однако одно обстоятельство,
которое нас спасло. еспроста, ой неспроста проходил мимо станции метро
"Коломенская" щедросердый негр. То был год Московской Олимпиады, год, когда
всех школьников на летние каникулы директивным порядком вывозили из города,
защищая бытом пионерских лагерей от растленного влияния заграничных
представителей. И темнокожий добряк, подаривший нам значок и мороженое,
возможно был одим из подзадержавшихся в Москве до осени представителем
иностранной организации. Дабы мирные люди города не пострадали от
враждебных агентов вражеской пропаганды, равно как и для того, чтобы
оградить наших иностраных друзей от посягательства со стороны
замаскировавшихся под мирных людей города враждебных агентов вражеской
пропаганды, московские милиционеры в порядке эксперимента получили в свое
распоряжение секретное оружие для борьбы с распоясавшейся нежитью.
Милиционерам и дружинникам вручили резиновые дубинки. Многие молодые
практиканты Высшей школы милиции чистили их и покрывали сложной смесью из
тринитробензоната калия и зубной пасты "Дружба" не реже четырех раз в
сутки, уважение к табельному оружию сменилось любовью к ручному труду и его
предикату.
У молодого практиканта Московской академии милиции, проходившего мимо
кустов и внимательно следящего за дружественным, но подозрительным негром,
не выдержали нервы. Увидев встающую из за кустов шипастого и вероятно
ядовитого растения мужеподобную бабищу почти двухметрового роста, хищно
тянущуюся к на глазах побелевшим подросткам и вверенному ему гражданину
иностранного государства, он схватился за невиданную в СССР до этого лета
резиновую дубинку и от души навернул ей по голове.
Из школы нас исключали с триумфом. На лице Татьяны Петровны надолго
поселилась гримаса гордости за проявленную ей социалистическую бдительность
(до сих пор для меня загадка - куда делось наше мороженое, которое она
гордо внесла в кабинет директора в вытяянутой вперед руке, как же!
вещественное доказательство.), которую только отчасти портила широкая
опоясывающая лоб и часть щеки наискось повязка. Значок, как ни странно,
удалось не отдать: Пашка, один из нас, его просто съел,в чем и признался
нам через полгода.
Кстати, что у нас там с попутчиками? Я так глубко зарылся в воспоминания
и размышления , что почти заснул. Эх, сейчас бы сюда толкового
собеседника... Да где ж его, такого, возьмешь? а как жаль, однако, что мой
путь к счастью не пересекается с чьим либо еще. Когда то я надеялся, что
окажусь в одном купе с принцессой моих грез, потом пытался обменяться
билетом с кем либо из ее настоящих соседей по купе, даже на верхней
багажной полке проехать с ней пытался... Однако ж у всех прекрасных
принцесс станция пересадки куда раньше станции моей посадки. Так и шляюсь
до сих пор один, да видно так оно и всегда будет.
- Пойти что ли в вагон ресторан? - ножиданно подумалось мне. - е может же
там не найтись абсолютно никого, желающего угостить ходока до счастья? Мне
срочно нужен продукт Х - В эти мговения я был согласен даже на глоток
алкогольного напитка "Тархун" из трехлитровой стеклянной банки, о коей
когда то велеречиво поведал мне Л. Кириллов.. Я лениво потянулся, встал и
побрел по ходу поезда в поисках нужного мне вагона.Внутри первого вагона в
который я зашел росли британские ели и стояли в невероятном количестве
сложенные из плохо обтесаного булыжника замки.
- Будьте так любезны, - обратился я к проезжающему мимо меня на
зеленом жеребце человеку, - не подскажете ли, сколько тут мне еще идти
до вагона ресторана?
- Ресторана? - удивился всадник, - а зачем это собственно, Вам ресторан
понадобился. Что, собственно, такого есть в ресторанах, без чего нельзя
обойтись?
Я задумался. А действительно, что там есть такого?
у как - кормят, поят, развлекают изредка. Так на хрена же вам все это
надо? Поесть можно и дома - по крайней мере получишь на тарелке то, что
заведомо знаешь...
"Логично", подумал я, и в очередной раз проснулся.
Разбудил меня звонок. Ядреный, налитый тараканьими ножками, протвиный и
гнусавый. Пил я накануне немного, но все таки Рембрандт, а потому подошел к
телефону и встал. Или наоборот, уже не помню.
Звонил мне мой старый комодератор по ОВСУ Димитрий Мурзин. Хотел пойти в
"Гилею" и выбраться на Арбат.
Года два назад, обратив внимание на то, что пишет он из Кемерово, я
искренне недоумевал, а что это люди из ближнего Подмосковья не желают
заходить в гости?
О ЛЮДИ! ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ, ГДЕ НА САМОМ ДЕЛЕ НАХОДИТСЯ ГОРОД КЕМЕРОВО?
Кемерово находится далеко. Об этом вам легко может рассказать практически
все. Мурзин - не исключение. При его виде мне каждый раз жуко хочется
напялить бумажную шляпу - совершенно невозможно понимать, до чего же мы
внешне с ним похожи. Года два назад, когда решительно все отказывались
поменять ему доллар по паспорту с его зачеркнутой и проштемпелеванной
наискосок надписью "Недействительно!" фотографией - я дал ему свой, и
справедливость восторжествовала. В этом году у Димки появился жемящий
сердце и губы пробел в верхнем ряду грызущих и кусущих зубов, а потому наше
сходство, несмотря на разные весовые категории, здорово возросло.
С собой Мурзин привез новый литературный журнал и человека, с которым
поступал в ЛИ. Вскоре после того, как мы встретились и отправились в
"Эйдос" я понял, что все таки слегка пьян. Второполовинудневное похмелье -
это однозначно жупел. Хуже этого, пожалуй, может быть только дурное
похмелье с апперитивов Аппатитовского завода ликеро-водочных вин.
Обретенная легкость давит вниз, расплющивая и прижимая к земле всей своей
невообразимой тяжестью. Каждое утро просыпаешься в адском одиночестве и
единственный способ убедить себя в том, что ты не плод своего собственного
воображения - по скорому умыться, быстро и невкусно позавтракать, поскрести
щеки несвежей бритвой и, словно задумав что то дурное, тайком, перебежками,
покинуть дом, смешавшись с вечно спешащими куда-то людьми. Мне нередко
бывало страшно от новообретенного освобождения. Тогда я брал кусок картона,
писал на нем произвольную сумму, эквивалентную недопитому мною с похмелья
количеству спиртного и шел на главную городскую площадь, где я в то время
работал арабом.
Трудно быть арабом в наше время. Профессия эта давно утратила былой
престиж и о ней лишь изредка вспоминают в школе, да и то, краснея и
отворачиваясь, словно бы вводя учеников в курс секса. Два с половиной года
меня никто не покупал. Цена на мои услуги то росла то снижалась, я честно
старался изучить конъюнктуру рынка, но видно наконец то сказались
прогулянные в университете уроки менеджмента. Основой моего источника
существования в то время были Великие Добродетельные Милиционеры, всегда
честно отдававшие мне честь, к которой я спешно пришивал новые пуговицы и
скачками несся закладывать ее в ломбард. Хорошие люди милиционеры, дай им
бог побольше детей и счастья. Минуты складывались в часы, часы в сутки, а
сутки в годы. Я не носил часов и не хотел их носить, чтобы время не
смеялось надо мной каждое мгновение своим нервным тиком. Я не носил часов,
и поэтому в результате чуть было не опоздал на самый важный поезд в моей
жизни и бесповоротно не успел на другой, который мог бы вывезти меня далеко
прочь из этой жизни. Я не успел на этот поезд оттого, что не позаботился о
времени, и оно в ответ зло и иронично пошутило надо мной...
Возвращаясь однажды с утренней прогулки, я неожиданно для себя обнаружил
в своем кармане кусок удивительно белого мела. Или то был невероятно черный
уголь. е помню, черт побери, да и какая теперь разница. Важно то, что в
скором времени на моем пути обнаружилась глухая стена, цветом как нельзя
лучше контрастирующая с моей находкой. День выдался как нельзя более
неудачный, из всех моих попыток арабствования вышел ровно шиш, а
единственный проходящий рядом милиционер, явно не принадлежащий к племени
Великих Добродетельных, так косо смотел на меня, что за полчаса накликал на
мою голову холодный северный ветер. а моем пальто не было воротника, чтобы
защититься от немилостей природы и потому я заторопился домой, печально
размышляя о том, что на ужин у меня будет разве что бутерброд с майонезной
пастой, а чем пробавится мой сожитель - бродячий хомякВасилий представиться
мне решительно не могло. Так сложилась жизнь и ее уже решительно не
переделаешь, если человек в пальто без воротника имеет на ужин майонезную
пасту - хомяк отправляется ко сну голодный. Чтобы хоть как то загладить
свою вину, я собирался почитать ему на ночь выдержки из Франциска Асизского
в моем вольном переводе на литовский, последнее время я научился получать
от них не меньшее число полезных калорий, нежели от вареных омаров или
чизбургеров с сыром.Однако на пути моем возникла эта стена, да, и тут я
понял, что не могу больше сидеть в городе, где даже мелкая разменная монета
не является платжеспособным средством, а хороший и способный к обучению в
процессе араб третий год сидит без работы. Я подошел к ней вплотную, и,
чуть откинувшись, резкими движениями руки, принялся рисовать на ней контуры
здания, странно знакомого мне по обрывкам сновидения детских дней.
У любого из нас есть собственный вокзал, откуда мы, вывалившись однажды
из жизни, берем старт обратно, чтобы снова и снова начать сначала. У этого
места много названий - гусарская рулетка, самсара, уголовный кодекс,
женитьба - я предпочитаю называть его вокзалом просто потому, что там
проложены рельсы и ходят поезда, на которые в любой момент можно приобрести
билеты, если конечно успеешь не позже чем за пять минут до отправления. В
большинстве своем люди твердо знают, что времени у них уже нет и проходят
мимо, делая вид, что вокзала не существует. о я - человек, который не носит
часов, и потому свободен от условностей, связанных с их применением.
Поэтому, когда вокзал был готов, я прислушался и услышал как голос диктора
объявляет посадку на самый важный для меня поезд.
Я подошел к кассе и протянул руку за билетом.
- За пять минут продажа прекращается! - скривилось круглое и хитрое лицо
продавца билетов, - еужели вам это неизвестно? Правила читать надо. Зря что
ли вам на стенке повешено? Или часов нет?
Нет. - честно и грустно признался я. - И часов у меня нет и времени,
чтобы читать настенные правила. У меня главное правило - успеть на поезд,
пока он не уехал, а что уж там будет дальше - решать проводникам.
- Ах вот как, - смягчился продавец билетов, - ну тогда другое дело, ну
тогда в порядке исключения... адо же, надо же... Да вы зайдите сюда,
посидим выпьем, пока эта шайтан-арба - пнул он ногой смачно сопящий
кассовый компьютер - вам билетик оформит. - В стене кассы, только что
бывшей сплошной и непроницаемой, внезапно открылась довольно уютная дверь и
в лицо мне повеял ветерок, несущий на своих крыльях блаженный запах
портвейна. Я потянул носом, и голова у меня сладко закружилась. Хорошо мне
стало в эту минуту, хорошо и спокойно. Я почесал лопатку и сделал два и
более шага навстречу двери.
- Грэсси! Ядрены пассатижи! А ты то здесь откуда?! - словно сошедший с
собственного джипега Плант обрадовано топтался на месте и пожимал мне руку.
На самом деле, на Арбате сегодня было жарко, да и "Эйдоса" мы не нашли, вот
почему у Планта были такие красные руки. синоптики обещали +27 градусов,
вот только к чему плюс так и не сказали, и оттого математический прибор
термометр так и не выдал на-гора более 12 градусов тепла.
Вместе с Плантом мы обсудили проблемы Рэйнбоу и незаменимый сколиоз
печного столба, разъели детское семикопеечное мороженое и почти было выпили
портвейна, и тут...
И тут до слуха моего донеслось неприятное поскрипывание половицы,
ритмичное, как я не знаю что, как часы, честное слово. Человек, носящий
часы, просто не выделил бы этих звуков из окружающего его моря ритмов. о я
не носил часов. И потому я сразу понял, что ритм этот отсчитывает
оставшиеся до отправления поезда секунды.
- Ты что же это, пакость старая, - протиснувшись по плечи в окошко кассы
рванул я за лацканы пиджака продавца билетов - чтобы опоздал я на поезд
хочешь, Да я тебя! - и я замахнулся на него воображаемой пивной бутылкой.
аверное это хорошо у меня получилось, потому что он смертельно испугался и
словно по волшебству извлек из под прилавка уже слегка истрепавшийся билет
на мое имя, фирменный, купейный. Один купейный до счастья, сегодня,
тринадцатым вагоном, откидная нижняя полка, страховка не оплачена,
пересадка в порядке общей очереди. - забабнил он монотонным, затверженным,
официальным голосом.
- Не оплачена! - рявкнул я на него, - не оплачена! Черт с ней, с твоею
страховкой, давай быстро сюда билет, дядя!
Я бежал по перрону на готовый тронуться поезд до моего личного счастья, а
вдогонку мне летели крики продавца билетов, постепенно сливавшиеся с
желтизной осенних листьев.
Дирекция железнодорожного вокзала желает вам счастливого пути!
И я успел в свой тринадцатый вагон, заскочил, чуть не ударившись лбом о
низкий потолок, успел, и зайдя в свое купе устало растянулся на полке.
Ехать предстояло немало - любой знает как длинна и характерна остановками
дорога к счастью. К сожалению я не запасся газетами или другой макулатурой
в дорогу и потому надеялся только на собственное везение с разговорчивыми
соседями-попутчиками.
Однако пока мое купе пустовало.
Что ж, не беда, я уже в пустой квартире, неспешно мою пол, подпеваю
притаившейся в колонке Тикки и прикидываю, сколько еще минут мне осталось
ждать возвращения Снежки.
Вроде бы - совсем немного. Вроде бы до полного и абсолютного счастья -
еще одна-другая-третья сотня минут, это ничего, это не беда, главное, что
оно вот вот, сегодня...
Кстати, чтобы это и впрямь случилось, неплохо бы уйти с Арбата. Прощаюсь
с Мурзиным и еду в Сокольники. До завтра, Димка! Ни пуха ни пера, и не
вздумай послать меня к черту, откуда ты знаешь, что я тебе принесу оттуда.
Метро. Снова тянет в сон, но спать не буду. НИ-КОГ-ДА! Чем я не
бодхидхарма? Сам себе Пути Дамо. Пути, пути, пути... Сплошная мешанина и
скопление сюжетов. один, другой, третий, как отмахаться, отмазаться от них?
Знаете что? А это, кажется, дочстаточно просто. Знаете?
Знаете, а на самом деле все было очень просто - он был обыкновенным
ворлоком. Чернокнижником, как его еще иногда называли. Не самым лучшим,
возможно, но кроме него в округе не было других чародеев и сравнивать особо
было не с кем. Колдовал он тоже неумело: как и большинство дел, за которые
он хватался, это требовало внимания и концентрации, а он хотел всего и
сразу.
Стоит только удивляться, что так много волшебных возможностей достались
простому толстому очкарику из пятого "Б".
Учительница была ведьмой, а директор - представителем конкурирующей школы
магии.Поэтому ворлок никогда особо и не надеялся на хорошую оценку, приходя
в школу скучнел, норовил забраться на последнюю парту и уснуть. На
окружающих он наводил морок и всем казалось, что мальчик внимательно
слушает учителей и записывает все слова в толстую тетрадку. На самом деле
он спал - все настоящие ворлоки черпают силу из сновидений. Силенок на
реальность у него уже не оставалось. Мама, повариха из поселковой столовой
номер два, давно уже отчаялась устроить его в какой нибудь кружок или
спортивную секцию - там ворлок грустнел прямо на глазах и в разгар
тренировки мог лечь на маты и, закрыв глаза, заснуть.
Чуть ли не единственным, что его интересовало, были разноцветные стеклышки.
Их он собирал в таком количестве, что все ящички в его столе и шкафах
были плотно забиты этими кусочками яркого счастья.
Больше всего он любил красные стекла. Сквозь них не надо было даже
смотреть на свет, мир становился прекрасней уже в тот момент, когда о
стеклышке думали. В небе вороны превращались в фениксов, а росшая в огороде
капуста начинала тянуться к небу словно подсолнух. Соседи часто удивлялись,
почему у них на огороде так изумительно растет все что ни попадя, и тогда
ворлок чтобы отвести от себя подозрения слезал с постели и, спрятав в
кармане красное стеклышко, шел к кому нибудь в гости. К странностям
мальчишки в поселке уже привыкли.
Допишу я когда нибудь эту телегу или нет? Хорошее начало, задумка,
симпатичный герой-пацан... Чего мне, спрашивается, не хватает?
Глубокомысленность, видите, ли, подавай.
Все, кончено. Прихлебываю незаваренный (то есть без заварки ибо нету)
чай, сижу у окна и смотрю в темное небо. До возможного приезда Снежки не
больше двухсот минут, ближе в сторону часа. Жизнь удивительна и прекрасна.
Вот только очень хочется кушать, и пора, наконец, пора отправлять
электрическтй почтой эту почти превратившуюся в бесконечный гон телегу,
пора, наконец, пора...
Закладка в соц.сетях
