Жанр: Драма
Рассказы
...талось никого. Никого, кроме меня. Я ждал чего-то
подобного, хотя и не здесь и ясно, ах как ясно понимал, что бежать
бесполезно, да и не раскроются передо мной секунду назад захлопнувшиеся
двери. И потому, когда красноватый свет из дальних углов с басовитым
ворчанием поплыл ко мне, сгущаясь в пока только складывающиеся, но уже
угадывающиеся тени, я мечтая только о том, чтобы все кончилось быстрее,
шагнул ему навстречу, отчаянно молясь про себя за души нас, нас шестерых...
Весь в поту, я открыл глаза и сел на кровати. Это был сон. Да, сон, но
как же близко они ко мне подобрались. Я чувствовал, что еще чуть-чуть и
проснуться бы уже не удалось. Мистика? За последние три дня я увидел
столько, что поневоле стал безоговорочно верующим в сверхъестественные силы
и отчаянно боящимся человеком. С полминуты посидев на кровати и подождав,
пока успокоится отчаянно рвущееся из груди сердце, я потянулся к
выключателю и зажег свет в комнате.
Лучше бы я этого не делал. Косматый, жирный, покрытый отвратительными
шишковатыми наростами тролль, обнажив гнилые, но невероятно частые и острые
зубы, приподнялся из кресла где сидел и потянулся ко мне своими огромными
волосатыми и скользкими от слизи лапами. С криком, похожим на вой
разъяренного кота, я схватился за с недавних пор стоящий возле моей кровати
боевой японский меч, прыгнул вперед и, с яростью рубанув, уже приземляясь
на ноги услышал короткий, недоумевающий, жалостный вопль кошки. Моей
Тишеньки. Стоя на коленях, захлебываясь слезами, душившими меня, я прижимал
к груди и гладил, гладил начинающие уже остывать мохнатые половинки моего
последнего друга. Весь перепачканный ее кровью, словно утешающая ребенка
мама, я шептал вновь и вновь:
- Ничего, это ничего, Тишенька. Сейчас я налью тебе молочка, маленькая,
потерпи чуть-чуть и все будет хорошо, все пройдет. Все сейчас пройдет,
теперь все будет хорошо.
Почему, ну почему я сам себе не верил?
- Шесть - сакральное число сил тьмы, как семь - число сил света, -
говорила Эфа. - Когда собираются вместе шесть человек, силам зла легче
легкого захватить и пожрать их души.
- Помолчи, а? - Дайанка здорово нервничала. Сейчас, когда мы пробирались
по темному и пыльному чердаку, освещенному лишь Ольгиной зажигалкой,
дремлющие в ней детские страхи темноты и замкнутого пространства выплыли
наружу. Хотя она никогда и никому, может быть даже себе самой не
сознавалась в существовании у нее этих страхов, сейчас они были основными
ее эмоциями, а Эфины разговоры и сами ее интонации, словно резонируя,
усиливали Дайанкину напряженность. Хотя рядом и были мы, ее друзья, легче
почему-то от сознания этого ей не становилось.
- Перепугалась? - Эфа вовсе не улыбалась, а значит и не прикалывалась,
как я было подумал.
- Правильно боишься - нехорошее здесь место. У этого чердака нет ауры,
совсем нет, ни хорошей ни плохой, понятно? А это значит, что он для всех
сил открыт и что за духи здесь гнездятся я не знаю и не хочу наверняка это
узнать! Лучше всего нам отсюда уйти прямо сейчас.
Шедшая впереди с "фонарной" зажигалкой Ольга громко фыркнула. Ей все это
было смешно, хоть и не по кайфу. У нее была своя теория насчет крышных
духов, и там не было места злу, нечисти и вообще чему либо ей, Ольге,
враждебному.
- Ладно вам болтать, - сказала она, туша язычок пламени, - пришли, пора
подниматься. - Она показала на светлый квадрат над приставной деревянной
лестницей.
Дом нашла конечно же Ольга. Шла себе вдоль Град-реки, бродила в
одиночестве после института, как любила всегда это делать, и вдруг он
внезапно вырос перед ней - высокий, серый, красивый. С множеством подъездов
и башенками наверху. И как это раньше он умудрялся оставаться незамеченным?
Ведь с него на город такой вид открываться должен - закачаешься! Ну как тут
устоишь? Немедленно тыкнулась в подъезд, поднялась наверх, разведать вход
на крышу, а там охрана.
- Схватил меня за плечи, представляете, - рассказывала она нам, -
развернул и в дверь выпихивает. Давай, говорит, живо отсюда. А я ему: " А
я, может, в гости пришла", только без толку все, он и слушать не стал,
просто взял, вытолкнул из подъезда, только что пинка не добавил. А самое
любопытное знаете что? Ведет он меня к выходу, а сам все за плечо
оглядывается, словно ждет, что схватит его сейчас кто-то. И бледный при
этом такой, страсть, чуть не дрожит. Просто псих какой-то.
- Пьяный, наверное был, - предположила Лерка.
- Ну да, пьяный, - с негодованием отмела версию Ольга, - что же я совсем
дура, запах водки не учуяла бы? Не, псих он, точно псих.
- Может и не учуяла, - не сдавалась Лерка.
Мы стояли во дворе дома, готовые к штурму крыши. Целую неделю Ольга не
сдавалась, пытаясь найти путь наверх. Но черные ходы были наглухо
заколочены, а в подъездах сидела охрана и стояли домофоны. Неделю Ольга
надеялась подобрав или проследив коды проникнуть внутрь. И наконец ей это
удалось. За день до нашего визита она нашла подъезд, в котором находился то
ли клуб, то ли красный уголок, и, видимо из-за большого потока народа,
который по идее должен был собираться в нем на торжественные или заурядные
домкомовские собрания, не охранялся, а был просто закрыт на код. Для такого
как Ольга профессионала подобрать комбинацию из трех цифр было делом трех
минут, а потом, убедившись, что выход на крышу существует и доступен, она
кинулась обзванивать нас, собираясь провести дивную тусовку на новой
обзорной площадке. И вот мы все стоим во дворе, перекидываемся репликами ни
о чем и готовимся войти в подъезд. Ждем как обычно опаздывающую Лерку и
Славика. Но Славик, как сказал Никодим, предпочел отправиться с подругой на
дачу и ждать его смысла не было. Впрочем, нам же лучше - позвякивающие в
сумках стеклянные друзья вызывали хорошее настроение самим фактом своего
присутствия.
Лерка опоздала на непривычно малый срок - всего на полчаса.
- Как странно, - сказала она, - совсем светло еще, а во всех окнах свет
горит. Что же получается, все дома сидят?
- Ну и нам же лучше - в подъезд с нами никто не войдет, - сказал я, - а
что свет горит, так может они подслеповатые все - сидят и газеты читают.
- Ага, блин, правду, - улыбнулась Ольга. - Здесь же одни старперы живут,
вон таблички почитай на стенах.
- И впрямь, - подтвердил Никодим, внимательно вглядываясь в мраморные
доски, - только не живут, а жили. До 66 года. Сама почитай.
- Да-а, - подтвердил я, оглядывая ряды из десятков мемориальных досок, -
эпидемия у них тут прошла, что-ли.
Вот тут-то Эфа, беспечно базарившая до этого о чем-то с Дайанкой и
помрачнела первый раз. И внимательно, очень внимательно посмотрела на
высокую и такую далекую снизу крышу, вглядываясь в единственные не
освещенные в доме чердачные окошки...
... По одному, гуськом мы пролезли в светлый люк и остановились,
пораженные. Это была еще не крыша. Мы оказались в цилиндрической башенке
диаметром метров 5. Здесь стоял старый стол и несколько стульев, густо
покрытых слоем пыли. Отсюда, собственно и был выход на крышу, видимый через
большие "модерновые" окна. От этого выхода башенку отделял небольшой
коридорчик, явно отделанный после постройки дома. Но сейчас смотрели не на
различимое в открытую дверь небо и не на резные декоративные ступени. Стены
башни были густо усеяны пятиконечными звездами.
- Ну что я вам говорила! - рассмеялась Ольга. - Как есть коммуняки
собирались. Ночами здесь "Варшавянку" пели.
- На голове они, что ли, спьяну стояли? - Недоумевающе пожала плечами
Лерка.
И тут Эфа завелась.
- Как же, на голове. Совсем вы что ли? Это же пентакли перевернутые,
знаки сатанистов. А нарисованы кровью и хорошо еще, если животных. Здесь
мессы служили и не "Каховку" пели, а "Шан ечто", гимны их темные. Плохое
здесь место, пойдем отсюда скорей.
- Совсем чокнулась, - прошептала мне на ухо Ольга и сжала мою руку.
Дайанка, страхи которой с выходом на светлое место улетучились сами
собой и которой страсть как хотелось отомстить Эфе за свое недавнее
унижение, уперла руки в бока и громко рассмеялась.
- Ну, знаешь! Что ли, мы зря сюда ехали? Не хочешь лезть на крышу, сиди
здесь или езжай домой. Тебя здесь никто не держит. А насчет сатанистов, так
это у тебя с детства сдвиг, насколько я помню. Просто дети ветеранов здесь
играли, гуашью стены перемазали. Словом, хватит с меня этой фигни. Я
наверх. Кто со мной?
Эфа злобно глянула на нее, но промолчала. А вид отсюда и впрямь был
потрясающий. Главная площадь лежала совсем рядом, прямо за рекой,
просматриваясь, как на ладони. Мы разбрелись по крыше в разные стороны,
стараясь подобрать каждый для себя оптимальную точку обзора с самым
красивым пейзажем. Мне приглянулся вид на старые дома города, и, присев у
конька крыши, я задумался, глядя на удивительно синие купола далекой
церкви, о словах Эфы.
Странная она была девчонка, Эфа. Сильно отличалась от всех нас. Пройдя
через все мыслимые и немыслимые секты, посетив с дюжину гуру и эзотериков,
попробовав на вкус не одну магическую школу, она слыла в кругу знакомых
чем-то вроде ведуньи. Ходили слухи, а сама Эфа не отрицала и не
поддерживала, что она балуется черной магией. Впрочем, я и сам помнил, как
с полгода назад, вконец измучившись от доставшего ее поклонника, которому
не раз намекалось на безнадежность его посягательств, матерого задиристого
пэтэушника, с лицом неандертальца и таким же примерно интеллектом, когда он
совсем уж грубо стал приставать к ней, еще до того, как мы успели
вмешаться, Эфа оттолкнула его и, прочитав короткое заклинание, словно
ведьма из ужасника, наложила на него проклятье. Тогда над ней посмеялись
все, и сам ухажер тоже. А на следующий день, гуляя по Пешеходке, он как-то
так неловко оступился, что упал и серьезно повредил позвоночник. Не то,
чтобы все после этого стали сторониться Эфы, просто получилось так, что
застать ее можно было только в нашей компании. А еще Ольга по секрету
рассказывала, что когда он простыла и долго валялась с температурой под
сорок и распухшими гландами, Эфа, зашедшая ее навестить, положила ей руки
на голову и горло и за 20 минут температура спала, а горло прошло, так что
не потребовалось делать назначенных врачами уколов. Да, серьезная девчонка
была Эфа. И за друзей всегда стояла горой. А вот себя защитить не сумела.
И, когда цепляясь за гладкие листы железа, глядя на нас невидящими
глазами, она скользила по пологой крыше туда, где без перил обрывался дом
прямо вниз, кто знает, что она думала.
Я заорал в полный голос и прыгнул вслед за ней, стараясь достать хоть
руку и уже в воздухе понял, что не успеть, да и сам сейчас соскользну вслед
за ней. Где-то рядом пронзительно завизжала Ольга. Медленно, но все более и
более ускоряясь, я начал было катиться по крыше, но тут меня крепко
ухватили за штанину и движение приостановилось. Лерка говорила потом, что
Ольга за долю секунды покрыла разделявшие нас 15 метров и сумела удержать
меня за ногу, пока подоспевшие Дайанка и Никодим не втащили нас обоих
наверх. А потом мы все вместе стояли и бессильно смотрели, как в последнем
усилии взметнулись в воздух белые, почти прозрачные руки нашей подруги, в
последний раз попытались найти точку опоры тонкие пальцы, а через несколько
секунд снизу донесся до нас тяжелый звук удара.
Вот тогда-то мы и послышался мне в первый раз этот короткий, похожий на
лай смешок, залетевший откуда-то из глубины чердака...
Странно, что нас так быстро отпустили из отделения. Наскоро, словно для
проформы сняли показания - что уж мы могли им сказать? - записали
координаты. Вместе с бледным, нервно курящим сигарету капитаном, нестарым
еще, ну может, лет на десять старше нас, но уже с густой сединой в волосах,
тихо, бочком, прошли мимо сидящей в коридоре страшно вдруг постаревшей
эфиной мамы к выходу. И уже на пороге, зачем-то обернувшись, я увидел, что
он провожает нас долгим, странным взглядом, в котором мне бог весть почему
почудилось разведенное беспомощностью сочувствие. Сочувствие, словно он
прощался с нами. Навсегда прощался.
До метро мы шли молча, шли не глядя друг на друга, избегая встречаться
взглядами. Только тихонько всхлипывала прижавшаяся к плечу Никодима
Дайанка. Ох как нехорошо было у меня на душе. И думать ни о чем не
хотелось. Только добраться скорее до дома, нырнуть в постель и спать,
спать, спать без снов хоть до конца жизни.
Все мы жили в разных частях Города - я на юге, Ольга на востоке, Лерка,
Никодим и Дайанка ехали вместе. Лерке далеко было ехать, она жила за
городом, на последнюю электричку уже опоздала и, как всегда, решила
заночевать у Дайанки. Никодим, хоть и жил не совсем рядом и ближе ему было
ехать на автобусе, взялся их проводить. Доехав до кольца мы разделились.
Поэтому то, что произошло дальше я знаю только из скупых строк милицейского
рапорта и сбивчивого, невнятного рассказа Лерки.
Они решили сократить путь, поехали по новой, в этот самый день
открывшейся ветке. В другой раз, при иных обстоятельствах, наша компания не
приминула бы с шумным смехом прокатиться по еще пахнущим строительной пылью
станциям, пробежаться вдоль узеньких, новомодных "готических" колонн,
засмотреться на мозаичные потолки. Понятно, что всем сейчас было не до
того. С трудом успокоившаяся Дайанка прикорнула на плече подруги. Лерка,
врубив на полную громкость плеер, одновременно пыталась читать газету. В
вагоне, да и во всем поезде они были одни - до закрытия метро оставалось
чуть меньше 20 минут - как раз столько, чтобы успеть доехать до нужной им
станции. За одну остановку до нее Никодим вдруг поднялся и, сославшись на
то, что хочет подышать воздухом, пошел к выходу. Ему действительно было все
равно, откуда добираться до дома - жил он аккурат между станциями. Дайанка
сквозь сон что-то пробубнила ему вслед, он ответил, пообещал позвонить
наутро и вышел из состава.
Мы никогда не знали, что у него настолько серьезные проблемы с сердцем.
То ли он немножко стеснялся этого, то ли не хотел чтобы нам это мешало, но
факт остается фактом - в вагоне ему видимо стало плохо. Плохо
по-настоящему. Видимо, разом навалились все страхи дня. Сжимая незаметно
для девчонок коробочку нитроглицерина, он думал лишь о том, чтобы присесть
спокойно на скамейку где-нибудь на улице, спокойно отдышаться, дать отдых
бешено рвущемуся из груди сердцу.
Обернулся, прощаясь, махнул рукой и, на долю секунды задержавшись,
шагнул вперед, прямо в наполненный кипящей водой люк. Это была новая,
только что сданная в эксплуатацию станция. И люди здесь работали новые,
неопытные. А может и ветераны метрополитена, кто его знает. Но об этом люке
забыли. Просто забыли закрыть, не углядели, не захлопнули. Преступная
небрежность - так напишут в рапорте. Но все это будет потом. А пока зашлись
в крике за закрывшимися уже дверьми и отчаянно забарабанили в них, срывая
ручки стоп-кранов девчонки, заспешила к месту происшествия сонная дежурная
по станции, до смерти перепуганная тем, что ее лишат премии. Ах этот люк!
Небрежность, говорите? Конструкция его такова, что открытым быть он просто
не мог физически. А вот оказался. Что увидел ты, Никодим, за секунду до
рокового шага? Бывший спортсмен, неужели ты не сумел среагировать, прервать
начавшееся движение? Или может быть понял, что настала очередь одного из
нас, осознал это шестым, неведомым чувством и мужественно принял на себя
удар, заслоняя кого-то из нас собой. Ведь это было настолько в твоем духе,
друг мой. Мужественно шагнув, пытался защитить нас. Да только сумел ли?
Оценит ли это кто-нибудь? Помог ли ты нам, помог ли Дайанке, которая, уже
стоя на краю дымящейся пасти нашла в себе силы заглянуть внутрь и с тех пор
не сказала больше ни слова.
Мы стояли у ее койки - я, Ольга, Лерка. Непривычно резали глаза и
уродовали фигуры белые больничные халаты. Ритмично цокала капельница, и в
такт ей звенела за окном первая в этом году капель. Пришла весна - ранняя и
долгожданная и лучики жаркого солнца заглядывали нам в лица, удивляясь
безразличию и грусти молодых людей.
- Сколько она будет в таком состоянии, доктор? - спросил я, когда мы
спускались по лестнице. Он затянулся беломориной и на секунду затянул
паузу.
- Мы ведь ничего не знаем об этом состоянии, мягкие бахилы, надетые
поверх обуви, глушили звук шагов, рождая особый вид больничной тишины.
Тишины мертворожденной поступи. - Теперь мы хоть как-то поддерживаем в них
жизнь. Вернее пытаемся. Наверху у нас целая палата для тех, кто лежит в
коме больше года. Там есть и такие, кто не встает уже 25 лет. Представляете
- человек очнулся, а мир уже убежал вперед на четверть века. И сам он уже
не молодой симпатичный парень, а пожилой инвалид, обреченный весь остаток
жизни зависеть от других - мышцы-то атрофируются. И друзей и родных уже как
правило нет вокруг. Впрочем многие из комы выходят быстро. Ведь это лишь
защита, защита мозга от страшного потрясения. Они борются с ним внутри
себя, ведут бой, вновь и вновь проигрывая. А если побеждают - приходят в
себя. Вот почему важно, чтобы вокруг были близкие люди. Они слышат голоса и
это помогает им. А еще мы дарим им зверюшек - котят и щенков, - они ползают
по ним, вылизывают. Иногда это помогает.
Я не удержался от еще одного вопроса.
- Доктор... Вы сказали бой... Значит они видят сны?
Он устало отвел взгляд.
- Все они видят одно и то же - свою смерть.
Дорога из желтого кирпича неторопливо вилась и бежала все дальше и
дальше. Где-то там, впереди, я знал это наверняка, была маленькая дверца, в
которую заглянула как-то одна удивительно любопытная девочка. Зеленые
деревья Арденнского леса звенели надо мной своей непреходящей листвой, идти
было легко и свободно. Под ногами хрустели осколки старины Шалтая, а
откуда-то из-за спины доносилась песенка двух неудачливых конокрадов.
Пролетающие над дорогой мальчик и крошечная фея махнули мне рукой и я
улыбнулся им в ответ. Была глухая ночь, но солнце, как и положено, светило
вовсю. Я прилег на траву и расслабился.
Лань с грустными и чуть усталыми глазами, царственной походкой
пересекавшая поляну, вдруг заметила меня и резко остановилась.
- Что ты делаешь здесь? - спросила она меня слегка похожим на голос моей
первой учительницы бархатным контральто.
- Просто отдыхаю, лесная принцесса.
- Но здесь нельзя отдыхать! - голос ее был полон тревоги, - разве ты не
понимаешь? Они обязательно найдут тебя здесь! Скорее прочь отсюда!
- Они? Кто они? Не слишком обеспокоенный, я все-таки приподнялся на
локте.
Ноги ее тонули в ставшем внезапно бурым песке.
- Слишком поздно. Они уже здесь.
Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. С запада повеяло холодом.
Глаза лани налились кровью, в них отчетливо проступила сетка сосудов и
вдруг, с хлюпающим звуком они провалились вглубь черепа. Словно пожираемые
изнутри, таяли, ссыхаясь на глазах ее великолепные мышцы, пока совсем
недавно прекрасное животное не превратилось в обтянутый кожей скелет. Я
попытался вскочить, но обнаружил, что тело больше не принадлежит мне,
оставив в покое органы чувств, кто-то перерезал мне связи мозга с
двигательным центром. Сухая кожа лани листами пергамента падала на землю.
Нечеловеческим усилием воли я поднял глаза наверх. Потерявшие листву хищные
стволы деревьев с пронзительным стоном пригибались, образуя подобие арки.
Внезапно я понял, что солнца больше нет. Жуткие звуки не стихали.
Искажалась не только природа, казалось, меняется и бьется в агонии само
пространство. Деревья теперь стояли плотно сомкнутыми рядами слева и справа
от меня. И тут я понял где нахожусь, понял, откуда идет свет. Он шел из
башни, стоящей метрах в 10 от меня, выплескивался отвратительными клубами,
едкий, цвета прогнившей плоти. И сквозь него отчетливо проступали
перевернутые звезды. Кто-то еще был сейчас со мной на чердаке - я отчетливо
осознавал это. И этому кому-то я совсем не нравился. Где-то в стороне от
меня началось движение. Оно приближалось. И, как предрекала лань, бежать
было слишком поздно.
Звонок будильника заставил меня подскочить на кровати. Ничего себе,
маленький ночной кошмар! Что скажешь по этому поводу, дружище Зигги? Я
взглянул на часы. Чем дальше, тем удивительнее! Зачем это мне понадобилось
вчера ставить будильник на час дня? И неужели я и впрямь столько проспал?
Хорош гусь, нечего сказать.
Лениво прошлепав на кухню я уселся на стул. Пока варятся сосиски, можно
чуть-чуть вздремнуть. Совершенно не выспался за эти 12 часов! Видно и
правда - чем больше спишь, тем больше этого хочется. Глаза налились
свинцом, но тут под самым ухом зазвонил телефон. Два звонка. Пауза. Снова
звонки. Прозвонка. Значит свои.
- Привет.
- Это я, - голос Ольги принес воспоминание о пережитом. Черт, а я уже и
думать забыл. Тоже своего рода защита - кома души.
- Надо поговорить. Через 2 часа встречаемся у Элиса. Все. - короткие
гудки.
У памятника бородатому теоретику все мы оказались за полчаса до
намеченного времени. Даже Лерка. Нервно затягиваясь дешевой сигаретой -
стрельнула, не иначе - она, чуть истерично, сразу перешла к делу.
- Надо рвать когти из города. Не знаю, что происходит, всегда атеисткой
была, но сами все видите. У матери подруга есть в Саратове, всех нас
впишет. Поезд через пару часов.
- Никуда я не поеду, - сказала Ольга, - глупо все как-то.
Лерка бросила взгляд на меня.
Чего смотришь, буркнул я. Сама знаешь, я ее не оставлю.
- Козлы! - в голосе Лерки было полно злобы, будто она и в самом деле
ненавидела нас, - Кретины! Подохнуть хотите? Мало вам? Мало? Ну и сидите,
оставайтесь, ждите, а с меня хватит, хватит, понятно!
Цок! Цок! - Застучали каблучки по асфальту и стихли за углом.
Мы неловко молчали. Нервы ни к черту.
- Знаешь, мне сегодня очень нехороший сон приснился. - сказала Ольга.
Продолжения не последовало. Делиться подробностями ей явно не хотелось.
Я кивнул:
- Мне тоже.
Вот так. И сказать, похоже, больше нечего. Мы вошли в метро.
- Домой я ехать не могу. - Сказала Ольга. - Сегодня утром я очнулась в
ванной. - она закатала рукав и я увидел тугой бинт на правой руке.
- Представляешь, заходит мать в ванную, а там я - в одной руке бритва,
другая вот, сам видишь... И ничего не помню, ничегошеньки. Мать в слезы, в
крик, руку замотала, и давай меня по щекам хлестать. Она и раньше думала,
что мы в нашей компании то ли колемся, то ли таблетки глотаем, а сейчас и
вовсе в это поверила. Думает, что Ник, Эфа, Дайанка, ну, что они сами...
Как я утром...
Что я мог ей сказать, как утешить?
- Поехали ко мне. Ма уехала к знакомым на недельку. Поживешь пока в ее
комнате.
Уехала, как же! На скорой помощи уехала. Только Ольге я этого сейчас ни
за что не скажу. Вчера купил я свой любимый йогурт, открыть не успел,
приходит мать, за хлебом посылает, пока булочная не закрылась. Возвращаюсь,
а она ехидно так смеется - съела за меня баночку. Ругаться у меня
настроения не было - слишком много всего навалилось. А через два часа
пришлось звонить по 03. Острое отравление - такой диагноз. Ботулизм, или
что-то вроде. Вот тебе и здоровая пища. Это что же - повезло мне что ли?
Мы шли от метро к моему дому. Ждать автобус, толкаться в нем, не было ни
сил, ни желания, несмотря на получасовой, ожидающий нас путь. А погода,
которой не было никакого дела до мелких житейских проблем и неприятностей
людишек, радостно приветствовала весну. Тонкий ледок на проступающих
черными дырами лужах, вылезающая из-под снега прошлогодняя листва, перегуды
птиц. Так и хотелось и впрямь бросить все, выйти на трассу, остановить
первую же машину и махнуть куда глаза глядят от тревог и бед города. Лучик
солнца ласково поцеловал меня в щеку и глаз, слегка ослепив. Идти
оставалось всего ничего. И тут я резко остановился и изо всех сил дернул
Ольгу за рукав. Она недоуменно начала оборачиваться ко мне, когда огромная,
в рост человека сосулька, сорвавшаяся с крыши, словно как штык пропорола
асфальт, почти вертикально войдя в него в двух метрах от нас. Лавина мелких
осколков брызнула мне в лицо. Я успел таки вскинуть руку, но один особенно
острый осколок успел чиркнуть меня по щеке, одновременно обжигая болью и
холодом.
Ольга ничего не сказала. Но страх, недавно поселившейся в ее глазах,
немым вопросом смотрел на меня.
Даже если бы я и хотел улыбнуться, мне бы вряд ли это удалось - боль в
щеке мелко пульсировала и даже приоткрыть рот было больно.
Странное чувство, - произнес я не разжимая губ. - Мне на миг показалось,
будто кто-то проходит по моей могиле.
Ночь была по-весеннему ветреной. Сквозь уже расклеенные рамы тянуло
прохладой. Воздух врывался с легким почти на грани восприятия слышимым
свистом. Свернувшаяся в клубочек у ног кошка тихо посапывала, изредка мелко
вздрагивая и дергая ушами - всегда охотница, даже во сне. А мне вот не
спалось. И виной тому была даже не почти успокоившаяся боль в щеке. Что-то,
словно червь поселилось в моей душе, звало, гнало меня на улицу. Тихо,
чтобы не разбудить спящую в другой комнате Ольгу, я оделся, взял с книжной
полки спички и вышел за дверь. Идти далеко, но к утру обернусь. А там уже и
метро откроют. Заслоняя огонек спиной от ветра, я прикурил, глубоко
затянулся и только тут вспомнил - я же не курю.
Окна дома были ярко освещены - и это не смотря на пять часов утра.
Стряхивая пепел, я стоял, глядя наверх, как недавно смотрела Эфа. Странную
вещь заметил я - нигде в доме не было ни одной занавески. И сами рамы
выглядели так, будто их не красили с момента установки. И у меня возникло
ощущение, что кто-то там, там наверху, сейчас смотрит на меня и усмехается.
Смеешься, гад? Я поднял с земли тяжелый металлический прут. Сейчас я тебе
посмеюсь!
- Интересуетесь архитектурой? - послышался хрипловатый голос за моей
спиной. Черт! На охрану нарвался. Я медленно обернулся. Под аркой стоял
очень аккуратно одетый старичок в невероятно старомодных очках. Тьфу ты!
Нашел время для прогулок.
- В гости пришел, - бросил я, только чтобы отвязаться.
Ох как он удивился.
- В гос
...Закладка в соц.сетях
