Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...ни люозначили свою гражданскую позици, свое отношение к морали нашего
общества.
В.Сербиненко эту позицию вообще не затрагивает, как бы не замечает ее
- надеюсь, нет нужды обьяснять, почему такой метод суженного взгляда в
литературоведении не допустим. Как бы опасаясь, что затронуть тему
все-таки придется, он полностью игнорирует роман "Обитаемый остров",
антиутопию - то есть вещь, входящую в обьявленную им номенклатуру
произведений. Игнорирует не по недостатку места: его хватило на разбор
первой, ученической вещи Стругацких "Извне", и второй, тоже ученической -
"Страны багровых туч", и, как уже говорилось, на разгром "Стажеров". Так
вот, "Обитаемый остров" - роман-предупреждение, из той же семьи, что "Мы"
Замятина и "1984" Оруэлла. Там Стругацкие обратились к теме "дьявольского
насилия" над духом применительно к нашему обществу сталинских и отчасти
хрущевских и брежневских времен. Они изобразили мир одураченных людей, в
головы которых непрервно, круглые сутки (это не метафора) вбиваются
восхищение властями, ненависть к инакмыслящим, ненависть к другим странам.
Вбиваются отвратительные - прошу прощения за повторы - "внешние
общественные идеалы". Работа поставлена с дьявольским размахом и
изощренностью - именно по-дьявольски, другого слова не подберешь. Роман
этот чудом проскочил в набор - а может, и не чудом, а благодаря
несерьезному отношению властей к фантастике - литература-де второго сорта,
что с них взять?
В "Обитаемом острове" снова появляется делегат от Утопии в прошлое; в
истории, но не в древнюю, как было в "Трудно быть богом", а в наше время.
Он вступает в борьбу уже не со "зверским насилием" как Антон-Румата, а с
"дьявольским насилием", со "злом и ложью" (Вл.Соловьев) и уничтожает
систему оболванивания людей. Очень важная деталь: он делает это, зная, что
идет навстречу возможным опасным общественным последствиям - но идет,
ВОПРЕКИ "расчетливому практицизму" и "рационалистическому культу знания".
Его ведут милосердие и жалость, те же самые милосердие и жалость. Никак
нельзя было критику затрагивать этот роман - вынужденно бы он сам себя
опроверг.
Хотя - кто знает? Он не отказался от анализа "Улитки на склоне", еще
одной антиутопии Стругацких; обсудил ее моральные аспекты - добросовестно
и, надо добавить, проницательно. Но при том опят ни слова не сказал об
острейшей злободневной вещи сохранившей силу и сейчас, 24 года спустя
после написания. Ни слова о беспощдной пародии на бюрократию, о картинах
гибели природы, о призраке тирании, висящем над нами. Упущение вроде бы не
очень заметное, но оно дает критику возможность перепрыгнуть через логику.
Резюмируя главу об "Улитке...", он уверенно сообщает, что ее герой Кандид
не похож на героев других произведений, ибо он "не пожелал примкнуть к
"стажерам", не приемля их безоговорочное и фанатическое "служение"
будущему". Ну, мы разобрали, каковы они на самом деле, и вроде бы поняли,
что они ничему не служат "безоговорочно и фанатично" кроме добра, и что
все они - цитирую отзыв В.Сербиненко о Кандиде - стремятся "в меру своих
сил... помочь медленно ползущей улитке человеческого прогресса". Но их
нравственная и интеллектуальная самостоятельность заметны лишь тогда,
когда их не в эзоповом контексте инопланетной жизни, а в контексте земной
истории, ее сегодняшнего дня. Когда берем за начало отсчета "прошлое и
настоящее истории", как и предложил критик в первых абзацах своей статьи
(и сейчас же об этом забыл). Лишь тогда можно увидеть,что в самых
"розовых" своих вещах и фрагментах, даже в злосчастных "Стажерах",
Стругацкие не проповедуют "казарменный коммунизм" - в чем полуоткровенно
обвиняет их критик, - а отвергают его категорически. Они коммунисты по
убеждению, но видят коммунизм не сталинским или брежневским, не
идеологическим; не "внешним" по отношению к человеку, а "внутренним" -
свободным сообществом хорошо и умно воспитанных людей, доброжелательных,
добропомощных.
Поэтому их годами не публиковали; поэтому "Улитка..." едва проскочила
в печать - двумя разрозненными выпусками - и сейчас же подверглась
яростным атакам (заступился только "Новый мир" 1968 года). Поэтому "Гадкие
лебеди" оставались под запретом 20 лет, "Пикник на обочине" ждал книжной
обложки 8 (или 10) лет и вышел вначале искалеченным редакторами, и снова
был "закрыт" особым решением Госкомиздата... Больше 10 лет лежал "в столе"
"Град обреченный", "Обитаемый остров" искалечили при редактуре и так он
живет до сей поры. этот печальный перечень можно бы продолжить, но пора
вернуться к В.Сербиненко.
До сих пор обсуждалась первая часть его статьи, где он восстает
против рационалистического подхода к истории вообще и против
коммунистической утопии в частности. Сколь мне ни чужда такая позиция, я
могу ее понять. Беда его, как мне представляется, в том, что для него
"рационализм" и гуманность по определению взаимоисключающие понятия.
Стругацкие же полагают, что гуманность должна сочетаться с разумом, так же
как "вера и мечта" (В.Сербиненко). Посему критик и относится к писателям
как к своим идеологическим противникам, а в таком споре от подтасовок
очень трудно удержаться, ибо идеолог стремиться опорочить все идеи
противника и лишить его самого внутренней опоры. (На это свойство
идеологии 60 лет назад указал К.Маенхейм в работе "Идеология и утопия").
По "правилам" такой игры он во второй части статьи приписывает Стругацким
некий вариант своих собственных воззрений, чтобы разбить противника
окончательно.
Стругацкие обвиняются в искании магического чуда, волшебной всеобщей
панацеи. Иными словами - в "вере и мечте". Вопрос, как это сочетается с
"тотальной расчетливостью, критик улаживает с помощью нескольких
силлогизмов, которые я, прибегая к его же терминологии, назвал бы
магическими пассами. Шаг первый: шуточную сказку-памфлет "Понелельник
начинается в субботу" и очень злой памфлет "Сказку о тройке" критик
обьявляет мистическими произведениями - замечая при том, что "серьезные"
фантасты обладают отличным чувством юмора". (Крошечная, но показательная
деталь - каывычки у слова "серьезные". К чему они? Показать, что
Стругацкие не серьезные писатели? А чего ради тогда тратить на них
энергию и чернила?)
Кога я прочел пассаж о мистических сказках, то поначалу пожал плечами
и подумал, что серьезному - без кавычек - критику как-то неприлично не
знать азбучную истину: смех несовместен с черным, готическим напряжением
мистицизма, он всегда побеждает - на карнавале черт напяливает шутовской
колпак. Тут мне и напомнил, что речь идет не о литературе с ее законами, а
об идеологическом штурме с его обычным беззаконием, напомнили таким
высказыванием: "Жажда... чуда - это своего рода "несчастье"
рационалистического сознания". Подразумевается, что если герои сказок
рационалисты, мы обязаны принимать сказочные чудеса всерьез.
Но давайте всерьез разберемся, каков смысл метафоры: "несчастье
рационалистического сознания". Жажду чуда и ожидание чуда обычно считают
фундаментальной основой веры, религии - иррационального сознания вообще.
Надо ли понимать В. Сербиненко так что рационализм несчастным путем
переходит в религию? Подобную трактовку можно бы обсуждать; например, в
начале века много говорили о марксизме как религии (А.В.Луначарский и
другие). Но очередным ходом доказывается иное: рационализм провоцирует
"идеологи оккультного типа", "оккультный мистицизм", "теософию и
антропософию" - словом, скатывается к Елене Блаватской. Доказательства? А
очень просто: рационализм существует с античных времен - и "идеологии
окультного типа" с тех же времен; рационализм достигает расцвета в ХХ веке
- тут же появляются Блаватская и прочие.
Поставлена еще одна ловушка на простаков, устроенная известным уже
способом: обьективная информация утаена, зато дана подтасованная,
выставленная в нужном порядке. Дадим необходимые комментарии. Оккультизм
фундируется на ИРРАЦИОНАЛЬНОЙ вере, на той же почве, что и все
официальные, т.н. конфессиональные религии. Он - как бы ветвь религиозного
сознания, поэтому он постоянно возникал в умах, соперничая с
конфессиональными верованиями. Выводить его из рационализма просто наивно
- еще более наивно, чем христианство из самого оккультизма, что можно
сделать, следуя "логике" В.Сербиненко - мол, поскольку оккультисты
появились прежде христиан, то...
Но зачем критику понадобился оккультизм? Как мне кажется, чтобы
провести границу между своей "верой и мечтой" и верой в человека, так
заметной у Стругацких. Мистические верования вкладывают чудотворение в
руки человека (при помощи демонов), христианство утверждает чудо как
пререгативу Бога. Поэтому конфессиональные церкви отвергают оккультизм и
магию как оружия дьявола - такова догматическая сторона дела. Было бы
неумно, тем не менее, считать В.Сербиненко узким догматиком. Христианство
нового времени отвергает мистицизм по этическим причинам - о них писал в
своих работах - и эссе, и детективных рассказах - католик Г.К.Честертон.
Логическая цепочка примерно такая: христианство - основа европейской
этики; вера в магию уводит человека от этой истинной этики, заставляет
делать ложный нравственный выбор. В этом смысле магия - орудие дьявола.
Мы уже видели, что В.Сербиненко обвиняет Стругацких в пропаганде
жестокости, бесчеловечности и прочего. теперь нам дают понять, что они в
некотором роде служат дьяволу; не случайно в статье начинают мелькать
обороты: "дьявольская личина", "козни нечистой силы", "сатана собственной
персоной", "зверь" (эфемическое именование сатаны). Это не традиционный
метафорические обороты, а окончательная оценка, закономерно вытекающая из
полускрытой логики критика. Расчет его точен и безошибочен: пусть лишь
малое число читателей, разбирающихся в теологии, поймет его эллипсы. Для
штрокого читателя вокруг слова "оккультный" висит некая зловещая аура;
кое-кто, наверное, слышал, что масоны балуются такими вещами, что
древнееврейская каббала тут замешана - вот и заключит человек, что со
Стругацкими неладно... Обвинение в мистицизме или в вере в магию такого
действия бы не возымело, посему ударный термин: "оккультизм"...
В критической статье нельзя просто так взять и обвинить; выйти с
плакатом, как на митинге. Требуется связать обвинение с художественными
текстами, и это делается достаточно фундаментально. Западная "мистическая
фантастика" выливается в один бочонок с "научной" и перемешивается; затем
землянам, героям космической фантастики Стругацких приписывается роль
жестоких богов (то есть дьяволов); на последнем этапе космические
пришельцы Стругацких обьявляются дьяволами напрямую.
Оставим в стороне первую повесть Стругацких "Извне" и "Пикник на
обочине": в их анализе В.Сербиненко не пошел дальше туманных рассуждений о
"мистически-оккультной атмосфере"; отсылки к книге "За миллиард лет до
конца света" и к "Хромой судьбе", данные в этом разделе статьи, вообще не
относятся к теме. Обратимся к анализу "Гадких лебедей", решительно
доказательному, по замыслу критика.
Цитирую: " ...В "Гадких лебедях" пришельцы откликнулись на мольбы
вконец изуверившихся в собственных силах землян" - это первая фраза
разбора.
И это же - домысел чистой воды, ибо в "Гадких лебедях" нет ни
признака пришельцев, ни намека. Есть ИНТЕЛЛИГЕНТЫ; в терминах В.Сербиненко
я, возможно, назвал бы их рационалистами. Но насчет пришельцев не ошибется
ни один читатель: человеческая сущность "мокрецов" много раз и с
предельной ясностью подчеркнута в книге.
Подмена воистину шокирующая; цель ее очевидна - выстроить
последовательность: интеллигенты - рационалисты - дьяволы. С другой
стороны, добравшись до этого фокуса с текстом, я и предположил, что
главная цель В.Сербиненко - опорочить Стругацких в глазах миллионов
читателей "Нового мира".
Судите сами: "Гадкие лебеди" с 1966 по 1987 год были под абсолютным
запретом. За чтение и хранение книги в издании одиозного "Посева" можно
было поплатиться; читали ее единицы. В 1987 году ее дал рижский журнал
"Даугава", небольшими кусками во многих номерах, тиражем около 35000
экземпляров. Вопрос: какой процент читателей "Нового мира" мог прочесть
роман? Делим тиражи один на другой и получаем ДВА ПРОЦЕНТА - без учета
того, что "Новый мир" наверняка проходит через большее число рук, чем
"Даугава", и что основной тираж этого журнала оседает в Латвии. Еще
вопрос: как обязан поступать добросовестный критик в подобном случае?
Перед разгромом этики романа? Надеюсь, ответ ясен: дать короткий конспект
содержания.
Разумеется, В.Сербиненко этого не делать. Он уделяет книге сотню
строк, преисполненных экспрессии, не дающих даже приблизительной
информации о содержании, но "сокрушающих", как только что было сказано,
нравственное содержание книги.
"Этическому принадлежит существенный примат в содержании"
"конституитивном моменте" произведения, исал М.М.Бахтин. В.Сербиненко
манипулирует умами читателей, для которых содержание, то есть ЭТИКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ - тайна за семью печатями. Так поступали известные нам
критики, когда громили неизданного "Доктора Живаго". Там был нуль
процентов риска, здсь - полтора-два, сойдет ...
Попытаемся восполнить пробел. В "Гадких лебедях" переплетаются две
темы. Одна аллерогическая: в некой стране люди высочайшего творческого
накала становятся уродами, отвратительными на мид "мокрецами". Они
меняются и внутренне, они не нуждаются в земных радостях, зато умирают,
когда их лишают чтения. Их ненавидят и преследуют ура-патриоты и фашисты,
их заключают в особом сеттльменте - но военно-промышленный комплекс
эксплуатирует их творчество. Это тема трагедии интеллигенции, в разных
аспектах соприкасающихся с нашими реалиями. достаточно вспомнить об
институтах - "шарашках" Берии, о судьбах ученых, писателей, художников,
подвергнутых остракизму. Как бы в напоминание о таком аспекте темы,
Стругацкие поручили роль главного героя (и героя - наблюдателя) ссыльному
писателю Баневу, имевшему неосторожность поссориться с "господином
президентом". Последний очень похож на Хрущева, а сам Банев - на
В.Высоцкого.
Параллельная - нет, все-таки осноная тема - дети. Проклятая тема, уже
века терзающая мыслящих людей: как сделать, чтобы дети были лучше нас? Как
РАЗОРВАТЬ ЦЕПЬ, чтобы им не передавались наши заблуждения и наши пороки?
Тема действительно утопическая, в любой серьезной утопии она присутствует;
когда-то и Стругацкие дали свою модель разрешения - воспитание вне семьи.
Но это именно в утопическом будущем, когда создастся корпус достойных
воспитателей, а что делать сейчас, сегодня? Положиться на школу, которая
должна растить этих будущих воспиттелей? Но там тоже МЫ; Стругацкие
демонстрируют это одним штрихом: директор гимназии распутничает вместе с
господином бургомистром, и тот кричит ему: "Эй, гимназия, застегнуться
забыл!" - в смысле застегнуть брюки.. Так что делать? Положиться на веру и
церковь? Скоро 2000 лет от Рождества Христова - проклятый вопрос все
снимается. Но ведь невыносимо, выйдите на улицу, послушайте, как ти о чем
говорят наши дети; спросите, что они читают - по большинству ничего они не
читают... Нынешнее отественное безбожие виновато? Перечитайте вопль
Достоевского о детях, или всего Чехова - под сенью сорока сороков писал
и... Проблема мировая, на улицах протестантско - католического и
иудейского Нью-Йорка те же дети, что в Москве. Неужели мы должны ждать еще
века?!
Стругацкие не социологи и не проповедники - художники. Они не
предлагают панацей, а ставят нас перед проблемой, которая мучит их - если
судить по всему их творчеству - невыносимо. Они хотят, чтобы мы, читатели,
осознали важность проблемы и начали что-то делать, начав со своих детей.
Чтобы лучшие из нас меньше думали о радостях земных, оставили служение
техническому прогрессу и пошли служить детям, как делает их герой
космолетчик Жилин. Они не читают нам лекций, как поступил бы утопист, не
произносят проповедей. Они "просто" соединяют обе темы: могущественные
супер-интеллектуалы устраивают для детей отдельный мир, а сами умирают; ИХ
НАЗНАЧЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО.
В застойный омут нашего воображения Стругацкие бросают взрывчатку -
не идею, а образ: "мокрецы" уводят НАШИХ детей, дети идут за ними
радостно, и они правы, ибо мы иного не заслужил и... Они идут за теми, кто
лучше нас, чище, умнее, образованней. И может быть, невозможная
экстремальность такого образа заставит нас осознать отчаянность ситуации.
Это же страшно бесчеловечно - но Боже мой, как скверна должна быть наша
жизнь, чтобы умные и самоотверженные люди пошли на такое страшное
свершение... "Они ушли потому, что вы им стали окончательно неприятны...
Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами,
конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших
семей и вашего государства". Это говорит толпе несчастных родителей Голос;
слушайте его, и у вас захолонет сердце. Это - главное, потом вы поймете,
когда вернетесь из мира книги к своим детям.
И сделав все, чтобы мы поняли, Стругацкие дают нам еще один урок:
полагайтесь только на себя, не ждите панацеи, ибо УТОПИЧЕСКИЙ ВЫХОД
БЕСЧЕЛОВЕЧЕН. Писатель Банев, "другое я" Стругацких, говорит детя:
"Разрушить старый мир и на его костях построить новый - это очень старая
идея. И ни разу пока она еще не привела к желаемым результатам. То самое,
что в старом мире вызывает особенное желание беспощадно разрушать,
особенно легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости,
беспощадности, ...становится хозяином в новом мире и, в конечном итоге,
убивает смелых разрушителей... жестокостью жестокость не уничтожишь".
Об этом и не желает сообщать своим читателям В.Сербиненко. Неловко
выйдет: обьявляя свое кредо, он цитировал Вл.Соловьева: "... Тот, кто
подчиняется "внешнему общественному идеалу" и берет на себя право
"действовать и переделывать мир по-своему, такой человек, каковы бы ни
были его внешняя судьба и дела, по самому существу есть убийца: он
неизбежно будет насиловать и убивать других и сам неизбежно погибнет от
насилия".
Повременим, однако, с комментариями. Банев, как и Стругацкие, не
проповедник, а художник. Своей утопии у него не, он даже не прогрессист:
"Для меня прогресс - это движение к состоянию, когда не топчут и не
убивают", говорит он. Поэтому он сочувствует всем людям, кроме
ура-патриотов и фашистов. Он любопытен как негритенок - без этого он не
был бы выдающимся писателем. Его вердикту недостает решительности - на
первый взгляд; он вообще кажется непоследовательным в поведении: помогает
"мокрецам", которым не доверяет. На деле это понятно- его ведет творческая
любознательность, чувство справедливости и, как он сам говорит, "ирония и
жалость". Но в финале он решает твердо и окончательно. Пройдясь по новому
миру, построенному "мокрецами" для детей, он думает: "... Все это
прекрасно, но вот что, не забыть бы мне вернуться". Этим кончается книга.
Напомню, как обошелся с этим сюжетом - С ЭТИКОЙ Стругацких - критик.
В его изложении "мокрецы" - не мысляшие и самоотверженные люди, ученые, а
дьяволы. Они, эти "злые духи", реализуют "старую утопическую мечту о
чистых, юных строителях "нового мира" - которая, оказывается, "навязчиво
преследовала" Стругацких. Путем таких эволюций трагическая проблема
будущего, воплощенного в дтях, рекомендуется читателям как дьявольское
измышление, как "утопизм, в своих претензиях на будущее окончательно
теряющий человеческие черты". Перечитайте этот неуклюжий период - какая
отвратительная, сектанская злоба!..
Но в сторону эмоции. В.Сербиненко обманывает читателей еще и еще,
изображая Банева легкомысленным дурачком, уверяя нас, что он (Банев, не
критик) "путает зверя с мадонной", что жестокой сути происходящего он не
видит - то есть "новый мир" НИКЕМ В РОМАНЕ НЕ ОПРОТЕСТОВАН. Таким вот
образом критик дает себе право обьявить - не совсем в лоб, плавным
эллипсом - что Стругацкие взирают "на человечество как на досадную помеху,
еще более равнодушно и зло, чем это могли бы сделать сами
чужаки-пришельцы" Такая вот квинтессенция ОГОВОРА.
И как обычно, ни слова о гражданском накале "Гадких лебедей" о
зарисовках-предупреждениях, о зловещих, знакомых фигурах - куда более
зловещих, чем любые "мокрецы". Но умолчание иногда бывает опасно:
начинаешь сам забывать анализируемый текст. Критик не заметил, что
подхватил лексику персонажа, которого сам назвал
"фашистом-интеллектуалом", и вслед за ним презрительно окрестил Банева
"свободным художником"...
На этом кончим. По Стругацким выпущено еще порядчно дроби, но вся она
- или почти вся - из того же материала. Надеюсь, меня не заподозрят в том,
что я опротестовывал убеждения В.Сербиненко, его неприятие любой утопии.
Свобода совести превыше всего. Утопии воистину зарекомендовали себя не
лучшим образом - я имею в виду социальные утопии. Я писал только о том, о
чем писал - об атаке В.Сербиненко на умных и прекрасных писателей.
Уважаемый Сергей Павлович! Никоим образом не могу - и не пытаюсь -
диктовать Вам то или иное поведение. Но я убежден, что "Новый мир" должен
на своих страницах принести извенения Стругацким за статью В.Сербиненко.
От всего сердца Ваш
А.Зеркалов. (г.Ленинград) май 1989
Илана ГОМЕЛЬ
КОСТЬ В ГОРЛЕ
(Евреи и еврейство в западной фантастике)
Ничто так хорошо не описывает положение еврея в галуте [1], как
научная фантастика. "Чужой в чужой земле" - название знаменитого романа
Роберта Хейнлейна [2] - это формула галутного существования. Еврей, как
космический найденыш, колеблется между двумя цивилизациями: одна, родная и
знакомая, его не принимает, другая... но что он знает о другой? Вся
еврейская история - это своеобразня машина времени, ломающая законы
нормального хроноса и зашвыривающая своих пассажиров из пыли Ассирии и
Вавилона прямиком в эпицентр двадцатого века. Еврею ли удивляться страху и
ненависти, окружающим доброжелательного андроида или
высокоинтеллектуального мутанта? Еврею ли незнакома тема бесконечных
блужданий в поисках дома, котрого, быть может, никогда и не было?
Жукоглазые пришельцы с тепловыми лучами напоминают нам о том, что плоть
горит и в обыкновенных печах. А что до взаимоотношения фантастики и
действительности, еврейский опыт подтверждает, что даже такой образец
фантазии, как "Миф XX века" [3], может оказать весьма ощутимое влияние на
судьбы человечества.
При всем том еврейская НФ сравнительно редка. Фантастика по большей
части развлекательная литература, а еврейская тема не из тех, которые
обещают легкое чтение. Но есть и более глубокие причины к тому, что евреи
до последнего времени оставались на периферии нового жанра. Не принятые
его основателями, они не сразу обнаружили, что перед ними - зеркало, в
котором они видят себя глазами европейской культуры.
Генезис научной фантастики зависит от амбиций ее исследователей.
Солидный критик берет за отправную точку писателей античности Лукиана и
Аристофана и зачисляет в отцы НФ Томаса Мора, Сирано де Бержерака, Свифта
и Вольтера. Более решительные авторы начинают со "Сказания о Гильгамеше" и
вовлекают в орбиту фантастики Библию и Шекспира. Если критерием является
игра воображения, то эти критики правы. Но они подрубают сук, на котором
сидят: поскольку без воображения никакая литература невозможна, фантастика
растворяется в общем литературном процессе, и ее исследователи теряют хлеб
насущный.
На деле не нужна особая тонкость, чтобы почувствовать разницу между,
скажем, Сэлинджером и Брэдбери. Дело не в сюжетах: есть особая атмосфера
жанра, которую даже новичок опознает бех труда. В ней сливаются чудесное и
ужасающее. Фантастика живет на чуде, но питающий ее потайной источник -
это страх.
Брайан Алдисс [4], известный английский фантаст и критик, считает,
что НФ определяется не столько набором тем и сюжетов, сколько определенным
подходом к проблеме человека во Вселенной. Этот подход родился на грани
девятнадцатого века вместе с романтизмом как его нежеланный и поначалу
непризнанный зловещий близнец. "Черная тень романтизма" - так определялся
даже не жанр, а мирооощущение, из которого выросла НФ. Название ему -
готика.
Готика, иногда сводимая к пригоршне пугающих романов типа "Удольфских
тайн" Анны Радклиф, на деле куда более глубокое и сложное явление. Дух
готического жанра живет в таких несхожих писателях, как Диккенс,
Достоевский, Мелвилл, Кафка и Фолкнер. Есть литературоведы (Лесли Фидлер,
например), серьезно утверждающие, что вся американская литература
укладывается в рамки готики [5]. И если вспомнить непрерывную т
...Закладка в соц.сетях
